Лаплас проснулась с приятным ощущением того, что выспалась.

Уже несколько дней ей снятся одни и те же сны о том, как в деревню прибывают неизвестные целители, возвращающие здоровье её брату.

Палач всегда говорил, что настолько яркие сны несут в себе определённые знамения. Лаплас никогда не могла понять, что именно имел в виду Палач – учитывая его любовь вилять в ответах и говорить загадками, вряд ли он говорил о буквальных предсказаниях.

Теперь же, когда Палача больше не было, она точно не могла узнать что именно он хотел сказать.

Судя по положению Песен Создателя на небе, было уже за полдень. Лаплас проведала спящего брата, а после направилась в деревню. Хижина Палача, в которой они теперь жили, располагалась на удалении от селения, глубже в лесу. Насколько Лаплас знала, это было странное, но не редкое расположение. Куда чаще случалось так, что деревня закладывалась вокруг обиталища Палача или хотя бы рядом с ним, но её родители тоже были из похожего укотского поселения. Правда там Палач решил поселиться в пещере под горой.

Это племя в целом было странным. Никто никогда не видел Палачей без их запоминающихся нарядов – словно они и были этими шубами с причудливыми орнаментами. Редкое и радостное событие – увидеть пальцы или даже кисть Палача, показавшиеся из глубоких рукавов.

Однако все Палачи являлись самыми большими союзниками всего укотского народа. Они помогали им, оберегали и хранили. Если кто-то из слишком зазнавшихся людей прибывал в деревню с недобрыми намерениями – стоило Палачу лишь показаться на виду, как этот человек тут же разворачивался и уходил туда, откуда пришёл. Любую болезнь эти загадочные коротышки в шубах лечили за считанные дни и никогда не отказывали в убежище страждущим.

Однако были и пределы у их чудотворческих сил. Так, Палач, ученицей которого являлась Лаплас, не смог излечить её брата, как бы ни старался. За это он решил сам обучить сирот всему, что знал, понадеявшись, что Лаплас найдёт что-то такое, что не смог найти он сам.

А потом Палач исчез. Как и почти все Палачи в остальных деревнях. Оставшиеся встречались так редко, что во всём северном округе Триархии невозможно было найти ни одного.

Лаплас осталась без учителя и без того единственного, кто был способен облегчить болезнь её младшего брата. Однако Палач оставил после себя всё необходимое для самообучения Лаплас. Он научил её языку, на котором были написаны его собственные рукописи и научил собирать ингредиенты. Их разговоры были редкими, но полными иносказательной мудрости, пусть многое из этих разговоров Лаплас не понимала.

Когда она наконец дошла до деревни, там во всю кипела жизнь.

К ней сразу же подбежала ребятня, дожидавшаяся её тут с самого утра.

– Там чужой пришёл! – галдели они наперебой друг другу. – Не укот!

Как заменяющая Палача, Лаплас вынуждена была иметь дела со всеми, кто в деревне был незнакомцем. Успокоив детей и показав им один из излюбленных фокусов, заключающийся в прорастании цветка прямо на руке, Лаплас направилась к главному перекрёстку, где староста уже сидел и разговаривал с неизвестным человеком.

Староста был из тех самых традиционных укотов, выступавших за разделение по половому признаку. И пусть у традиционных укотов был матриархальный уклад, женщинам всё-таки разрешалось сливаться со шкурами только домашних или прочих мелких животных, пока у мужчин выбор ограничивался крупными хищниками или травоядными. Так, у Старосты чётко прослеживались волчьи черты, хотя из-за возраста можно было спутать его с укотом, который выбрал собачью шкуру.

Всё это ей рассказывал Палач. К тому моменту как Лаплас с братом оказались в деревне, староста уже был абсолютно не похож на себя прошлого, и он никак не отреагировал на выбор Лаплас в виде лисиной шкуры.

Так на мировоззрение старосты повлиял сам Палач. Лаплас не могла представить себе ничего, что могло бы поколебать систему ценностей традиционщиков, и не имела ни малейшего понятия, как Палач смог переубедить старосту.

Когда девушка подошла к этим двоим, староста махнул ей рукой в знак приветствия.

Сухонький старичок, некогда способный сравниться в скорости и ловкости с самыми быстрыми волками в этих лесах, направил свою трость на незнакомца.

– Приветствую, Палач. Я прибыл из Филат, – представился незнакомец сам.

Лаплас вспомнила, что это была деревня ниже по дороге, примерно в шести-семи часах пути пешком. Они с братом проходили через неё, задержавшись там на ночь. Их тогда приютила семья здешних землевладельцев, по фамилии, кажется, Хоук.

Образ одного из целителей из сна неожиданно всплыл перед глазами, заставив Лаплас запнуться.

– Рады видеть у нас. Что привело в Очаг? И как там Хоуки поживают?

Незнакомец был приятно удивлён.

– Вот уж не знал, что они так известны. Всё в порядке, живут, здравствуют, дожидаются сына с восточного фронта. А остановился я тут просто по пути, еду с товарами дальше, на север, у меня вон телега у корчмы стоит.

– Ждут сына? – удивилась Лаплас. – Когда я была у них последний раз… Лет десять назад это было? Или одиннадцать?

– Ага, – кивнул мужчина, оказавшийся торговцем. – Средненький их же сбежал из дома прямо перед Расхождением и в Стражу записался, с тех пор так дома и не появлялся, только письма и шлёт. Столько лет уж прошло…

– Средний… – Лаплас задумалась, но тут снова перед глазами всплыли незнакомые лица из сна, словно давая подсказку. – Дарриан что-ли?

– Да, точно, он, – поддакнул мужчина. – У меня дочь сейчас, примерно его возраста. В столице учится.

Лаплас неожиданно стало как-то не по себе. Она вспомнила этого парня, который на тот момент был возрастом примерно как сейчас её брат. Почему-то это лицо было достаточно ярким воспоминанием, чтобы оно сохранилось спустя столько лет в памяти.

А потом на неё словно снизошло прозрение. Она вспомнила свои сны. У одного из таинственных целителей было лицо Дарриана Хоука.

Всё ещё растерянная, Лаплас попрощалась со старостой и торговцем, оставив их болтать о своём, и направилась к подруге, жившей на окраине. По пути она всё пыталась понять, о чём ей пытались сказать сны.

Уж никак не ожидала она встретить что-то настолько давнее в своей повседневности, и чтобы оно так сильно влияло на её жизнь.

Подойдя к дому Риммы, укотки-вороны, Лаплас кое-как смогла прийти в себя.

– Привет, – распахнув дверь ещё до того, как Лаплас постучала, Римма жестом пригласила её внутрь.

Она была на несколько лет старше Лаплас, но вела себя почти столь же – если не более – ветрено. Сказать, с каким животным она сливалась в ходе ритуала, было сложно, ведь Римма любила носить тёмную мешковатую одежду, полностью скрывающую единственные признаки её укотской природы – редкое чёрное оперение в разных местах на теле. Больше всего его было на плечах, предплечьях и на лопатках, однако иногда перья встречались тут и там на пояснице, ногах и груди. Такие перья обычно безболезненно опадали и были светлее остальных, выделяясь на фоне смуглой кожи.

– С какими новостями? – спросила Римма, усадив Лаплас за стол и уже наливая чай. На её тонких губах застыла мягкая улыбка, глаза были полуприкрыты, и всё её лицо словно источало неиссякаемую материнскую заботу. Что было неудивительно – Римма была последовательницей Материнской церкви.

Лаплас на её фоне чувствовала себя натурально дикаркой: носила кое-как сшитые вместе обноски, вечно на её чрезмерно бледной коже сияли ссадины и синяки, пепельно серые волосы хранили полосы, казавшиеся грязью, но являющиеся последствием ритуала и рисунком на шерсти выбранной лисы, а сама она была худющая, словно не ела ничего неделями. Хуже неё выглядел только Кио, её младший брат.

– Помнишь те сны, о которых я рассказывала? – сказала наконец Лаплас.

– Помню. Случилось что?

– Я знаю, кто один из тех людей.

Римма на мгновение взглянула прямо в лицо Лаплас, а потом положила свою руку на её.

– И кто он?

– Сын Хоуков, семьи из Филат. Дарриан Хоук. Помню, он помогал мне следить за Кио, когда я останавливалась у них. Ему тогда было четыре года, а Дарриану что-то около пятнадцати.

Римма сразу вспомнила ту хрупкую девочку, которую увидела на дороге десять лет назад. Она была первой, кто нашла Лаплас и Кио, она же и привела их к Палачу.

– А ты знаешь, где он сейчас?

– Кажется, на войне. Которая на востоке, – это было глупое уточнение. Больше войн в Триархии и не велось.

Римма не ответила, лишь нахмурила взгляд.

– А кто тот второй человек, который с ним во сне был?

– Не знаю. Никто в голову не приходит.

Немного помолчали.

– Ладно, не стоит забивать этой ерундой голову… – сказала Римма, поднимаясь из-за стола.

– Нет. Я чувствую, что это важно.

Римма лишь пожала плечами:

– Ладно. Раз Палач так сказала. Что делать-то будешь?

– Пойду в Филаты, – сказала Лаплас после паузы.

– Ты с ума сошла? – взъерепенилась её подруга. – А Кио ты на кого оставишь?

Лаплас подняла голову и посмотрела уставшими глазами сперва на Римму, а потом куда-то в сторону, словно сквозь стены дома и лес.

– Он пойдет со мной, – наконец сказала она.

Римма ещё несколько секунд смотрела ошарашенными глазами на подругу, а потом тяжело вздохнула и села обратно за стол, обхватив голову руками.

– Он проснулся?

– Да. Ждёт меня. Он уже всё решил.

– Фиренцева кровь… – простонала Римма.

– Гад Забвения пусть и гад, но его дети всё ещё укоты, – нарочито строго продекламировала Лаплас, поднимаясь и направляясь на выход.

– Я пойду с тобой, – неожиданно выпалила Римма.

Лаплас остановилась в дверях, обернулась и посмотрела на подругу.

– Спасибо, – сказала она спустя пару секунд.

До обиталища Палача добрались в спешке. Кио уже ждал девушек, хоть едва и мог стоять на ногах.

Лаплас потрепала брата по его давно не стриженным светлым волосам и оставила его с Риммой, а сама начала собираться.

На всё про всё ушло чуть меньше получаса. Всё из-за того, что в процессе Лаплас вдруг кольнуло ощущение потери, и та решила забрать с собой и самые важные записи её учителя.

Она так и не смогла объяснить для себя, чем была вызвана такая нужда.

Когда все трое вернулись назад в деревню, они застали проходящий через Очаг небольшой караван торговцев и исследователей. Были здесь и обычные уже для всех последователи Бога-Странника и даже один верующий в Хранителя Порогов, который и вёл караван.

Лаплас, Римма и Кио нашли человека, который согласился их подвезти, и до Филат они доезжали в повозке, полной товаров с земель Сатура.

В той же самой повозке ехал ещё один человек, незнакомый юноша лет двадцати на вид, вечно улыбающийся, с длинными тёмными волосами и глубокими карими глазами. На его лице будто навечно застыло умиротворённое выражение лица, а от него самого так и разило дружелюбием.

– Куда путь держите? – спросил он, когда они выехали из Очага.

– Филаты, – ответила Римма.

– Интересно. У меня там живут знакомые. Думал, останавливаться или нет. Похоже, это знак…

Лаплас едва заметно дёрнулась. Очень много за сегодня всего, что связано с этой деревней. Палач учил её доверять чутью.

– Меня зовут Дункан. Я исследователь Первого и Второго Расхождений. Возвращаюсь из вольной экспедиции.

– Римма.

– Лаплас, ученица Палача, а это мой брат, Кио.

Дункан проигнорировал её слова и сосредоточил взгляд полуприкрытых глаз на Кио. Тот поёжился от такого пристального внимания.

– Слабость, болезненность, хрупкость, странный магический талант, повышенное чувство к магии. Склонность к замкнутости, острый ум, наблюдательность, нелюдимость, пессимистичность и депрессивные настроения. И… – только Кио смог заметить, как Дункан подмигнул ему, обрывая собственные слова. – Симптомы проклятия Безликого, однако отсутствует бледность кожи, а также на месте нормальный цвет глаз, нет светобоязни.

Дункан поднял взгляд на Лаплас, которая не могла понять, как расценивать эту тираду.

– Теперь я понимаю, почему Палач выбрал вас. Удивительно, никогда не встречал кого-то, в ком бы так сильно проявлялась кровь Фиренца.

– Откуда ты знаешь? – спросила Римма.

– Вы, укоты, не так уж и сильно огораживаете посторонних от своих внутренних дел, как вам кажется. Я общался не с одним Палачом и знаю, возможно, не меньше вашего.

Дункан снова посмотрел на Кио, но на это раз место научного интереса заняла обеспокоенность.

– Вам бы найти Аркана. Потомки Фиренца сильно связаны с судьбой, так что я посоветовал бы обратиться к Колесу.

– Арканы? Ты так спокойно говоришь о них, как будто видишь каждый день, – сказала Лаплас, держа Кио за руку.

– Встретить Колесо проще некуда. Каждый человек в своей жизни хотя бы раз видел его вживую, – Дункан вздохнул и полез куда-то во внутренний карман за записной книжкой.

– Кстати, ты сказал, что возвращаешься из экспедиции, но что-то не видно, чтобы у тебя с собой хоть что-то было из вещей, – заметила Римма.

– О, совсем забыл, – ответил Дункан, перелистывая свою книжку. – Я колдун. Может, вы слышали о Тилорне? Я его ученик и последователь. Весь мой багаж я перевожу внутри себя, таково спириформное искусство.

Наконец, Дункан остановился на одной из страниц книжки.

– Так вот. Симптоматику у потомков Гада Забвения можно облегчить, но это под силу только Арканам или очень могущественным магам из смежных областей, причем пациент должен доверять тому, кто его лечит, что в случае Арканов мало возможно.

– Почему? – спросила Лаплас.

Дункан посмотрел на неё и немного помолчал.

– Трудно доверять подобным сущностям. Поймёте, когда встретите кого-то из них. Ещё и Аркан должен подходить к тому, какие именно симптомы имеют наиболее острое проявление. Вам, если можно так сказать, повезло, но мой учитель знал одного из вашего племени с такой же проблемой, и ему мог помочь только Мир, а как вы знаете, последний Мир… С другой стороны, всегда можно обратиться к Дьяволу. Но не сомневаюсь, что Палач рассказывал, чем это может обернуться.

Остаток пути прошёл за редкими беседами о всяком, однако Лаплас до самого вечера была начеку. Пока Дункан рассказывал обо всём этом, Кио незаметно шепнул ей одну вещь, после которой ученице Палача стало как-то неспокойно.

А ведь всё, что сказал её брат, был лишь вопрос: «зачем ему называться колдуном, если он на самом деле маг?»