Харан и Смычок покидали укрепления у южных ворот в плохом расположении духа.

Не помогало и никуда не исчезающее ощущение смотрящих на них отовсюду глаз. Впрочем, не то чтобы они не привыкли. И не то чтобы за ними правда никто не наблюдал.

Покинуть её поле зрения было тяжко, а находясь в городе деться от её взора было вовсе некуда. И если дела, которые обсуждали братья, почти не касались её и поэтому никакого внимания она им не уделяла, то теперь весь её фокус был направлен только на них.

Она звала себя бандораи. Точнее не она, а её подчинённые. Себя же она так назвала лишь единожды, вернувшись из экспедиции.

Исходя из слов тех, кто лишился рассудка достаточно для работы с ней, это слово означало кого-то вроде друидов, известных ещё со времён Ютона. В её же случае суть бандораи заключалась не в работе с природой – её сферой власти были души.

Она поняла это слишком буквально.

Вот и сейчас братья шагали сквозь едва заметную – только для Смычка – дымку, заполонившую воздух всего городка. Если на Харана давило одно только ощущение слежки и присутствия, то Смычок испытывал совершенно иные эмоции от того, что ему приходилось шагать внутри чужого Тела Духа. Эти ощущения он не мог сравнить ни с чем – разве что дышать этим он мог сравнить с попыткой вдохнуть ледяное облако, полностью состоящее из миллиардов ледяных игл, каждая меньше человеческого волоса. И это только дыхание.

Тем не менее, бандораи никогда не нарушала традиций. Она бы не заговорила с этими двумя пока они не появились бы прямо перед ней вживую. Тело Сердца для неё было также важно, как и Тело Духа.

– Имма Лода, – воскликнул Смычок, останавливаясь перед каменными ступеньками, ведущими ко входу в обычное поместье. Вместе с тем он сделал небольшой поклон, склонив голову, и четырьмя пальцами, сжатыми вместе, коснулся верхней части груди. Затем он направил руку со сжатыми пальцами по широкой дуге куда-то вперёд, в конце-концов возвращая руку на место.

Харан второй раз в жизни видел, как один архи приветствовал другого. Он даже понятия не имел, откуда взялось такое приветствие.

Однако он не выказал ни единого признака удивления, когда после жеста Смычка на предпоследней ступеньке из воздуха стали проступать очертания человеческого силуэта. Черты были слишком андрогинными, чтобы с точностью говорить о половой принадлежности человека на лестнице.

Как только обезличенный силуэт сформировался, на нём сразу же стала появляться одежда, скрывая и так не появившиеся человеческие черты.

Голову фигуры венчал сложный серебряный нимб, ощетинившийся длинными острыми шипами, напоминающими застывшие лучи холодной звезды. Лицо полностью скрывала филигранная металлическая маска с узором, имитирующим переплетение вен, оставляя лишь темные провалы пустых глазниц. Плечи укрывали массивные наплечники, сложенные из металлических пластин наподобие оперения хищной птицы, из-под которых водопадом струились тонкие цепочки из чего-то, напоминающего серебро. Грудь и торс были закованы в тяжелую, многослойную сеть из бесконечных серебряных цепей разного калибра, создающих подобие хаотичной кольчуги, которая, впрочем, не имела никаких защитных функций. Талию перехватывал широкий ремень с люверсами и массивной бляхой в виде черепа, скрепляющий этот звенящий доспех поверх угольно-черного одеяния с широкими, расклешенными рукавами.

Щёлкнув вороненой сталью латных перчаток, скрывающих кисти рук и часть предплечья под рукавами одеяния, фигура ответила Смычку точно таким же жестом. Несмотря на пафос и всю эту работу на публику, в прямом столкновении Смычок всё ещё был сильнее – это заслуживало уважения.

– В прошлый раз, когда мы виделись, ты была лишь в роскошном чёрном платье.

– Оно и сейчас на мне, Ллойд, – раздался голос, тихий и полностью соответствующий внешнему виду властный, вкрадчивый и словно наполненный разом сотней других голосов. Но больше остальных в этом переплетении звуков выделялся такой же андрогинный и лишённый какой-то выраженной характеристики, словно обезличенный.

Только после пары секунд раздумий о том, кто скрывается под одеждой, не имеющей ни единого крохотного открытого участка, Харан осознал, что бандораи назвала Смычка по имени. В какой-то мере ожидаемо, но он всё равно вздрогнул.

Смычок же лишь удивлённо вскинул бровь и оценивающе оглядел поместье, которое принадлежало ей и её группе.

– Неплохо устроились. Надо полагать, ты знаешь причину по которой мы пришли?

Мрачная фигура с десяток секунд молча пялилась в глаза Смычка, пока вдруг резко не перевела взгляд на Харана, уставившись уже на него.

– Почему твой брат молчит, Ллойд? – сказала она, не сводя с Харана взгляда. – Мне казалось в вашем замысле он исполняет ведущую роль и роль козла отпущения.

Смычок скривился, а Харан лишь усмехнулся. Даже если его брат говорил обратное, Харан знал, что в случае провала все проблемы свесят именно на него, рядового вершителя.

К счастью, Смычок никогда и не пытался обелить себя. Именно за прямоту Харан и был готов сотрудничать с ним.

– Как тебя зовут? – наконец спросил Харан.

– Невежливо спрашивать такое у дамы, – усмехнулась она.

– Моя работа – быть невежливым.

– И грубым? – ахнула бандораи.

– И грубым.

– Это мне нравится. Ллойд, почему ты не познакомил нас раньше?

Смычок лишь сплюнул в сторону и недовольно пробубнил:

– Боялся за братишку. И до сих пор боюсь.

Харану на мгновение показалось, словно металлическая маска на лице изогнулась в подобии полуулыбки, но стоило ему обратить на это внимание, как иллюзия рассеялась. Зато его взгляд не остался незамеченным.

Сотни мелких подвесок из серебра в форме колеса перекликнулись мелодичным звоном, когда руководитель исследовательского отдела Архата развернулась на месте и посмотрела на братьев из-за плеча.

– Чего стоим? Обсудим всё внутри.

И стоило Харану сделать первый шаг, как он застыл на месте. Бандораи вместо обычной ходьбы просто испарилась и материализовалась в другом месте – ровно на расстоянии одного шага.

Телепортация для магов души была сродни главному антиподу в магическом искусстве. Некой вершиной их карьеры. Каждый из архи стремился к своему способу закрыть эту неловкую брешь. Кому-то хватало просто научиться быстрому перемещению в пространстве – стать духом, обучиться другой магии и ещё множество других способов.

Смычок, к примеру, избрал один из рискованных способов – поместил по всему миру сотни Слепков своего Тела Сердца или чего-то ещё, что он мог бы использовать как сосуд для души. Статус архи позволял ему потребовать такой сосуд в каждом отделении Архата и в каждом мелком отделении, но он не особо злоупотреблял своим правом. После этого он мог просто развоплотиться и стать духом, а точнее стабильной его формой теряя плоть и становясь душой. После этого его перемещение было сродни вездесущности – в рамках мест, где для него были сосуды. Не совсем телепортация, однако в форме духа он мог пересечь весь континент за полминуты, а расстояние между этим городом и Бенефитом он мог преодолеть и вовсе за считанные мгновения.

Однако бандораи? То, что показала она, было сродни идеалу, за которым так гнались все архи. Харан понятия не имел, как работает её волшебство, ведь он не был магом, но подозревал, что Смычок невероятно завидует. А ещё он подозревал, что его брат ни за что не сможет достичь подобного.

А бандораи телепортировалась каждый шаг. Каждый. Шаг. Для неё это было сродни дыханию.

Когда их троица вошла в центральное здание, к бандораи сразу же подбежал какой-то юнец, держащий толстую тетрадь и несколько мелких бумажек, исписанных от руки.

– Вы просили напомнить ещё утром, – сказал он буднично, игнорируя незнакомцев. – Зал готов, Зевран всё ещё скитается по пустыне, а книга пишется. Но нужна ваша консультация. Алхимики бунтуют…

– Я понял. Спасибо. Иди.

От Харана не ускользнуло её обращение к себе в мужском роде. Что-то такое он и подозревал, не сумев выделить чёткой половой принадлежности ни в единой черте бандораи.

Следующая минута, за которую ещё с десяток подчинённых подходили к ней с какими-то делами, полностью убедила Харана в его догадках. Каждый первый обращался к руководителю, используя разный род. Словно не могли договориться между собой, какого пола их начальник.

И тем не менее, Харан никак не мог понять, о каком таком безумии вечно говорил его брат. Не считая призрачных глаз, неотступно следящих за каждым их шагом. Как только Харан замечал один такой периферийным зрением он тут же пытался разглядеть его получше, но те вечно ускользали.

Ещё зачастую сбивали неожиданные пропажи их сопровождающей, когда она мигала вспышкой света и появлялась разом в нескольких комнатах вокруг – и непонятно было, зачем. Указаний она не раздавала, работу не проверяла, а возвращалась назад всего через мгновение.

Наконец, так долго тянущаяся минута закончилась, когда они втроём поднялись на второй этаж и остановились перед её кабинетом.

– У меня много имён, – неожиданно заговорила она, остановившись перед дверями. – Какое ты хочешь услышать?

Харан и Смычок переглянулись, и первый пожал плечами.

– Любимое?

– Кайрос, – хмыкнула она. – А твоё?

Харан опешил от этого вопроса, но принял правила игры.

– Мальсбет.

– Мясник востока? Удивлена. Ожидала другой выбор. Неучтённый фактор. Можешь звать меня Долорес.

– На этот раз это имя хотя бы тебе принадлежит?

Харан почувствовал серьёзный удар локтём в бок. Повернув голову, он на секунду увидел прямо перед лицом металлическую маску с чёрными как ночь глазницами, больше напоминающими ткань вместо глаз, но тут же наваждение пропало и он увидел недовольного брата перед собой.

– А почему ты так уверен, что Кайрос не моё имя? – прозвучал холодный вопрос.

– Я наслышан о третьей Руке, – сказал он, не отводя взгляда от Смычка, выражение лица которого становилось всё более и более непонятным. – Ты не очень на неё… него похожа.

Она лишь усмехнулась и развернулась к братьям. В её латной перчатке из воздуха соткалась светящаяся холодным бледным светом рукоять полуторного меча, украшенная всё тем же узором, что и маска на её лице, однако из-за природы рукояти разглядеть этот узор было чрезвычайно сложно.

А затем из гарды, словно какое-то растение, стал медленно подниматься такой же клинок из чистого света. Долорес – или Кайрос – выставила руку в сторону и воткнула меч в пол, встав полубоком и чутка наклонив голову вбок, как собака.

А затем весь свет, окружавший её фигуру, исчез, оставив её в полной тьме. Не было видно ничего, кроме абсолютной всепоглощающей тьмы очертаний её силуэта и духовного меча, который теперь точно также светился тьмой. Что было забавно, ведь свет, как казалось, он наоборот, пожирал.

Харан потерял дар речи. Перед глазами, словно вживую, встала известная во всей Триархии фреска, изображавшая Руки империи. Точнее, видел перед собой он только одну из Рук.

Третья по счёту, вечно изображается лишь как силуэт из света и на фресках не имеет внешности. Гендерно нейтральное имя, абсолютная неизвестность в народе, полная отчуждённость от публичных событий – сама неизвестность. Кайрос.

Теперь он верил. Стоять перед живой легендой и иметь шанс с ней пообщаться – одна из давно забытых детских мечт. Такой же мечтой обладал, наверное, каждый ребёнок в империи.

От мыслей Харана прервали громкие редкие хлопки. Он покосился на брата, который громогласно хлопал в ладоши и скверно ухмылялся.

– Молодец, показала представление, охмурила ему голову. Теперь, может, вернёмся к работе?

Тьма, окутавшая Кайрос, рассеялась в один миг и на место вернулась не менее устрашающая фигура руководителя исследовательского отдела.

– Умеешь ты всё испортить, Ллойд. Я ведь тоже люблю покрасоваться, – Харану показалось, что ещё немного, и она затопает ножкой совсем как капризный ребёнок. – Нечасто, знаешь, выдаётся такой шанс.

– Столько пафоса, и ради чего? – продолжал Смычок. – Вам повезло, что к титулу Руки не допускают магов. Да чтоб вас, я один стою всей первой тройки!

– Магия – скучно. Но полезно, – Кайрос ещё немного покрутила в руках меч, после чего тот испарился, словно его никогда и не было. – А ты всё так и не умеешь создавать клинок души, Ллойд. А я уже даже модифицировал эту схему!

– В честном бою я всё ещё имею превосходство. У тебя не будет и шанса на сближение, – мрачно прошипел Смычок.

Кайрос ещё некоторое время молча пялилась на братьев, а потом неожиданно произнесла без каких либо эмоций в голосе, вернув прежний настрой:

– Хорошо. Займёмся делом. Нам нужно успеть обсудить всё. А слушанье уже вечером. Пройдёмте в Зал. Мой кабинет слишком мал для приёма гостей.