Этот знак они видели тысячу раз.

Ночное шоссе, стрела дороги. За рулем — Коко. На пассажирском — он сам. Белые буквы на знаке, выхваченные светом фар: «СЪЕЗД».

Каждый раз, когда впереди всплывал этот знак, Коко вцеплялась в руль и бросала на него тревожный взгляд. И каждый раз Тада Банри выдавал одно и то же:

— Давай, держись. Не сворачивай.

Коко кивала, выдыхая «угу», и снова пялилась в темноту. Машина летела по автостраде. Банри казалось — они повторяют этот ритуал миллион лет.

И снова — вдалеке загорается знак. «СЪЕЗД». Три буквы в ночи. Коко смотрит на него — измученно, грустно, с глазами, полными страха.

(А может, слово адресовано мне?)

Мысль пришла впервые, хотя повторяли они это уже несчетное количество раз.

Может, мне пора сворачивать?

— Э?

В следующее мгновение он стоит на влажной от летнего зноя дороге. Рядом море — где-то шумят волны.

Машина с Коко за рулем высадила его одного и укатила в темноту.

(Что делать?)

Он провожает красные огоньки фар. У Коко права, водит она хорошо, справится и одна. Проблема в том, кого оставили.

Банри замер. И вдруг заметил у ног железную деталь.

Поднял. Похолодел.

Педаль тормоза. Сломанная, вырванная с корнем.

Если её нет, значит, Коко…

Он резко обернулся туда, куда уехала машина. Впереди — крутой поворот. Бетонный отбойник. А за ним — обрыв. Рванул вперед, пытаясь закричать, но…

(Как же те слова?!)

«××××!»

Вспомнить — не могу.

Как так? Не могу. Не могу!

Рот приоткрыт, голоса нет. Руки беспомощно повисли.

И в этот миг…

Из темноты донесся чудовищный грохот — следом несколько ударов, жаркий ветер, взрыв.

В небо ударил оранжевый столб пламени — прямо оттуда, где рухнула машина. Тысячи искр взлетели вверх. Сверкая, бесшумно, они падали на голову Банри.

Не хотел верить, что это — всё, что осталось от Коко.

Раскинул руки, пытаясь поймать падающий свет. Но огоньки проскальзывали сквозь пальцы, обжигали, гасли, исчезали.

Что же делать, что же делать, что же делать?!

— А-а… а…

Он резко вдохнул и открыл глаза.

В комнате темно.

Сон.

Банри глянул на будильник. Четыре утра с хвостиком. Когда смотрел в последний раз — 3:40. Значит, несмотря на бессонницу, всё же провалился в двадцатиминутное забытье.

Вытер липкий пот со лба. Потрогал грудь — сердце всё еще отбивает неприятную дробь.

Повернулся, уткнулся лицом в подушку и снова закрыл глаза.

Казалось, за веками всё еще стоял столб пламени.

Банри замер, не дыша, пока воспоминания о коротком кошмаре не рассеялись, как туман.

***

Он вошел в вестибюль спортивного центра — их обычное место репетиций. Сразу справа — вахта. Постучал, поздоровался с охранником, представился: «Общество изучения японских фестивалей “Омакэн”», и попросил ключ от зала.

Один спустился по лестнице в тихое, пустое здание. Тяжелая железная дверь — прищемить палец, мало не покажется. Как-то Янагисава сказал, глядя на неё: «Прямо как в “Бездне”». «Что именно?» — спросил тогда Банри. «Ты не смотрел? Тогда обязательно глянь ту сцену», — загадочно ответил тот. Банри так и не узнал, что за «сцена из Бездны».

Внутри — хоть глаз выколи. Нашарил выключатель у стены, щелкнул.

Разом вспыхнул свет.

Твердый, покрытый защитным слоем пол. Дальняя стена — сплошное зеркало. Резкий свет ударил в глаза.

В тишине пустого зала даже собственные шаги и дыхание отдавались гулким эхом. Он включил кондиционер — и только тогда равномерный гул вытяжки заглушил ощущение полного одиночества.

Банри скинул рюкзак в углу у входа и начал переодеваться.

Обычно он переодевался в мужском туалете — тут и «Гиганты» могут увидеть. Но сегодня он знал: никого не будет еще какое-то время. Глянул на настенные часы: крупные черные стрелки показывали 15:02.

Зал арендуют только по часам. Сегодня у них «поздняя» версия тренировки — всегда с 15:00. Но третья пара заканчивается в 15:00, так что с учетом дороги и переодевания, обычно все собирались к 15:20. Даже если пары нет, никто не приходит ровно к трем, зная, что никого нет и тренироваться всё равно не с кем. Для «ранней» версии арендуют с полудня — тогда можно пообедать вместе, устроив совещание прямо на полу.

15:03.

При «позднем» варианте никто не придет раньше, чем через десять минут.

Банри переоделся в тренировочный костюм, кое-как сложил легкий пуховик, футболку с длинным рукавом и джинсы. Снял носки, сел, сложив босые ступни вместе, по-турецки. Начал ритмично трясти коленями вверх-вниз, разогревая затекшие суставы.

Он пришел первым не только потому, что теперь в обязанности первогодки входило прийти пораньше, открыть зал и включить отопление для сэмпаев.

Ему нужно собраться с мыслями.

Всё — из рук вон плохо. Сам себя он мог назвать только безнадежным. Крутя ступню, Банри заметил, что задержал дыхание. Сделал глубокий вдох.

Пары — с первой по третью, включая обязательные предметы. Но он не смог встать с утра. Он проснулся. Вернее, почти не спал. Знал: пора вставать. Но тело не слушалось.

Ни «Рокки», ни Eye of the Tiger не работали. Он даже не мог думать. Просто лежал под истошный вопль будильника, словно привязанный к постели. Не мог подняться — слишком тяжелое тело.

А в глубине души — черная, тихая гладь. Туда не проникал свет, не падал камень. Даже ряби не было. Сплошная тупая, глубокая, бесцветная, невыносимо тяжелая жижа, готовая перелиться через край.

Друзья писали ему и вчера, и сегодня — много раз. Наверное, волновались, что он не появляется на лекциях.

Вчера он так и не смог заставить себя пойти на пары и ушел домой еще до большой перемены. Янагисава волновался, хотел вечером зайти проведать. Но Банри не хотел показывать свое жалкое состояние и тем более навязываться. Он отказался. А потом даже не поел — просто лежал и смотрел на темную воду внутри себя.

Просто разбитое сердце.

В конце концов, всего лишь оно. Одна из тех печалей, которых не избежать ни одному человеку. Часть жизни. Он всё понимал. Соседка как-то сказала ему об этом.

Он и сам хотел бы перестать убиваться — бесполезно. Но сил не было.

С другой стороны — странное дело: обиды от того, что его бросили, сожалений, ненависти к себе — ничего подобного. По идее, они «должны» появиться. Но только собственные мысли — что они «должны» — болтались на поверхности, как пустые спасательные круги.

То же самое — с ожогом на правой руке.

Выглядело ужасно: волдырь лопнул, кожа слезла. Должно быть очень больно. И наверное, так и есть. Но боль казалась чужой. Словно заморозил поверхность, или между ним и миром проложили тонкую пленку, или трогаешь онемевшее место…

Что это за чувство?

Правда ли это происходит с ним?

Где он на самом деле?

Где это «где»?

В бездонной бессонной ночи Банри попытался понять, где он есть. И вдруг ему показалось, что он видит. Может, просто сон — поверхностный, чуткий. Но в мире, который он вдруг оглядел, — полная, осязаемая уверенность: это реальность.

Мир, где он просто смотрит на черную гладь собственной души, — темен. Тих. Холоден до дрожи. Он словно потерял голос — позвать, попросить о помощи. Не мог даже плакать.

До этого Банри был жалким парнем, который ревел, когда не хотел показывать слабость, и сам себя за это ненавидел. Но теперь ему казалось: даже до этой ненависти не дотянуться. А если и дотронешься — ничего не почувствуешь. Та самая пленка слишком далеко разделила «здесь» и «там».

И всё же сегодня, сейчас — он здесь.

Третий час дня, и он в репетиционном зале. Хотя на лекции не пошел — переоделся, разминается.

Потому что получил два письма от Линды.

Линда не стала спрашивать, что случилось с Банри на днях. Он и сам не понимал, что у неё на уме. Первое пришло около полудня: «Где ты? На тренировку придешь?»

Он, наверное, с минуту тупо смотрел в экран. Сможет пойти? Нет? Хочет? Не хочет? Он и сам не знал. Сколько ни вглядывайся в сообщение, лежа на кровати — оцепеневший мозг не выдавал ответа.

Тут пришло второе. Тема: «ОТВЕТЬ, БЛЕМБИ (Злой смайлик ×2)». Текст: «Коко тоже молчит, я вас не вижу. Что-то случилось? Может, вы оба решили прогулять? С вами всё в порядке?»

(Коко…)

Прочитав это, Банри наконец сел.

(Коко.)

Он встал. И наконец ощутил — осязаемо, реально — причину, по которой нужно вставать и двигаться.

Что бы ни случилось в его жизни, он не может, не хочет разочаровывать сэмпаев.

Он подумал так — четко и ясно.

Что, если Коко решит уйти из «Омакэна»? В тех грубых словах, которые она бросила — «мне плевать на университет», — ни следа легкомысленного «но не волнуйся, в кружок я продолжу ходить».

Сэмпаи правда очень заботились о них — единственных первокурсниках.

Знакомство с «Омакэном» вышло случайно — несколько совпадений, включая встречу с Линдой. Деятельность кружка со смешным названием — участвовать в фестивалях. Только и всего. Танцевать, веселиться, отрываться на полную, забыв обо всем, с диким энтузиазмом. Если подумать — странный кружок, почти бессмысленный. Но люди в «Омакэне» позвали Банри и Коко. Обрадовались, когда они согласились. И тепло приняли в свой круг, в свое «нутро».

В незнакомом университете, где новички ничего не знают и всего боятся, сэмпаи создали для них место, где можно «быть собой». Дали убежище. Наверное, так же, как когда-то дали им самим. У Банри появилось место, куда прийти. Появился сэмпай, у которого можно спросить. Как же это важно! Как он на них полагался!

Он не мог выбросить эти дни. Не мог выбросить время, проведенное с сэмпаями и Коко. Не хотел всё портить. Наоборот — хотел теперь сам стать опорой, накопить еще больше времени и передать дальше — следующему поколению.

Но без Коко — не будет и «дальше». Без Коко — не будет и «сейчас».

Он не мог позволить ей уйти из «Омакэна».

Ради себя. Ради сэмпаев, которым они обязаны. И прежде всего — ради самой Коко. Что бы она сейчас ни думала о Таде Банри, время, проведенное в «Омакэне», должно для неё значить так же много, как для него.

Он не мог поверить, что этим можно пожертвовать из-за того, что «там есть парень, с которым не хочется иметь дела».

Прочитав второе сообщение от Линды, Банри наполовину вывалился из кровати. Сходил в туалет — кажется, в самый долгий раз в жизни — и решил.

Буду нормальным.

Надо быть нормальным.

Так, вставай, Тада Банри. И с отношениями с Коко — надо нормально…

— О, а тут и не холодно.

Банри вздрогнул и поднял голову. 15:12.

— Доброе утро! — бодро крикнул он, продолжая тянуться, и поприветствовал появившегося в дверях сэмпая Коссэя в тренировочном костюме.

Перед тренировкой всегда говорят «доброе утро» — хоть утром, хоть днём.

— Я пришел пораньше, около трех, кондиционер включил.

— Ну ты рано, Тада Банри. А лекции?

— Прогулял. Я прямо из дома, в универ не заезжал.

— Ну ты и балбес.

Коссэй улыбнулся, блеснув белыми зубами. Разделся до босиком и уселся прямо по центру, напротив зеркала. Достал из рюкзака айпод и маленькую колонку на зарядке. Рядом положил палочку и металлическую кружку — из которой летом так приятно пить холодное пиво. Единственный живой музыкальный инструмент «Омакэна». На тренировках они включали купленную запись музыки к танцу Ава, а Коссэй отбивал ритм палочкой по кружке. Остальное — хлопки и общий крик. Раньше у них имелся одолженный гонг, но они вернули его в Общество частных университетов Канто вместе с костюмами.

— Доброе утречко!

— Здорова! Что-то сегодня прохладно, прибавить кондей?

— Доброе утро! Эй, если ты его так дергать будешь, он опять сломается.

— Утра… доброго… Блин, нос совсем не дышит.

Парни-сэмпаи заходили толпой — видимо, уже переоделись. Подтянулись и «Гиганты». Банри здоровался с каждым по очереди и одновременно подумал: «А, Линда».

— Слышь, ты!

Линда, даже не поздоровавшись, большими шагами подошла и ткнула пальцем в лицо Банри.

— Доброе утро!

— Здрасте. Слышь, ты… какого? Почему?

Палец Линды застыл в паре сантиметров от его ноздри. Внезапная агрессия застала врасплох.

— Ч-чего?

— Ничего! Почему ты не ответил? Я тут волновалась, думала, вдруг что случилось, вдруг ты не придешь! Зря парилась!

— Я же ответил! Или нет? А, не ответил, что ли…

— Не ответил, — Линда скривилась, стянув мягкие черные волосы в хвост, и недобро зыркнула на Банри.

Они не виделись всего два дня — вчера и тот день, когда Линда с Коко не пришли на тренировку, сославшись на боли в животе. А казалось — прошла вечность.

Линда, похоже, решила вообще не вспоминать о том, что случилось в прошлую встречу. Банри хотел хотя бы извиниться, но едва он открыл рот, как она перехватила инициативу:

— А Коко-тян? Еще нет?

Она оглядела комнату и плюхнулась рядом с ним. Её профиль словно говорил: «Всё, кроме ответа на вопрос, не принимается».

Банри вдруг показалось странно: и этот жест, и выражение лица — до боли родные. «Точно, — подумал он, — всегда так и было». Мы всегда болтали, сидя рядом, так или иначе, не высказывая, что на самом деле хотели, и разминались.

И тут же подумал: а когда это «всегда»?

— Коко… наверное, еще нет, — ответил он.

— Вот черт! — Линда отвернулась, досадливо мотнув головой. — Бесполезная парочка первокурсников в этом году. Где их мораль? Она тоже не отвечает. Вы, двое, за кого сэмпаев держите? Сэмпаев, между прочим! И если нас игнорируют, у нас, знаешь, душа болит…

Она бормотала, села, согнув ноги ступнями вместе и широко разводя колени. Линда с детства гибкая, и колени у неё расходились на 180 градусов с первой секунды разминки. Она могла сложиться пополам и лечь грудью на пол.

— Ого, круто, — вырвалось у Банри.

— Да ладно тебе, — Линда, похоже, осталась довольна.

— Да нет, правда круто. Тазобедренные — огонь, как всегда. Я так вообще никогда не смогу.

— Парни обычно жесткие, да.

— А шпагат сможешь? Ну, когда ноги в стороны? Как его… Спирит?

— Прямой шпагат. Думаю, да.

Линда, склонившись вперед, резко выбросила прямые ноги вперед, взялась руками за пятки изнутри и развела их в стороны. Чуть за 180 градусов поправила таз, снова выпрямив его, и продолжила разводить ноги. Потом свела их вместе, выгнулась, как статуя сятихоко, и рассмеялась: «Йей!». Банри похлопал. Сэмпаи, заметив это, подтянулись:

— Эй, Линда, а ведь это круто!

— Ты же балетом не занималась? Как ты это делаешь?

— А, просто от природы гибкая. И, кстати, наш Тада Банри тоже от природы гибкий, как видите.

— Ага, запросто…

Банри по инерции начал разводить ноги, но это чистая привычка. Он даже сделал вид, что чокается с Линдой бокалами, — она, конечно, не повелась.

Часы показывали 15:20. «Время», — пробормотал кто-то.

— А где Золотая Робоко? Она что, опять заболела?

— Эй, у нас же уже танец почти готов, с ней всё в порядке? Заболела? Кондиционер сломался?

— Может, бензин кончился, и она застрял на углу? Зовет: «Маста-а-а… маста-а-а…» Слушай внимательно, Тада Банри.

— Это хуже, чем Rumba.

— А GPS у Робоко есть?

Сэмпаи наперебой начали расспрашивать Банри про Коко, как будто так и надо. Линда тоже:

— Да и вообще, Коко-тян без тебя — да еще и без предупреждения опаздывает — это странно. Что-то случилось?

Банри подумал: «Вот бы сказать ей — нет, ничего. Всё по-старому. Ничего не изменилось».

Как же здорово — сказать правду. Но он не мог. Всё изменилось. Он изменился, сам того не желая.

Он глубоко вздохнул и, глядя не только на Линду, но и на всех сэмпаев, четко произнес:

— На самом деле, у меня к вам просьба. Или… скорее доклад.

Он заглушил желание сказать: «Да нет, шучу, ничего», — и поднял голову, которую уже начал опускать.

Если «делать правильно», то нельзя уходить от правды.

Именно для того, чтобы всё объяснить, он и пришел сюда один пораньше — собраться с духом.

Говорить, лежа на полу и разминаясь, невозможно. Но и вставать перед всеми, кто сидел — с высоты своего роста — глупо. Банри сел на пятки, сэйдза. Кто-то усмехнулся: «Ну ты даешь». Линда по-прежнему смотрела на него, выгнувшись, как сятихоко.

Банри не знал, какое у него лицо, поэтому просто закрыл глаза. Всё равно за закрытыми веками его не видно.

— Это… очень личное. Может, глупо выступать вот так, но… простите. Я скажу. Мы с Коко расстались.

«А?» — раздался резкий возглас. «Почему?»

Банри закрыл глаза и молился, чтобы его лицо выглядело спокойным.

— Коко, возможно, не захочет больше видеть меня. И может, тоже уйдет из «Омакэна». Я не хочу, чтобы она уходила. Не потому, что хочу сохранить отношения. Просто я думаю: ей нужно это место, эти люди. Вы. Я не хочу, чтобы она бросала «Омакэн» из-за меня.

Он хотел, чтобы его слова дошли правильно.

— Поэтому прошу вас — примите её тепло, как в прошлый раз, когда ходили слухи, что мы расстались на фестивале фейерверков. Пусть Коко знает: это всё ещё её дом.

Он опустил голову, потом посмотрел на всех и продолжил, словно давая обещание:

— Я тоже не буду к ней приставать. Отступлюсь, буду держать дистанцию. Постараюсь, чтобы она видела во мне просто члена кружка. Чтобы приняла меня в таком качестве. Я очень постара…

Последние слова застряли в горле.

— Что… что ты такое говоришь?! — Линда бросилась на него с дикой силой.

Она схватила его за воротник костюма обеими руками, словно собиралась задушить.

— Что за фигня?! Что происходит?! Как вы дошли до этого?!

Она трясла его и кричала. Банри задыхался.

— Что значит — «что»? Меня… бросили.

Он попытался отвести её руки, но хватка мертвая. Воротник жалко растянулся.

— Бросили — не бросили! Нечего тут так спокойно заявлять!

Она тянула и трясла его еще сильнее. Прямо как сэмпай НАНА — те же приемы удушения. Закадычные подруги. Линда нависла над ним, её голос становился всё громче. Щеки за несколько секунд налились жуткой краснотой.

— «Приставать не буду»? Это что такое?! Как ты можешь так?! Что с тобой случилось?!

— Меня отшили! Мне больно! Отпусти!

— Как ты можешь с этим мириться?!

— Отпусти!

— Значит, ваши отношения были такой ерундой?!

— Отпусти!

— Не отпущу! Я не понимаю!

— Хочешь ты понимать, хочешь нет…

Банри стал отцеплять её пальцы один за другим.

— Тебе-то какое дело?! Хватит! Отпусти! Мне больно!

— Ты так просто сдаешься…

— Ай!

Он с силой оторвал её руки от воротника, и Линда отлетела назад, чуть не упав. Она сразу вскочила: «Ах ты!» — и снова бросилась.

— А что мне еще делать, если меня бросили?!

Он встал и с силой оттолкнул её руки, снова хватавшие его за воротник. Схватил её за запястье, оттолкнул, отбивался от тянущихся к нему рук. Она уцепилась за рукав. Он попытался отцепиться, они сцепились, и Банри закричал в ответ:

— Меня бросили! Отшили! Что мне, по-твоему, делать в такой ситуации?!

— Добиваться её! Бегать, кричать, что ты всё еще любишь! Ты же этого не делаешь! Почему? Иди! Сейчас же иди! Догони её! Иди! Иди, я сказала! Иди! Нечего стоять на месте! Иди!

И она со всей силы толкнула его в грудь: ДОН!

Больно, он чуть не упал.

— Если б я мог — давно бы сделал!

Он всерьез разозлился. С какой стати Линда ему указывает?

— Больно!

Он толкнул её в ответ. Она заорала. Еще больше бесит.

— Ты первая начала!

— Ай-ай-ай-ай!

Поняв, что в силе ей не победить, Линда вцепилась ему в волосы. От боли Банри потерял остатки спокойствия и взвыл. Он отбивался, но Линда одной рукой держала его за челку, другой — за воротник.

— Не беси меня! Не могу я с этим смириться! Не могу! Не понимаю, как ты можешь!

Она тянула в разные стороны, пытаясь его победить. Банри метался от боли, его руки попадали ей по лицу, груди, кофта задралась, открывая живот. Но Линда не отпускала. И что она хотела этим добиться? Ну, сдастся он — что изменится? Ничего. Остается только принять.

— Не понимаешь? Понимаешь!

Он закричал.

— Я и сам себя ненавижу! Такого, как я! Меня ненавидят! Неудивительно, что бросили! Ты же понимаешь!

Он кричал, не помня себя.

— Ты же понимаешь, Линда!

Они пинались босыми ногами, топтали друг другу пятки, цеплялись носками, пытались повалить — и замерли в мертвой хватке.

— Ты же видела то безумие своими глазами! Понимаешь? Всё кончено! Я ни на что не годен! Мне остается только разрушиться и исчезнуть! Кто поверит в любовь такого, как я? В его «люблю»? Никто! И я не могу просить верить!

— А я верю!

Банри заметил, что Линда плачет.

— Я верю, что ты справишься!

Она кричала сквозь слезы, будто побеждал тот, кто громче.

— Почему ты отрицаешь это?! Почему ты не веришь в себя?!

— Дура! Как можно верить в такого, как я? Я уже исчезаю — точно. У меня нет будущего. Я — полуживой, никуда не годный, бездомный, безответственный, исчезающий призрак! Разве не так?

— Ты — это ты! Всегда ты! Что бы ни случилось, ты — Тада Банри!

— Я — не я!

Он закричал ей в ухо охрипшим голосом.

— Я не тот, кого ты знаешь! И кто такой — этот Тада Банри? Я давно хотел спросить! Кто это? Все говорят: «Ты — Тада Банри», а я не знаю такого! Мне надоело притворяться им!

Он тоже плакал — как раненый зверь в окружении врагов. Но не отпускал волосы Линды — она ему тоже вцепилась в волосы. Дернул.

— А-а-а-а! Больно! Отпусти, Банри, скотина!

— Ты первая отпусти! Малявка!

— Ты отпусти, придурок!

— Заткнись! Не лезь не в своё дело, всё кончено!

— Не смей сам решать! Если так, если вы так заканчиваете — то что же я? Кто я тогда? Если ты вот так сдаешься — то что же я делала всё это время? Куда мне деть то, что я чувствовала всё это время?

Они так и стояли, вцепившись друг другу в волосы, не в силах пошевелиться.

И тут Банри сказал то, что, если он хотел сохранить дружбу с Линдой, наверное, говорить не следовало.

— Что ты… что ты сделала? Что значит — «что я чувствовала»? Ты же сама меня не приняла! Так почему ты требуешь этого от Коко?

— А?!

— Тогда ты не пришла! В условленное место не пришла! Я не помню, но знаю! Ты не пришла вовремя, я ждал, и тогда…

— Я пришла! Но опоздала!

В руках у Линды затрещали его волосы. Она уже откровенно рыдала, не скрывая слез.

— Это ты… почему не подождал? Да, я опоздала! Да, я виновата! Но из-за этого… почему всё так вышло? Так не должно было быть! Я до сих пор не могу смириться! Не могу! Откуда мне?.. Хочу вернуться! Хочу вернуться туда, в тот день, и всё переделать! Дайте мне переделать! Я не опоздаю, честное слово! Верните всё назад! Дайте мне всё исправить!

— Что бы ты ни исправляла — твой ответ всё равно «НЕТ»!

Линда с воем повалила Банри на пол. Они колотили друг друга, не разбирая, где пол, где они сами.

— Да, правда! Но ты… ты еще можешь успеть! В отличие от меня! У тебя еще есть время! Почему ты не побежишь за ней?

— Потому что… это неправильно!

Банри сидел на полу, пропуская удары. Он не мог вытереть слезы. Оба уже кричали, сбивая дыхание.

Вряд ли кто-то из присутствующих понимал, о чем они говорят. Сэмпаи стояли вокруг, не в силах вставить слово.

Вдруг Линда посмотрела на дверь.

Увидела кого-то — и выдохнула: «Кха». Как зверь, которого пристрелили на бегу. Резко зажмурилась, опустила голову. По щекам потекли новые слезы.

В дверях стоял Янагисава.

Он пришел, как обычно, снимать тренировку. И, наверное, безумно волновался за Банри и Коко. Он стоял, нахмурившись, глядя на Банри и Линду.

Ни сэмпаи по «Омакэну», ни Янагисава не знали правды о нём.

Он не сказал.

Скрывал.

Обманывал. Врал. Да, он такой.

— Поэтому… в меня нельзя верить! Не верьте! Прошу… не верьте в меня!

Рано или поздно ложь вскрывается.

Похоже, этот момент настал.

Весь разбитый, Банри оттолкнул Линду. Не в силах встать, он, обессиленный, рассказал правду всем, кто в зале:

— Я всё это время вас обманывал. Ради себя. Чтобы защитить себя. Думал, если вы узнаете настоящего меня — отвернетесь. То есть я вам не доверял. Может, даже больше, чем себе. И собирался врать дальше. Прости, Янагисава-сан. Я тебе тоже врал. Извини. У нас много раз был шанс поговорить. Ты, наверное, догадывался, давал мне шанс. Но мне страшно. С каждой новой ложью становилось всё страшнее. И я так и не смог сказать правду.

Янагисава издал какой-то сдавленный звук. Но всё же пошел к плачущему Банри. Этот парень не мог оставить друга в беде — что бы ни случилось.

Банри отчаянно замотал головой, заставляя его не подходить. Янагисава, не подходи. Такой хороший, добрый парень, как ты, не должен иметь дело с таким лжецом.

— Мы с Линдой вместе учились в старшей школе. В одном клубе, в одном классе. Я любил её. Мы всегда были вместе. Я хотел быть с ней всегда. Признался ей в день выпускного. А на следующий день, когда ждал ответа, попал в аварию. Сильно пострадал. И потерял память. Всё забыл: свое имя, родителей, дом, друзей, Линду. Всё, что было со мной — исчезло.

Янагисава замер.

Банри не мог смотреть ему в глаза. Наверное, Янагисава больше никогда не посмотрит на него так же, как раньше. Он предал их всех. Прямо сейчас он потерял каждого друга.

Так и надо. Так и должно быть. Но хотя Банри сам этого хотел, на мгновение перед глазами всё потемнело. Он снова погрузился в холодную, бездонную тьму одиночества. Но остановиться уже не мог. Он, по шею в этой тьме, продолжал говорить:

— Я всё забыл, ничего не понимал… И возродился заново. Таким, как сейчас. Я хотел жить так, будто прошлого нет. Но в университете я снова встретил Линду… И не смог выбросить прошлое. Не смог — но и не смог найти его. Только осознание того, что я никогда не найду то, что потерял, росло во мне. И эта боль становилась всё сильнее. И вот, она стала неподъемной. Если бы я мог просто поверить, что ничего не терял — что этого никогда и не было… Но не смог. Всё сломалось. И тогда, отчаянно пытаясь отвести глаза от размера своей потери, я скрыл от всех, что потерял память. Я врал, обманывал. Но я ведь никого не грабил, не разрушал. Я не думал, что делаю что-то плохое. А в итоге заставил страдать и Коко, и Линду, и Янагисаву, и многих других. Я готов принять наказание за свою слабость. Простите, что всё это время врал.

Он опустил голову, словно в земном поклоне.

— То есть, — прошептала Линда, роняя слезы на пол, — я — сообщница. Проще говоря, всё из-за меня.

Банри хотел возразить, но тут краем глаза заметил бледный силуэт.

Их взгляды встретились.

— А…

Это Коко. Она, наверное, не решалась войти в эту странную атмосферу. Застыла у двери, заглядывая внутрь. Еще не переодетая — в коротком пальто и юбке. В руках — какой-то конверт.

Банри, не думая, вскочил. Подошел к Коко и выхватил конверт. Как и предполагалось, на нем написано: «Заявление об уходе».

Не зная, что делать, он молча развернулся и показал конверт сэмпаям. Коссэй, который до этого стоял в полусогнутом положении, замер. Увидев надпись, он издал странный звук и закатил глаза к потолку, как монах, получивший божественное откровение.

Коко развернулась и побежала вверх по лестнице, громко стуча каблуками. Банри, не оглядываясь, сунул ноги в пластиковые сандалии из инвентаря и бросился за ней.

— Стой!

Он знал: тот, кто слышит «Стой!», никогда не останавливается.

Он знал: время бежать за ней давно прошло.

Он знал: уже никогда не сможет сказать то, что хотел.

Как и говорил Линде.

Поэтому он бежал за Коко не ради себя. Он всё понимал, но всё равно бежал за ней вверх по лестнице.

Он догнал её босиком в сандалиях на полном скаку у въезда на маленькую платную парковку — щель между старыми офисными зданиями.

Коко, в своих изящных туфлях, оказалась не устойчивее Банри. Споткнулась о бордюр, чуть не упала, но удержалась — только одна туфля слетела.

Подошва — красная кожа. Её любимый бренд.

Банри подхватил туфлю.

— Стой, умоляю! Если поговоришь со мной — отдам!

— З-заложник — это подло!

— Не заложник! Туфля-заложник! Хочешь, я её оближу? С носка начну! Я её переварю!

Он открыл рот, приставил туфлю к губам и, со всей возможной мерзостью, высунул язык.

Коко, стоя на одной ноге и шатаясь, смотрела на это представление.

Она замерла. Банри заметил: она бледная, хотя расстались они всего позавчера. Сама она, наверное, пыталась замаскироваться макияжем — на щеках даже больше обычного румян. Но Банри, который видел её каждый день вблизи, сразу понял: что-то не так. Кровь отлила от лица, глаза впали — здоровой она не выглядела. Может, малокровие.

Если бы Коко хотела сбежать, она бы сбежала — даже если бы пришлось отбивать туфлю. Она такая. Но она не убегала. Наверное, не могла. У неё не осталось сил бежать дальше. Но если сказать об этом — может, упрямо, назло, поползет, но сбежит.

Поэтому:

— Хочешь получить её обратно целой — поговори со мной там!

Банри сделал вид, что не замечает её состояния, и продолжил мерзко шантажировать туфлей. Он указал на парковку, скрытую за зданием. Они стояли на дороге, тяжело дыша и сверля друг друга взглядами.

Наконец:

— Так обращаться с Лабутенами… Как жалко, Банри. Теперь тебя проклянут туфельные боги. Всю жизнь у тебя будут болеть ноги, и ты не сможешь бегать.

Коко, оставив одну ногу в серых колготках на асфальте, пошла к указанному месту.

— Лабутен там или кто — плевать! Manolo, Malo, кто бы это ни был — мне всё равно!

Он плюнул и снял одну сандалию. Он грубил — наверное, сказывались недавняя драка с Линдой и признание. Коко недовольно надела сандалию, а Банри запрыгал на одной ноге. Глядя на круглые икры Коко, он вдруг вспомнил то, о чем лучше не вспоминать.

Душное лето.

Ночь фестиваля фейерверков.

Они выбрались из толпы потных людей, обменялись обувью — её гэта на его пляжные сандалии — и долго шли по тихим переулкам, держась за руки. Заиграла Queen, им стало интересно, что за программа, они искали место, откуда видно небо. Коко побежала, забралась на турник, как обезьянка. Сели рядом. И она сказала ему…

— Так о чем ты хотел поговорить?

Нет. Хватит. Всё бессмысленно.

Прошедшее время — всего лишь прошлое.

Он мотнул головой, отгоняя воспоминания.

— Об этом, конечно.

Банри сунул ей в лицо конверт с заявлением.

— Почему ты должна уходить из клуба, если мы расстались? Ты же знаешь: «Омакэн» сейчас в жутком цейтноте, до школьного фестиваля меньше двух недель, сэмпаи ужасно расстроятся. И главное — «Омакэн» для тебя ведь тоже важен? Не поверю, если скажешь, что тебе всё равно.

У Коко лицо цвета холодной луны. Она молча смотрела на конверт в его руке.

Какой бы яркой ни помада, как бы ни завиты ресницы — застывшее, как лед, выражение лица не скрыть. Сейчас Коко похожа на неживую статую. Красивую, но безжизненную. Камень.

— Тебя бесит, что ты со мной в одном клубе?

Молчание.

— Если так — не волнуйся. Я больше не буду приставать. Скажешь не разговаривать — не буду. Скажешь не смотреть — отвернусь. Поэтому…

— Важно.

Слово наконец сорвалось с её губ. Наверное, хотела сказать: «Омакэн важен». Но голос безжизненный.

— Но… Я уступаю его тебе.

Слова падали, слабые, как мотыльки. Каждое, коснувшись воздуха, серело и умирало. Исчезало в тени старого бетонного здания.

— Это тебе невыносимо быть со мной рядом. Вчера и сегодня ты не был на лекциях. А они обязательные. Посещаемость строгая. Поэтому… я решила уступить.

Медленно, безжизненными глазами она посмотрела в самую глубину его глаз. Он попытался поймать её взгляд, но зрачки тонули в тени. Он понял: больше не может приблизиться к ней, взять за плечи.

— Понятно.

Он невольно закусил губу.

— Ты права. Я действительно колебался, расстраивался, прогуливал пары. Но не надо уступать мне место. В смысле, извини. Я сам виноват — слабак и размазня.

Холодный ветер шевелил её длинные волосы.

— Но теперь я понял. Почему ты решила расстаться. Я понял: это правильно.

Коко, с застывшим, отрешенным лицом, чуть вздрогнула.

— Ты же видела, да? Как я сходил с ума — камера сняла?

Молчание — знак согласия.

— Если ты это видела — никаких оправданий. Вот такой я, какой есть. Я не говорил тебе, но уже некоторое время у меня внезапно возвращается память. До самой аварии. А память о том, что после, исчезает. Пока это длится несколько секунд. Но, наверное, это нормально. Скоро я снова стану тем Тадой Банри, который жил до марта прошлого года.

Прядь волос прилипла к щеке Коко.

— А тот, что сейчас — исчезнет. Ты увидела это и решила расстаться. Ведь так?

Коко еле слышно прошептала сквозь волосы: «Я всё же не смогу выдержать».

Банри услышал.

«И правда», — подумал он.

Коко тоже не сама выбрала этот путь.

Она наверняка очень страдала, много думала и решила. Что он может сказать ей сейчас? Чего еще просить?

Банри вздохнул, откинул отросшую челку. Произошло нечто противоположное тому, что недавно в ссоре с Линдой, когда эмоции хлынули через край и выплеснулись слезами.

Сердце успокаивалось.

Темная вода странно уходила куда-то вглубь. Казалось, он даже мог улыбнуться.

— Я не могу просить тебя остаться. Я люблю тебя. До сих пор люблю. Что бы ни случилось, не разлюблю. Не могу. Поэтому можешь не защищаться. Тебе не нужно отдаляться от других друзей. И из «Омакэна» уходить не надо. Ты можешь оставаться собой. Иди туда, куда хочешь. Всё будет хорошо. Я изменюсь.

Вернее, я уже меняюсь. Так что всё в порядке.

Всё равно не отвертеться.

Этого он не сказал. Банри снова протянул ей обе руки — в одной туфля-заложник, в другой заявление об уходе.

— Спасибо за всё.

Он низко поклонился.

Хотел улыбнуться, поднимая голову.

И говорить дальше как можно более бодрым голосом — самым звонким, какой у него есть. С хорошим лицом. Хорошим голосом. Больше он, кажется, ничего не мог для неё сделать.

— Я и мечтать не мог, что у меня будет такое время. Это… невероятно весело. Я очень счастлив, что ты была рядом. Время с тобой — лучшее в моей жизни. Я только родился, многое было непонятно, но за всё время, что мы вместе, хочу сказать спасибо. Я хочу улыбнуться и помахать рукой всему прошедшему времени и всему, что случилось.

Он думал, что улыбнулся. Хорошо.

Но Коко не брала протянутые вещи.

Ветер разметал её длинные волосы, скрыв лицо. Банри видел только её губы — ярко накрашенные.

Губы шевельнулись. Её рука поднялась. Но пальцы не тянулись ни к туфле, ни к конверту.

— Если… ты будешь вести себя так, будто забыл всё, что между нами…

Она коснулась его обожженной руки.

Рана, за которой он не ухаживал, еще не зажила. Даже от легкого прикосновения её мягких пальцев должно быть очень больно.

И вместе с болью он должен почувствовать и невыразимые слова, и крик, и плач. Если бы он оставался прежним Банри, он ощутил бы это, пронизывающее до костей.

Он услышал бы и свой собственный голос, рождающийся в ответ.

— Если ты будешь идти вперед, в будущее, не оглядываясь на меня…

Но боль — и другие чувства — по ту сторону разделяющей пленки. Даже её дрожащий голос казался далеким.

Рана болит. Её голос звучит.

Но мозг словно онемел. Чувства, эмоции — всё далеко. Он больше не мог до них дотронуться. Даже досады не чувствовал.

— Тогда я не уйду из «Омакэна». Буду ходить на тренировки, буду участвовать в фестивале.

Коко всё еще касалась его раны.

Из-за развевающихся волос не видно её лица. Наверное, ждет ответа.

— Хорошо. Обещаю.

Коко чуть подняла голову. Отняла палец от его раны. Взяла туфлю и конверт. Повернулась. Нагнулась, чтобы обуться. Наверное, ей не хотелось трогать сандалии — их обычно надевают, когда идут в туалет из зала. Она подцепила их пальцами ног и аккуратно бросила ему.

Плечи, к ней спиной, один раз вздохнули.

— Тогда, на основе взаимного согласия, мы расстаемся по-настоящему. Теперь мы снова друзья.

— Ага. Мы друзья — с одного факультета, одного курса, одного кружка.

В ушах всё еще звучал тот фейерверк.

Свет, стекающий по черному небу.

Мгновение огня, сгорающего дотла.

Банри помнил это ярко.

В небе памяти сверкали «но», «но», «но», падая по диагонали и исчезая. Летели, разбивались, сверкали и рассыпались. Он раскинул руки, пытаясь поймать падающие осколки. Но в руках не осталось ни одного — хотя, может, это сон. Какая разница. Неважно.

Конец.

Всё кончилось.

Всё кончилось по-настоящему.

Казалось, весь свет исчез из бесконечной вселенной над головой. Но небо не рухнуло, не упало на голову, удержалось.

Может, потому что Коко вдруг резко обернулась — будто её окликнули. Может, потому что он смог увидеть её лицо.

Её большие глаза беспомощно заметались — ища что-то, чего уже нет. Потом остановились — будто наконец заметили Банри.

— Банри. Можно я попрошу тебя еще об одном обещании?

— Что?

На грани исчезновения Коко улыбнулась.

Бледная, как путник без компаса на ледяной равнине в безлунную ночь, щеки дрожат, голос дрожит, губы дрожат. Улыбка натянутая, неестественная. Далеко не идеальная.

— Если… только если… Если ты сможешь не забыть меня… Если ты будешь помнить меня…

Из уголка глаза скатилась слеза.

— Тогда я обещаю. Я никогда не уйду от тебя. Никогда. И мы будем жить вместе. Всю жизнь. Я знаю, это эгоистично. Я понимаю, что говорю глупости. Можешь думать, что я сошла с ума. Но позволь мне дать это обещание. Пожалуйста.

Она упала.

Банри показалось: в кромешной тьме, где всё потеряно, это — последний осколок света. Он скользнул по щеке Коко и вот-вот упадет.

Он не знал, правильно ли это — как друг. Но почти бессознательно протянул руку и пальцем подхватил слезу.

Она сверкала.

Он поймал последний свет.

С этим воспоминанием можно жить. Он почему-то сразу поверил. Что бы ни случилось, сколько бы ни потерял — он выдержит. Последний осколок сейчас у него в руке, и он светит.

Он улыбнулся Коко и кивнул.

«Забудь» — «не забывай» — какая разница. Банри, кажется, понимал, что она хотела сказать.

Это обещание, которое будет жить вечно именно потому, что оно невыполнимо.

«Если ты не забудешь» — это условие невозможно доказать, если ты действительно не забыл.

Пока есть вероятность забыть в будущем — нет способа доказать это, кроме как умереть, помня. А если умереть — жить вместе невозможно.

Но сам факт, что между ними есть такое обещание — незавершенное, навсегда оставленное таким — имеет смысл. Это поддержит её сердце. И его сердце.

— Хорошо. Обещаю.

— Спасибо.

Обещание сияет. И будет сиять вечно.

Ощущение мизинцев, на секунду сплетенных, похожее на тупую боль от ожога, с каждым мигом улетало прочь. Банри невольно посмотрел в пустоту — туда, куда оно улетело. Хотя зачем?

Красиво исчезнуть и уйти навсегда — слишком «гладко». Не в их стиле.

В зале остались их вещи. И сэмпаев просто так не бросишь.

Банри вместе с Коко решил вернуться. У входа в здание столкнулись с Линдой.

— О. Держи. Извини.

Она показала что-то зажатое в руке. Несколько волос. Похоже, те, что выдрала у Банри.

— Да не надо… Как ты себе это представляешь? Извини, я тоже погорячился.

— Давай больше не будем так. Драться, выдирать волосы, пока кто-то не разреветься. Мы же не дети.

«Кто начал?» — подумал Банри, но ссориться не хотел: «Ладно».

— Ты куда ходила? Похоже, не нас искала.

Линда на мгновение стала серьезной. Глядя в пол, сказала как ни в чем не бывало:

— Я побежала за Янагисавой Мицуо. Когда вы ушли, он тоже схватил вещи и выбежал.

Банри невольно посмотрел в небо.

День клонился к вечеру. В сером зимнем небе плыли замерзшие облака. Узнав правду, он ушел. Что сказать — Банри не знал.

— Старт неудачный. Я опоздала.

Линда смотрела в землю равнодушным голосом. Она поправила растрепавшиеся волосы.

— Я зависла на секунд десять, когда он ушел. Подумала: «Надо догнать», побежала.

С такой погони волосы не растреплются. Но Банри промолчал.

— Не получилось. Ушел. Я ничего ему не сказала. Ничего. Ни одного слова правды.

Она коротко, бессмысленно хохотнула и посмотрела на Банри.

— И все же — не могу поверить, что он от меня ушел. Он что, очень быстро бегает?

— Тут дело не в длине ног. Не до этого.

— Да уж. Что делать… Но главное — Коко-тян.

— Что?

Коко, к которой вдруг обратилась Линда, вздрогнула и подняла голову.

— Насчет того ответа — он был «НЕТ».

— А…

Коко опустила голову. Банри не понял, о чем речь.

— «Если я исчезну, позаботьтесь о Банри» — не прокатит. Он не посылка, которую оставляют, когда уходят, и не мандаринка, которую не могут доесть. Если я с ним буду общаться — не потому, что ты меня просила. Просто мы друг другу подходим. Мы друзья. Мир вообще не крутится вокруг твоих хотелок. И не состоит из того, что ты видишь. Ты, если честно, гораздо слабее, чем думаешь. Не сможешь управлять чужими жизнями. Запомни. И не забывай. И не наглей.

Линда посмотрела на молчащую кохай, потом отвернулась и первой пошла в здание.

Банри понял: Коко, видимо, сказала Линде, что собирается расстаться. Линда сделала вид, что не знает. И вообще, Линда — та еще лиса (хотя её брат — горилла). И еще: Коко пыталась «передать» его Линде, та отказалась, и Коко в шоке.

Коко застыла, опустив голову.

— Коко, ты в порядке? У НАНЫ-сэмпая, с тех пор как они сдружились, язык стал еще острее.

Он заглянул ей в лицо — она казалась еще бледнее.

— Всё нормально. Я виновата. Я, наверное, и правда наглела.

Они спустились по лестнице. Линда, которая должна идти впереди, стояла у двери, скрестив руки и наклонившись.

— Вы идите первыми.

— Да нет, мы после. Проходите, Хаясида-сэмпай.

— Не хочу. Неудобно. После всего, что я наговорила, не знаю, с каким лицом возвращаться. Я пойду после вас.

— Нам тоже неудобно. И судя по позиции, тебе идти первой.

— Ни за что. Неловко же. Терпеть не могу такое.

— Никто не любит.

— Иди уже, давай. С каждой минутой только хуже.

— Сама иди. Я не могу. Тишина. Мертвая тишина. Как на похоронах.

— Я знаю. Потому и говорю — иди первым.

Они так и спорили, уступая друг другу дорогу.

Между ними вклинилась Коко.

— Линда-сэмпай. Простите меня. Я, Кага Коко, искренне раскаиваюсь. Глубоко, как Японское море.

— Чего? Прям так искренне? Хотя немного по-Ру Обаси.

— Немного, но я правда раскаиваюсь. Позвольте мне. Банри, открой дверь, я зайду первой.

— Есть план?

— Нет.

Ответ прозвучал кристально ясно. Но взгляд решительный.

— Пойду нахрапом. Подожди секунду. Надо собраться.

Коко достала косметичку. Не глядя в зеркало, накрасила губы ярче, нанесла тонну пудры, засияла, как скумбрия, и бровями — раз!

— Слишком ярко. Даже для тебя.

Банри даже оторопел.

— Нормально. Готова. Только нахрапом. Банри!

Коко встала у двери, с дурацким лицом и бровями коромыслом.

— Hit it!

Друг… вернее, уже прислуга — или, скорее, подчинившийся музыкант — Банри схватил ручку двери. Линда в панике отскочила к стене. Банри резко открыл дверь.

Коко пригнулась:

— А-а! Приготовьтесь!

С диким воплем ворвалась в тишину — как крутая якудза в дом покойника!

Но…

— А? Ла-ла?

В зале темно. Ни звука.

Тишина.

— Никого нет?

Это уже не цирк. Коко стала каким-то грустным, загадочным существом — еще смешнее клоуна. Банри потянулся включить свет, но не сразу нашел выключатель.

Линда заглянула ему за спину:

— Что? Все ушли? Вот черт… Всё хуже и хуже… Что делать?

В её голосе снова послышались слезы. Она взглянула на Коко.

— Слушай, а это-то что у тебя?

— Что? «Жена якудзы». Не знаете? Вы что, из-за границы?

— Я знаю, кто это. Я спрашиваю, с какой стати ты выпендриваешься?

— Я не выпендриваюсь. Просто никого нет. Если бы сэмпаи были, все бы поржали.

— Посмотри на себя. Я тут, смотрю на тебя, и мне не смешно. Я — тишайшее море этой зимой. Но нахрапу не занимать. Это признаю. Вручаю тебе приз за отвагу.

— Провинцию Гуандун? Ну… спасибо?

— Ладно. Включай свет, Банри.

— Ща.

Банри нащупал выключатель. Щелк.

— Ну что, орлы! Встречаем!

— Хватайте их!

Из темноты, как черная стена, выросла толпа и набросилась на троицу.

Банри от неожиданности подпрыгнул: «А-а-а?» Его сшибли с ног, отбросили, он покатился по полу, на него навалились сэмпаи, он даже закричать не успел.

Линду тоже повалили.

— Эй, вы чего, вы чего… а-а-а!

Коко хуже всех — в короткой юбке. Её подняли на руках пятеро парней, подбрасывали, как бревно.

— И-и-и-и-а-а-а-а-а-а!

Бедная, колготки на ней задрались. Кричала она, как Уитни Хьюстон. И такая бледная — могли и убить. Банри что-то хотел сказать, но на спине у него сидели сразу несколько человек.

Кто-то рылся в сумке Коко, разбрасывая кошелек, тетради, Pocket Six.

— Нашел! Попался!

Сэмпай достал заявление. Передал Коссэй. Тот разорвал конверт, прочитал.

— Так!

— Угу.

Передал Хоссэю в костюме-двойке. А, Хоссэй всё еще ищет работу.

— Не-е-е-е-е-ет!

Раз! Разорвал. Скатал и отправил в рот. Ура! Свист! Жует. Жует. Жует. «Да-а-а!» Глоток. «Пищевод — чист!»

Банри, расплющенный, содрогнулся. Съел. Проглотил. Он правда съел.

— Круто, да? Хоссэй-сэмпай — лучший шредер на юрфаке!

— Погодите. «Лучший» — значит, есть и другие? Там что, одни шредеры учатся?

— Он и на собеседованиях это вытворяет!

— Всегда! Он больше бумаги сожрал, чем коза!

Банри, кажется, понял, почему у такого хорошего во всех отношениях Хоссэй никак не получается найти работу.

— Вот! Теперь никаких проблем! Никаких! Всё решено! Нам плевать! Ничего мы не замечаем! Вот он — «Омакэн»!

Сэмпаи наконец слезли с Банри. Обступили Хоссэя, обнимают, хлопают. Они его обожают.

Банри остался на полу. Линда валялась, как раздавленная лягушка. К ним прилетела Коко, проехалась по полу и врезалась сначала в Банри, потом в Линду.

— У-у-у! Это ужасно! Я могла умереть!

— Заткнись! Сама виновата! Что за выходка была? Кого ты хотела рассмешить макияжем? Твой юмор ниже плинтуса! Тебе как роботу-комику не стыдно? Твой потенциал выше!

— Да-а-а! — поддержали сэмпаи.

«Я не комик», — прошептала Коко, но никто не услышал. И про робота никто не спросил. Только Банри подумал.

— Короче, так. Нет проблем! Никто не виноват! Всё не зря! Мы, конечно, в шоке. Но никаких наказаний. И заявление Робоко мы не принимаем! Да?

— Да!

Все согласились. Банри тоже. Линда подняла кулак.

— Какое еще «не принимаем»…

С размазанной косметикой, с черными бровями — страшнее некуда — Коко сказала:

— Вы зачем съели заявление?! Я вернулась, чтобы сказать — я передумала! Я не буду его подавать!

И снова заплакала. Сэмпаи всё еще ржали.

Кроме Янагисавы, который ушел и больше не появлялся, никто не выпал из круга. Тяжелая железная дверь, наверное, не пропускала шум наружу. «Омакэн» едва не развалился, но удержался.

Банри вспоминал это потом, много времени спустя.

Тогда — думал он.

В реальности за стенами зала время текло безжалостно. Всё менялось. Но для Банри этот герметичный зал оставался безопасным местом, где он мог оставаться прежним. Отгороженный от бури перемен, он смеялся и плакал там вместе с ними.