После той вечеринки в комнате Банри Коко, похоже, слегла с простудой.

Мужики, заночевавшие у него, дрыхли без задних ног и храпели так, что стены тряслись. Семь утра. Разбудила Банри Тинами.

Кто-то тряс его за плечо. Сквозь сон он приоткрыл один глаз. Над ним, сидя на корточках, нависала Тинами и заглядывала в лицо.

— Мы с Кагой-сан уходим первыми, — шепнула она.

Спросонья Банри кивнул, смутно помня, как махнул рукой и пробормотал что-то вроде: «Напиши Коко…»

А потом проснулся окончательно и присвистнул: «Ничего себе, девчонки дают!» Коко с Тинами уже перемыли гору посуды, запихали мусор в пакеты, и комната начала обретать человеческий вид.

Янигисаву с Нидзигеной-куном растолкали около девяти. Ян, как назло, проспал вынос мусора у себя дома. В итоге мужики втроём забили на универ и впервые за долгое время просто валяли дурака.

К вечеру прилетело сообщение от Коко. Так Банри узнал — она заболела. Выходные, которые они с момента, как начали встречаться, всегда проводили вместе, накрылись медным тазом. Коко отмазалась: «Самочувствие паршивое». На звонки не отвечала, на сообщения — молчок. Банри не стал доставать больную, оставил короткое «Поправляйся» на автоответчике и отстал.

Чувствовал он себя виноватым. Всё-таки организатор вечеринки — он. И окно посреди ночи открыл именно он, хотя воздух стоял ледяной.

А потом наступил понедельник.

Долгожданный день репетиции «Омакэн».

«Ты сегодня придешь?» — написал он с утра. Тишина. Банри решил: Коко всё еще валяется с температурой.

Поэтому в полдень, когда увидел её в репетиционной комнате муниципального центра — их обычной «малой родине», — он охренел.

— О! А я думал, ты не придешь, — сказал Банри, переодевшись в мужском туалете.

Коко резко обернулась, будто её пружиной подбросило. Белая футболка, обычные спортивные штаны. Почти как у других девчонок-старшекурсниц.

— Ты как? Говорят, простуда жестокая?

Она молча кивнула.

Во рту — заколка-резинка. Обеими руками зачесала длинные волосы назад, ловко скрутила в пучок.

Что-то слишком холодно ведет себя для того, с кем не виделись целую вечность. Банри нахмурился и заглянул в бледное лицо.

— Что? — спросила Коко, завязывая волосы в идеальный узел одной единственной резинкой. И улыбнулась. Идеальной, фирменной улыбкой Каги Коко.

Вроде всё как обычно, но вроде и какая-то странная дистанция.

Он шагнул к ней, но в этот момент:

— Ой, Кага-тян, как ты так здорово скрутила пучок?

— А у меня с такой длиной получится?

Старшекурсницы налетели с расческами и резинками. Банри так ничего и не сказал. Пришлось с кислой миной ретироваться из женской стаи.

Линды всё еще не было.

— Эй, Банри! А ты что, пропал совсем?

— Да, последнее время не показывался!

Какой-то старшекурсник внезапно цапнул его сзади за задницу. Банри подскочил и, отбиваясь, закружился на месте, словно сумоист.

— Да ладно вам! Извините! Просто там это… всякое… но прекратите!

— Ого, огрызается!

— А я слышал, ты совсем обнаглел!

Подоспели другие. Банри отвесили пару шлепков, пощекотали бока. Он со смехом «Хи-хи-хи!» метался по комнате. Трое, четверо… На одного первокурсника навалились всем скопом. Игрушка.

— Д-да если вы из-за той вечеринки, я же извинился!

Он попросил прощения за то, что смылся пораньше с пьянки, где были четверокурсники. Сказал: «плохо себя почувствовал», и его вроде простили. Но оказалось — не в этом дело.

— Да нет!

— Говорят, ты, на хер, встречаешься с нашей Золотой Роботяшкой?!

— Я видел, как вы за ручки держались!

— А ты не говорил, что вы «просто друзья», а, сволочь?!

Его повалили на пол и принялись яростно щекотать. Он уже дышал через раз. Как ни кричал: «Сколько вам лет, что вы творите?!» — удары не прекращались. Навалились всей толпой, отхлестали полотенцем. Банри даже показалось — сейчас с него стащат штаны. Он в панике завопил и умоляюще посмотрел на Коко.

Но Коко стояла как вкопанная.

Посреди репетиционной залы. С лицом, словно душу вынули. Она не разговаривала со старшекурсницами, не смотрела на шумного Банри. Просто безучастно уставилась в одну точку большими глазами, витая в облаках. И почему-то распустила только что сделанную прическу. Два-три раза тряхнула головой, откинула волосы и рассеянно уставилась на дверь. Отрешенное выражение, отсутствие крови, слишком бледная кожа — всё выглядело совсем не нормально.

Банри, которого так и не отпустили, не мог оторвать от нее взгляда. Снова температура? Может, ей плохо? Он хотел позвать её, изо всех сил пытаясь приподняться, но в этот момент:

— А ну-ка построились! Чем вы там занимаетесь?!

Дверь открылась, появился старшекурсник. Линда вошла вместе с ним.

— Эй! Кто это тут обижает Банри?!

Она легко разогнала навалившихся парней, схватила за руку и помогла встать. Банри сжал её руку в ответ, и они одновременно, как по команде: «Бам!» — ткнули пальцами друг в друга, рассмеялись. Дружеский ритуал. Секретный знак. Хотя, по правде, никакой тайны здесь не висело. Просто Банри считал — незачем объяснять посторонним их с Линдой отношения.

«Наконец-то спасен», — подумал Банри и огляделся в поисках Коко, но его заслонила толпа собравшихся участников «Омакэн».

Старшекурсник принес несколько больших картонных коробок и с тяжелым стуком грохнул на пол.

— Это — парням! А это — девушкам! Открывайте и разбирайте!

В коробках оказались старые деревянные гэта для всех и соломенные шляпы для девчонок. На тех и других маркером накалякали названия других университетов. Председатель Коссэй быстро раздавал каждому, приговаривая:

— До выступления напрокат, не потеряйте! Обращайтесь аккуратно!

— Ага-с! — в голосах звучала плохо скрываемая радость.

Да. В следующем месяце «Омакэн» наконец дебютирует в танце Ава-одори.

Конечно, дебют — громко сказано. Просто пригласили поучаствовать в группе от другого университета — так называемой «рэн», — где они будут танцевать массовку и создавать численное преимущество. Но дебют есть дебют. Все вместе они попрут по торговой улице средь бела дня.

— Инструментов и фонарей не будет. Так, небольшая разминка.

— На, держи, — протянул гэта Банри. Темное дерево, темно-синие ремешки. Маркером жирно намалевали букву «М» — похоже, размер. Обидненько, зато сами гэта оказались легче, чем выглядели. Потрепанные, но хорошо начищенные, ни капли грязи.

Банри натянул носки с раздельными пальцами, как велели, сунул за пояс складной веер и встал на гэта.

Неожиданно высоко. Ноги сразу стали ватными. Он попробовал перенести вес вперед, будто наклоняясь.

— У-у-ух…

Его резко качнуло, и он чуть не рухнул.

И на таких штуках еще и танцевать? Он беспокойно огляделся с новой, более высокой точки обзора. Другие старшекурсники тоже наперебой высказывали опасения: «Будет ужасно, если упадем», «У меня уже пальцы болят».

«Интересно, как там Коко?» — подумал он. Девчонки мучились со шляпами. Завязывали красные ленточки под подбородком, наклоняли шляпы так, чтобы закрыть лицо, шумели: «Так вообще ничего не видно!», «А эта не больше, чем прошлая?»

Банри вдруг вспомнил: в день, когда его зазывали в кружок, старшекурсники ходили именно в таких костюмах. В памяти всплыло то безумное весеннее столпотворение. Лепестки сакуры и бумажные снежинки из листовок. Американский футбол, устроивший шум. Профессиональный реслинг, нарушающий порядок. Толстые бедра чирлидерш. Самба-бэнд. И — яркая помада Линды.

Что она подумала, когда увидела его тогда? Банри подумал: когда-нибудь надо спросить.

Все девушки в зале — в одинаковых шляпах и похожих футболках. Только рты виднеются из-под полей. Глядя на них, невозможно понять, кто есть кто.

— А ну-ка встаньте в линию. Попробуем пройтись, чтобы привыкнуть.

По команде старшего участники «Омакэн» выстроились в круг. Шатаясь, начали медленно двигаться по периметру зала, отсчитывая: «Раз-два!»

Банри тоже поднял руки и, как учили, сделал большой шаг. Но…

— О-о… ой-ёй!

Гэта резко накренились вперед, и он чуть не улетел носом в пол с первого же шага.

— Эй-эй! — засмеялся старшекурсник, шедший прямо за ним. Банри кое-как обернулся и выдавил: «Всё в порядке!»

Стараясь не нарушать движение, он снова шагнул, но уже согнувшись. Едва успевал не падать. Тут не до советов: «Опусти бедра, плыви». К тому же ремешки больно впивались в пальцы.

Старшекурсники, видимо, сказывался опыт, двигались более слаженно, хоть и в медленном темпе. Банри еле поспевал, стараясь отбивать ритм.

И тут он заметил — Коко нет. Её характерной, угловатой походки нигде не видно.

— Эй? А где Кага-сан?

Он вертел головой по сторонам, пока одна из девушек в шляпе, стоявшая прямо перед ним, не обернулась и не помахала рукой.

— В смысле? Я здесь.

Он пригляделся: под приподнятой шляпой и впрямь лицо Коко.

— Слушай… Да ты как рыба в воде! — удивился Банри и невольно повысил голос.

Другие тоже заметили, остановились и обернулись.

Все двигались скованно из-за непривычных гэта, лица скрыты шляпами, на всех одинаковые футболки и штаны. В этом кругу, где не разобрать даже прически, Коко танцевала… «как обычно». Никто не кричал: «Золотая Роботяшка!» (или, вернее, C-3PO!). Как одна из безликих танцовщиц массовки, она полностью растворилась в толпе.

— О-о-о! — раздались откуда-то хлопки. Коко слегка покраснела под шляпой.

— А мы ничего так, а? — сказал кто-то.

— Давай-ка ускоримся!

Зазвучали учебные инструменты: «Ка-ка-кан!» Танец продолжился. Участники выстроились в линию и, чтобы синхронизировать движения и точно попадать в такт, медленно продолжали движение по кругу. Кондиционер вроде работал, но сегодня невыносимо душно. Шея Банри мгновенно взмокла.

Он старался не отставать от идущего впереди старшекурсника: правой, левой, правой, левой. Шагал как можно шире, размахивал руками, понемногу привыкая к неудобным гэта. «Банри, бедра, бедра!» — крикнул кто-то, и он, вспомнив про низкую стойку, опустил таз. Осторожно, чтобы не упасть. Но шире, легче. По-мужски, динамично.

Когда они немного растянулись, в колонне возник затор.

Чтобы пройти дальше, мокрые от пота танцоры сбились в кучу. У всех раскраснелись лица от жары, все тяжело дышали, замедляя шаг и поравнявшись друг с другом.

— Весело, — сказал кто-то охрипшим голосом прямо в ухо Банри.

— Ага. Весело, — ответил он и почувствовал рядом чье-то присутствие. Девушку в шляпе. Лица не видно, но Банри подумал: «Может, это Коко?»

Их дыхание смешалось. Жар тел, сблизившихся друг с другом.

Мизинцы случайно соприкоснулись. По телу будто прошел разряд тока. От этого жара Банри на мгновение зажмурился. Сильно-сильно. Всего на несколько секунд.

Он переплел свой мизинец с её и чуть не умер от этого.

Сердце бешено заколотилось в груди, будто его сдавили тисками.

Температура пальцев, разжавшихся так же быстро, как при ожоге, сковала всё тело Банри. Дышать стало трудно, он несколько раз судорожно вздохнул, как зверь.

Он снова шагнул, поднял руки. Ритм инструментов отдавался в коже.

Радостное и болезненное — жар «любви» ослеплял его танцующее тело.

***

Репетиция продлилась около двух часов.

— Кага-сан, что дальше? Пойдешь на лекции?

На кончик носа упала капля.

Банри поднял голову: «Ого!» Еще несколько крупных капель шлепнулось на лицо.

С утра и правда облачно, погода могла испортиться в любую минуту, но по прогнозу дождь обещали только к ночи. Зонт он не взял.

Небо стремительно темнело. Запахло дождем и пылью. На асфальте одно за другим расплывались темные пятна. Люди на улице ускорили шаг. Половина достала складные или прозрачные пластиковые зонты.

А потом пошел дождь — такой громкий, что заложило уши.

Банри, оцепеневший от такой внезапной перемены погоды, наконец очнулся.

— Плохо дело. Надо куда-нибудь под крышу!

Он попытался побежать вместе с Коко, но…

Коко рассеянно смотрела на него и не двигалась с места.

Дождевые капли падали на её волосы и щеки.

— Ты чего! Пошли!

Он выхватил у Коко сумку левой рукой, а правой схватил за руку. Потянул — и она наконец побежала. Вдвоем укрылись под навесом закрытого магазина канцтоваров.

Почти одновременно хлынул настоящий ливень. Стена воды обрушилась на землю с оглушительным шумом. Такой дождь, что хлещет, как из ведра.

Брызги поднимались белым туманом над асфальтом. Служащие бежали сломя голову, прикрываясь портфелями и газетами. Ученицы соседней частной школы с воплями «Кья-а-а-а-а!» почему-то громко хохотали и всей галдящей толпой неслись к станции.

Банри вытер лицо и безнадежно уставился на противно влажные джинсы.

— Ну и ливень! Купить зонт?

Коко, конечно, тоже промокла до нитки. Рукава шифоновой блузки облепили руки, на сумочке из телячьей кожи, похоже, дорогой, расплылись безобразные пятна. «Вот черт», — Банри откинул мокрые холодные волосы со лба.

— Точно надо. Я сейчас сбегаю в тот магазин, куплю и тебе. А то замерзнешь, опять простудишься.

И тут он заметил.

Профиль Коко, которая молча стояла рядом, напрягся так, как он никогда раньше не видел. Не вытирая капель с бледных щек, с мокрыми волосами, прилипшими к носу, она стояла, затаив дыхание.

— Кага-сан? Что случилось? Плохо себя чувствуешь?

Он забеспокоился, заглянул в лицо, но она даже не отвела взгляда. Он помахал рукой перед глазами. Она наконец посмотрела на него, но даже не улыбнулась.

Только пустой взгляд качнулся.

В пропитанном дождем воздухе разлился густой аромат роз. Коко затихла, словно вот-вот исчезнет. Такая зыбкая, что неудивительно — просто растает. Казалось, шум дождя уносит всё куда-то, превращая в «ничто».

Ясно только одно: всё это не нормально. Что-то изменилось в её душе, что-то, о чем Банри не знал.

— Кага-сан, что с тобой? Что-то случилось?

С отсутствующим, безучастным взглядом Коко только моргала. С кончиков длинных ресниц одна за другой без конца падали дождевые капли. И вдруг:

— Ты меня любишь?

Спросила совершенно неожиданно.

— Что? — переспросил он.

— Что значит? С чего вдруг? Конечно, люблю, — ответил Банри.

Но выражение лица Коко не изменилось. Не откидывая мокрых волос, она стояла под дождем и тихо дышала. Промокшая одежда облепила её, худые плечи дрожали.

И тут она схватила Банри за руку. Мокрые пальцы — холодные и безвольные.

— Правда?

Она слегка наклонила голову, и с подбородка скатилась капля.

— Правда, что ты меня любишь?

В её колеблющемся взгляде читался упрек.

Без слов, но вполне отчетливо. В чем-то, что касалось Банри.

У него екнуло сердце. Он понятия не имел, что могло довести её до такого. Но что-то явно произошло.

— Почему ты сейчас об этом спрашиваешь? Я же сказал, что люблю. …Может, из-за того, что сказал тогда Ока-тян? Из-за того, что я, мол, ревную к Яну? Ты серьезно переживаешь из-за этого? Да это же полная ерунда, с чего бы…

Коко покачала головой. Она словно не слышала его. С неизменным выражением лица, не обращая внимания на его слова, продолжала спрашивать:

— Ты меня любишь? Как долго ты будешь меня любить? Что должно случиться, чтобы ты меня возненавидел? Ты когда-нибудь… перестанешь во мне нуждаться? Я, которая говорит такие вещи, я тебя не достаю?

— Да.

Если бы он так ответил, Коко, наверное, расплакалась бы.

Но он уже начинал чувствовать что-то подобное. Когда тебя вот так, ни с того ни с сего, начинают терзать вопросами, поневоле чувствуешь себя виноватым, хотя ни в чем не виноват. «Возненавидишь», «перестанешь нуждаться», «достаю» — ничего подобного Банри никогда не говорил. Откуда в ней эта жертвенность? Почему она вдруг становится такой?

Он спрашивал её, в чем дело, но она не отвечала. Она только без конца задавала вопросы, и это ни к чему не приводило.

Он ясно сказал: «Я тебя люблю», но до неё слова не доходили.

Неужели она думает, что мужчина не чувствует себя из-за этого опустошенным, разозленным, обиженным?

— Да что, черт возьми, происходит?

— Ты меня… еще… любишь?

— Неужели продолжится?

— Да потому что! Я же говорю, я не понимаю, что это значит! Что, черт возьми, происходит?! Я что-то сделал?!

Он ответил ей, стараясь перекричать шум дождя, и, возможно, его голос прозвучал слишком резко. Коко вздрогнула.

— Потому что…

Изо всех сил она посмотрела ему прямо в глаза. А потом:

— Мне страшно. Я боюсь. У меня в голове одни плохие мысли. Я сама хочу от этого избавиться. Я хочу быть милой, когда я рядом с Тада-куном. Но я не могу! Я просто не могу не бояться… — её красивое лицо исказилось. Дыхание перехватило, и она разрыдалась.

— Что-что?

Что же он такого сделал, что привело её в ужас? — Банри изо всех сил перебирал в памяти свои слова и поступки. Но как ни старался, не мог понять. Перед ним плакала Коко. Вся красная — от шеи до висков — она закрыла лицо рукой и всхлипывала.

Банри не выдержал.

— Прости. Прости меня, Кага-сан. Прости. Прости, правда.

Он в отчаянии заглянул ей в лицо. Её слезы действовали безотказно. Вся злость, гордость, усталость — всё слетело разом. Он стоял перед ней с обнажёнными чувствами. Это невыносимо. Правда.

Одна-единственная слезинка Коко ранила его сердце куда сильнее, чем любые злые слова, удар или пинок, чем нож.

Коко шло только идеальное счастье. Банри искренне в это верил.

Именно это он и хотел ей дать.

Он хотел окружить её идеальным счастьем. Не хотел, чтобы она видела что-то ещё. Печаль, боль, страдания, страх, тревогу — всё это хотел исключить из её мира. Только чистое и совершенное, сверкающее и прекрасное. Хрупкое сокровище. Потому что она — Кага Коко.

Он хотел, чтобы весь этот мир состоял только из того, что ей идет.

— Я во всем виноват. Прости.

Сказав это, он вдруг понял.

Ради Коко он готов вымазаться в любой грязи.

Какой бы отвратительной она ни была, какой бы холодной, грустной, неприятной — ради неё он готов всё это принять на себя.

Он обнял замерзшее тело Коко, защищая её собой, и посмотрел на залитое дождем небо. Тяжелые тучи цвета тусклого серебра низко нависли над городом, накручиваясь слоями. Наверное, этот дождь не скоро кончится. На улицах уже ни души.

— Не бойся. Не о чем волноваться. Всё будет хорошо. Идеально.

Коко уткнулась лицом ему в грудь и продолжала плакать.

Он нежно погладил её всхлипывающие плечи, мокрые волосы и тихо прошептал:

— Пиццу хочешь?

Спина Коко вздрогнула. Она словно чуть-чуть фыркнула. Смех сквозь слезы. «Не надо…» — прошептала она, будто сердясь.

Банри почувствовал огромное облегчение.

Больше всего на свете он боялся, что она его возненавидит. Только это имело значение. Время, проведенное с ней, — самое радостное и любимое, и он ни за что не хотел его потерять. Всю жизнь, нет — вечно он хотел быть с Кагой Коко.

Он хотел, чтобы она доводила его до белого каления своей бессмыслицей, хотел, чтобы она его мучила.

Банри снова крепко обнял Коко. Пожалуйста, не плачь. Не ненавидь меня. Останься со мной. Не бойся. Доверься мне. Будь счастлива. Если честно, он и сам не считал, что у него есть то самое «я», которое может вызвать у неё сомнения.

Себя он глубоко презирал.

Ему всё равно. Правда.

Всё — ради счастья Каги Коко. Только это важно. Ему больше ничего не нужно. Может, ей не понравится такой бесхребетный парень?

Спрятавшись под навесом от шума дождя, Банри медленно опустился на корточки и осторожно, словно поднимая её, поцеловал. Коко только напряглась и ничего не сказала.

Их теплые губы соприкоснулись.

Вскоре они слились, граница стерлась. От позвоночника до шеи пробежала дрожь. С невероятной остротой все клетки тела ожили. Все нервы замкнуло.

Может, у них и мозги на двоих? Может, этот обжигающий, сводящий с ума треск искр отдается и в ушах Коко?

Впереди — ничего. Может, это и есть вся жизнь. «Когда наши губы разомкнутся и я открою эти ничтожные глаза, что же за конец света наступит?» — подумал Банри.

***

Медленно открыл глаза.

В комнате Банри темным-темно. За окном всё еще царит глубокая ночная чернота.

«Почему я проснулся в такое время?» — подумал он. Хотя, наверное, странно, что мертвый вообще спит.

Он приподнялся — странное чувство усилилось.

Рядом нет Банри, который всегда должен быть здесь. Того Банри, который жив сейчас и за которым он постоянно наблюдает. Того самого Тады Банри. Нигде. «Куда же он делся?» — он попытался встать, но…

— А!

Дикая головная боль ослепила.

Ноги подкосились, и он уткнулся лицом в матрас.

Ощущение простыни под щекой. Легкое байковое одеяло. Скрип кровати под его весом. Его собственный запах на подушке. Что-то не так. Что-то кардинально не так.

Он приподнялся, попытался слезть с кровати и просто рухнул на пол. Тяжелый звук. Тело — словно камни привязали. Не пошевелиться. Даже голову трудно удержать, и он несколько раз стукнулся лбом об пол.

Он кое-как вытянул дрожащую руку и поднес к ночной темноте.

Не может быть.

Не может быть.

Почему?

В зеркале, прислоненном к стене, отражался Тада Банри — он сам — ползущий по полу. Взлохмаченные волосы дыбом, глаза широко раскрыты. Из зеркала на него смотрел он сам.

Его собственное лицо.

Его.

— А… а…

Живым оказался именно он.

В то же мгновение, когда осознал — к нему вернулись жизнь и тело, — он изо всех сил рванулся вверх. Уперся руками в стену, перенес вес вперед. Шатаясь, сделал шаг.

Нужно идти. Он должен идти. Не думая ни о чем, не сомневаясь, он…

— Линда!

Позвал её по имени.

Он так долго, так-так-так долго,

— Линда!

Он так долго хотел бежать к тебе. Я хотел вернуться. Я хотел выполнить обещание.

Он заставил себя идти, как в бреду, безумно выкрикивая имя Линды, пересек комнату в несколько шагов и бросился к выходу. В то же мгновение он на что-то наступил. Тело, разогнавшееся на бегу, взмыло в воздух. Выражение «подставить ножку» с удивительной отчетливостью всплыло в мозгу.

— Медленно открыл глаза. Снова.

Во рту разлился горячий металлический привкус крови. Он боязливо пошевелил языком. Похоже, сильно прикусил губу изнутри. Неприятно ноющая рана горела, вся верхняя губа предательски пылала. Он вытер её тыльной стороной ладони — противное, теплое ощущение. Может, кровь уже натекла на подбородок.

Он врезался лицом в паркет. «Хорошо, хоть зубы целы», — подумал с удивительной беспечностью. Наверное, потому что еще не проснулся.

На полу валялись перевернутые тапочки, которые он купил для Коко. Похоже, наступил на них и так ужасно упал.

Сердце колотилось так, словно кричало. Билось с такой силой, что было больно. Банри невольно прижал руки к груди. Невыносимо тяжело.

Я хочу вернуться.

Линда.

Воспоминание об этом чувстве осталось выжженным в мозгу.

Он помнил, как кричал: Линда, Линда, Линда…

А теперь сидел на полу.

«Вот, значит, как», — подумал Банри. Может, мне к врачу? Утром позвоню, расскажу родителям о случившемся, потом вернусь в Сидзуоку, схожу в свою больницу, а потом… Куда же я пойду?

Я вылечусь?

И тогда — что станет со мной?

Что же будет? Что будет с этим телом?

Зажав рот рукой, Банри на коленях пополз в центр комнаты. К цветной полке, которую он использовал как книжный шкаф. К средней секции.

Он хотел увидеть его лицо. Лицо того парня, который смеется рядом с Линдой. Он уже сам не понимал, кто из них настоящий. Поэтому решил хотя бы убедиться — это другой человек. Но вдруг понял:

— А?

Той фотографии, которая точно должна быть здесь, нет. Она исчезла. Пропала. Как будто её никогда и не было.

— Почему? Почему?

Не в силах вынести происходящего, он опустился на холодный пол, изо рта потекла теплая кровь. Банри на мгновение закрыл глаза.

Никто не знает, останется ли он здесь, когда откроет их снова.