Тада Банри тупо пялился в окно.

На часах — восемь утра.

Он придушил противно заверещавший будильник и, сонный, выполз из кровати, путаясь в одеяле.

На полу валялся один комплект футонов. Янагисава с Нидзиген-куном — те, кто остался с ночёвкой — дрыхли рядышком, но головами в разные стороны. Время от времени они стонали: «У-у-у-у…», будто чужие носки отравляли им жизнь. Но даже не шевелились.

Банри свесил руку с кровати и легонько толкнул Янагисаву в плечо.

— Ян-сан! Ты же домой собирался, перед первой парой?

Голос сел и противно хрипел, горло драло так, будто он наглотался песка.

Янагисава моргнул, глянул на телефон и тут же захлопнул его, как крышку гроба. Отвернулся от ног Нидзигена и, спасаясь, зарылся носом в полотенце.

Не выйдет. Точно не выйдет. Ладно. Пусть дрыхнут.

С северной стороны — балкон, с западной — окно до пояса. Солнце пробивается сквозь шторы, но даже в ясное утро светит тускло. До моих ног, свесившихся с табурета, ему точно не добраться.

Этим утром я тоже смотрел из холодной тени, как Банри махнул рукой на Янагисаву и теперь просто сидел с открытыми глазами.

Он почти не спал. Даже когда друзья наконец провалились в тишину, Банри лежал и пялился в темноту. Думал. О Каге.

«Я больше никого не буду ждать», — сказал он ей.

Мне показалось странным. Осталась ли во мне, внутри его тела, хоть капля моих воспоминаний? Ведь это я когда-то решил: никого больше не ждать. Мой опыт. Только мой.

Да. Я, Тада Банри, решил: больше никогда и никого не жду.

И решил в тот день. В свой последний день. В то утро, о котором нынешний Банри знать не знает.

Я слез с табуретки, перешагнул через Янагисаву с Нидзигеном и сел на край кровати, где лежал Банри. Прижался к его живому тёплому телу — тому, что когда-то принадлежало мне. И я, мёртвый и беспомощный, снова начал перебирать в памяти…

В тот день я воткнул наушники в телефон и включил музыку на полную. Не мог больше ждать в тишине. Какая песня — не важно. Главное — громче.

Я смотрел вниз, на знакомый с детства берег реки. Смотрел рассеянно.

На другой берег смотреть боялся.

Я ждал. Никто не пришёл. Не пришёл. И я решил: хватит.

Я повернулся спиной к тому берегу и зашагал по длинному мосту в сторону гор, где стоял мой дом. Шёл… пока не встретил тот белый миг, когда всё кончилось.

— Вот.

Банри, не спавший всю ночь, смотрел красными сухими глазами.

Он снова медленно сполз на простыни. Уставился в потолок — тот уже слегка порозовел от утреннего солнца.

Комната пропахла перегаром.

На столе — недопитая бутылка и пустая. Дурацкая башня из банок «Чухай». Раздувшийся пакет из круглосуточного (когда только успел?). Скомканные салфетки. Зарядка. Пульт на полу. Пачка чипсов с жалкими остатками. Крышка. Сувенирный брелок. Носки Янагисавы. Вырванные страницы из журнала? Очки Нидзигена. Салфетка для очков. Чехол.

Ни звука.

Такое утро. Банри проживает его.

***

После четвёртой пары Банри напоминал зомби.

Тоска зелёная.

Голова раскалывается от каждого чиха. Болит живот, горло, спина, поясница. Слабость жуткая — ноги ватные, руки чужие. Ни сосредоточиться, ни даже вздремнуть.

Лекция кончилась, народ шумно повалил в коридор. Банри отстал. Кое-как поднялся, волоча сумку, обеими руками толкнул тяжёлую дверь и выскользнул в темный коридор, где сновали студенты. Из него вырвалось противное «геф-ф!», и он прижал руку к горящему желудку.

Может, вот оно — то самое похмелье, про которое все говорят?

С утра всё летело к чертям. Он насильно впихнул в себя обед — думал, полегчает. Ошибся. И как назло, в столовой давали микс-фрай. Одинокий ланч в полной тишине, когда даже перекинуться не с кем. Но он обманул себя и доел до конца.

Вчера он заметил знакомого, который пошёл на второй круг, и спросил. Тот признался: после караоке оторвались по полной. В каком-то дико дешёвом баре. Догуляли до пятого захода. Говорят, пили аж до семи утра.

— Я, правда, на третьем часу сошёл, — засмеялся знакомый, но сам был бледнее мела.

Тинами пришла на вторую пару бодрее некуда. Но по её словам, «я переболтала или перепела», и её анимешный голосок сел до хрипоты. Янагисава сказал: «Я домой, душ приму — и вернусь», — сел на поезд в противоположную сторону и пропал. Нидзиген-кун, как и обещал, заявил: «Я сегодня прогуляю», — и сдержал слово.

Банри потёр странно покалывающую, шершавую челюсть, зевнул и побрёл к лестнице в холл. Решено: сегодня он никуда не заедет, сразу домой и сварит рисовую кашу. Или что-то вроде того.

Тут в его усталую спину прилетело:

— Та-да- Бан-ри!

Имя пропели нараспев. Голос низковат для девушки, но спокойный и уверенный.

Он узнал его, даже не оборачиваясь.

— Эй, что с лицом?

— Привет… да так… похмелье…

Кто-то зашёл спереди, сунув руки в карман худи, и заглянул Банри в лицо. Линда. Она качнула блестящими чёрными волосами до челюсти и обеспокоенно нахмурилась. Хаки-карго, неоново-жёлтые найки, белые изящные лодыжки. Добрый взгляд. Бледные губы, которые она тревожно сжала.

Банри почему-то начал пятиться.

— Плохо? Пойдём в медпункт? Может, дадут чего от живота.

Он покачал головой, пытаясь увернуться.

— Не надо. Нормально. Ерунда. Я домой.

Он пытался увернуться от Линды. Да от любого, кто на него смотрит. Слишком устал. Даже говорить — через силу.

— Ладно. Тогда пошли со мной? Ненадолго. Прямо в холл. Говорят, расписание тренировок на месяц готово. Я тебе нормальный график отдам.

— А… ну…

У Банри не осталось сил даже на отказ. Он растерянно опустил голову. Линда, видимо, решила, что это знак согласия.

— Тогда за мной.

Она пошла вперёд, подгоняя жестом. Делать нечего. Банри поплёлся на негнущихся ногах.

Линда резко обернулась и ткнула тонким пальцем в его ноги.

— Смотри-ка, ты в тех кроссовках, что я тебе дала. Как они?

Его обычные Jack Purcell вчера вымокли в блевотине, он выполоскал их в ванной, и сейчас они сушились на балконе. New Balance от Линды он надел в первый раз.

«Очень удобно», — кое-как улыбнулся он, изображая почтительного младшего.

***

В маленьком кампусе, затерянном в деловом центре, за удобство (дорога от первого курса до выпуска обеспечена!) приходится платить. Никаких модных «клубных зданий». Даже «комнат кружков» — и тех нет.

Тем, кто хочет потусить с друзьями, приходится занимать столики в холле, забиваться в угол столовой или курить на улице.

«Омакэн» облюбовал уголок в холле. Столик почти напротив доски объявлений, где висят расписания и вызовы. Постоянно кто-то шныряет мимо. Место так себе. Но для маленького никому не известного кружка — самое то.

Самый крутой район — в глубине столовой, за колоннами, там просторный угол. Там окопались теннисисты — самый крупный кружок на юрфаке. Они нагло разбрасывают вещи, собирают летучки, делают что хотят. Обычным студентам вроде Банри даже ногой ступить страшно.

Банри поплёлся за Линдой и наконец добрался до столика у доски объявлений.

Старшекурсники расслабленно расселись на скамейках. «О!» — машут ему.

— А, Тада Банри! Садись!

— Здрасьте, извините, что… мне сказали, тут графики… — начал он.

В самом конце скамейки, съёжившись, сидела Коко.

Она услышала его голос и повернула бледное лицо.

Их взгляды встретились.

Шифоновый топ в мелкий цветочек, чёрная мини-юбка, чёрные колготки, чёрные ботинки. Длинные волосы просто распущены по спине — даже ободка нет. Макияж? Тоже не нанесла. Её красивое лицо казалось бледнее обычного, под глазами — жуткие мешки. Вчера она выпила больше самого Банри. Может, и похмелье мучает её сильнее.

Банри не знал, какое лицо состроить. Застыл, как сломанный робот, не в силах отвести взгляд.

Коко посмотрела на него, слабо улыбнулась пересохшими губами и чуть приподняла руку до уровня груди.

Он неловко кивнул. И всё.

Стараясь как можно тише отвести взгляд от Коко, он сел на противоположный край скамьи.

Что делать? Непонятно. Банри опустил голову и закрыл глаза.

Как смотреть в лицо человеку, с которым вы не влюблены друг в друга, даже не друзья, и сами захотели стать чужими?

Может, сделать вид, что знать не знаешь, забыть всё? Сказать: «Слушайте, а где график?» — как сейчас Линда?

Если точно: как будто обращаешься к себе из прошлого. Словно всё «отменить». Типа «приятно познакомиться, а вы кто?» — и всё.

Он украдкой взглянул на Линду. Она сидела рядом, ловко держа на коленях пачку чипсов и отправляла в рот чипсины, разложенные на столе.

Банри снова подумал: насколько естественно, логично ведёт себя с ним Линда. У него так не получится. Ни за что.

Он совершенно не понимает, как ему теперь общаться с Коко. Только теряется, напрягается. Время, которое они провели вместе, нельзя просто взять и «отменить». Поэтому они оба выглядят так жалко. Опустив головы, отводя глаза, неловко сидя на расстоянии. Рана кровоточит — свежая и уродливая. Банри не мог иначе.

Но Линда — не Банри. Она притворяется, будто не знает того Банри, которого знает на самом деле. Спрашивает его имя, как будто впервые видит. Зовёт в кружок. Обращается с ним как с младшим, не подавая виду. Рядом с Банри «старшая Линда» жуёт чипсы и легко смеётся.

Как у неё это получается?

Банри снова посмотрел на Линду — почти с восхищением.

Даже если я потерял память, это не значит, что я ничего не знаю о человеке. Я просто не помню, а вот его происхождение — известно. Если зайдёт разговор: «А ты из какой старшей школы?» — раскроются детали. Невозможно, чтобы очевидный факт — они учились в одном классе — остался тайной навечно. Если только не врать и не выкручиваться. Но рано или поздно выдумка Линды рухнет. И всё же она продолжает. Прямо сейчас. Спокойно.

А что, если бы он попробовал сделать с Коко то же самое? Спросить: «Приятно познакомиться. А ты кто?» — и начать с чистого листа? Смог бы так же ловко?

Он подумал — и сразу понял: нет. Короткое, но странно насыщенное время с Коко, всё, что между ними накопилось — он не может легко перечеркнуть. Не может сделать вид, что ничего не было.

Вернее, не хочет.

Потому что это слишком жестоко.

По отношению к той Коко из прошлого. И к нему самому из прошлого.

Ведь они были. Существовали. Нельзя стереть всё по прихоти нынешнего Банри. Радость момента, когда они поняли друг друга, шок от осознания, что он влюблён, мучительное нетерпение, задние мысли, боль, грусть, улыбки, слёзы, глупость, обиды — каждое из этих мгновений настоящее, неповторимое. Хорошее и плохое — для него всё важно. Дорого. Он не может этим поступиться. Не может отпустить.

И всё же, как она может…

— Будешь?

Линда ловко взяла чипсину кончиками пальцев и помахала у Банри перед носом. Он покачал головой. В голове снова застучало.

— Тошнит.

— А, точно.

«Извини-извини», — бросила она чипсину в рот, вытерла пальцы салфеткой, достала из прозрачного файла три листа с расписанием. Один себе, один Банри, один — Коко.

— Коко-тян, ты, случайно, тоже с похмелья? От вас обоих перегаром несёт.

— А, правда? Ой, ну надо же…

Коко слегка нахмурилась и прикрыла рот платком. Заговорила тихо, еле слышно. Видимо, как и Банри, от каждого слова голова раскалывается.

— Вчера вечеринка для первокурсников. Тада-кун со мной, мы немного перебрали…

— А? Что-что? Вечеринка? Вы сказали «вечеринка»?!

Прямо над головой раздался звучный голос. Коко сморщилась: «Ух…» Банри схватился за висок.

Появился бывший президент кружка. На днях он щеголял в костюме, сегодня — в обычном поло и хлопковых штанах. Сияет, ужасно довольный. Все невольно подумали: «Может, ему предложили работу?»

— А? С чего вы взяли? Всё ещё нет. Да и вообще, вокруг меня никто ничего такого не получал.

Разочарование. Но он продолжал сиять по-дурацки.

— Я сегодня только на английский пришёл. Ха-ха, третья пересдача!

Похоже, на четвёртом курсе он до сих пор не закрыл языковые кредиты.

— Перспективы мрачные, так что хоть настроение поднимаю. Вам что, жалко? Кстати, вы тут про вечеринку говорили? Какую? Я тоже хочу! Выпить хочу! Са-ке! Давайте прямо сейчас, все вместе! Ура, саке, саке! Класс!

Линда опустила обе ладони книзу и, слегка подпрыгивая, обратилась к экс-президенту. Заговорила вкрадчиво, разжёвывая:

— Хоссей-сэмпай. Успокойтесь. Не то.

Хоссей… Точно. Кажется, Хосино-сэмпай… или что-то вроде.

Банри всё ещё не мог запомнить лица и имена старших. Бывший президент — Хосино-сэмпай… Хоссей. Добрый парень, чуть похожий на обезьяну, мускулистый, который чаще всех с ним говорит — Ёсино-сэмпай… Ёсси. Ещё есть нынешний президент, третьекурсник, барабанщик — Косино-сэмпай… Коссей… Голова у Банри снова раскалывается. Что за дела, «омакэн»?

— Тада Банри и Коко-тян — с похмелья. Я просто спросила, всё ли у них в порядке. Так что никаких вечеринок пока…

— С похмелья?! Тогда тем более надо пить! Первогодка, знаешь? Лучшее лекарство от похмелья — опохмел! Пьёшь, пока не забудешь про тошноту, напиваешься вдрызг — и всё как рукой снимает! Правда? Поэтому пойдёмте выпьем, а? Хочу выпить с младшими, хоть на время сбежать от реальности. С такими же бедолагами по трудоустройству саке не лезет. А один я могу так сбежать и не вернуться. Ну пожалуйста! Ну давайте вечеринку! Ну! Ну же! Можно? Нельзя? У такого ничтожества, как я, нет права на вечеринку? Я же старался, как мог, управлял кружком — это вообще не достижение, лучше не заикаться? А, так? И что мне тогда делать? Как получить работу? Если нужен риелтор — получу! Администратор — и его получу! И английский, и юрфак! Так что! Кстати, мой сэмпай тоже ещё не нашёл работу! Что делать, сэмпай?! Что будет со мной?! Ой, но скоро же, скоро уже! Третьекурсники пойдут на семинары! Не надо, не ходите! Как мне вообще дальше жить? Хочу просто нормально жить — и всё. Но это, что, роскошь?! А-а-а-а, но хочу жи-и-и-ть! Прости-и-и-те! Я больше ничего не прошу, Боже, спаси-и-и, стра-а-а-шно! Ледниковый период страшный, я сломаюсь-у-у-у! А-а-а-а! Хо-чу-ту-со-о-о-овку-у-у-у!!!

Все переглянулись. И Банри, и Коко.

Помочь с трудоустройством или организовать фестиваль они не могут. Но сводить этого несчастного четверокурсника выпить — пожалуй, да.

Ценой печени двух первокурсников.

***

Банри оказался в том же месте, что и вчера. Будто время отмотали назад.

Тот же ресторан, тот же номи-ходай. Даже зал тот же, и место — спиной к фусуме. Рядом Коко — так само собой вышло — и это тоже повторение.

Услышав о сборище, подтянулись другие члены кружка и четверокурсники. «Омакэн» превратился в приличную толпу. Вечеринка началась.

Под руководством президента чокнулись. Банри поднёс кружку с пивом ко рту и…

— Ух…

Он застонал.

От одного запаха выворачивает наизнанку. Но если медлить, станет только хуже. «Будь что будет», — подумал он и сделал глоток. Проглотил вместе с подкатывающей к горлу тошнотой.

Холодное пиво приятно скользнуло по горлу. Банри осушил кружку залпом, насколько хватило дыхания, пока углекислота не перехватила горло. Украдкой взглянул на Коко. Та сначала вертела в руках улун, чувствуя себя неважно. Но потом, будто решившись, схватила кружку, поднесла к губам, откинула голову и начала пить даже энергичнее Банри.

«Ну и как? Я же не буду тебя жалеть, если вырубишься», — прошептал про себя Банри.

— Ого, девчонка-первокурсница неплохо пьёт! Намного перспективнее, чем кажется. Иди-ка сюда, поболтаем!

Группа старшекурсников, парни и девушки, поманила Коко. «Да-а! Уп-ф…» — сказала Коко, прикрыв рот платком, послушно встала и пошла к ним.

И тут на освободившееся место рядом с ним…

— Слушай. Никто не заставляет тебя пить насильно. Я оставила для вас двоих графин с улуном. Если старшие начнут приставать — скажи, что у тебя «улун-хай». Они скоро напьются и перестанут соображать. А там можно и смыться потихоньку, никто не заметит.

Немного обеспокоенная, подошла Линда. Говорила, понизив голос, и села на подушку.

Её белая, почти прозрачная щека ярко блестела при свете. Она заглянула Банри в лицо, словно пытаясь понять его выражение. Банри молчал.

— Ну, в общем, — продолжила она странно. — Понимаешь?

Она смочила губы пивом из кружки и улыбнулась краем губ.

— Ну, «канкан» — вечеринка для новичков. Мы же не проводили? Все как-то пропускали. Так что хорошо, что выдался такой случай. Для вас-то это сплошные неудобства, но старшим курсам будет всё сложнее собираться вместе.

— А-а…

— «А-а»? Плохо? Накрывает? Прилечь?

Линда осторожно отодвинулась, освобождая между ними место — достаточно, чтобы Банри мог лечь. Но он сидел неподвижно.

Он тоже не понимал Линду.

Сейчас она — само здоровье, сама заботливая старшая. Добрая, заботливая.

Но на самом деле она умеет притворяться незнакомкой. Невероятно жестокая.

Линда, не подозревая о его мыслях, задумчиво наклонила голову и коснулась подбородка. Встряхнула волосами, подняла брови, приблизила лицо, вглядываясь в глаза Банри. И сказала:

— Ага, понятно. Твоя низкая активность — не только похмелье? Хм… Похоже, причина депрессии… а-а, так вот оно что?

Она покрутила пальцем, многозначительно намекая, и перевела взгляд… туда, где сидела Коко.

Коко посадили на подушку, как куклу, окружили старшие. Её побледневшее лицо — возможно, из-за пива — покрыл лёгкий розовый румянец. Она изо всех сил улыбалась.

— Я права. Поссорился с девушкой?

Интонация, с которой Линда сказала «канодзё», прозвучала не просто как «она», а именно как «моя девушка».

Банри молчал. Линда по-дурацки надула губы, наклонилась к его уху и тёплым дыханием прошептала: «Рассказывай, старшая поможет». С таким видом, будто они делят секрет.

Банри поставил кружку на стол и, стараясь говорить беззаботно, сказал:

— Линда-сэмпай, вы что, думаете, мы с Кагой встречаемся?

Он решил сначала развеять это огромное недоразумение, которое высилось прямо перед ним.

— Думаю. А что, нет? Вы же так хорошо ладите. Я думала, вы сразу парой в кружок вступили.

Банри улыбнулся. Решительно покачал головой.

— Нет.

Сказал чётко, без колебаний. «Да ладно?!» — Линда округлила глаза. Посмотрела на Коко, потом снова на Банри.

— Серьёзно?! А, ну тогда… понимаю. То есть, это типа «больше, чем друзья, но ещё не любовники»? Ха, ну да… точно. Логично. Всего месяц как познакомились.… А-а-а-а, всё впереди, впереди… О-о-о-о, точно. Извини, забежала вперёд.

Она зажала рот обеими руками, трясясь от смеха.

— Ну надо же! Хорошо-то как, да, всё впереди! Это, наверное, самое классное время?

Странно, но он не мог спокойно смотреть на её развеселившееся лицо. Банри залпом допил остатки пива. Рядом Линда тоже энергично запрокинула голову и осушила свою кружку. «Фу-у-ух!» — выдохнула она, как старый мужик. И затем:

— Горячо! Ну что ж, тогда я, как старшая, буду тихо наблюдать за вашим блистательным будущим! Ой, как интересно, любовные истории. Давай, рассказывай!

— Рассказывать… что именно?

— Лю-ю-ю-ю-бо-о-о-о-овную и-и-и-сто-о-о-о-рию-ю-ю-ю! Девушки все любят любовные истории, и я, вообще-то, тоже девушка! Ну давай, Тада Банри, рассказывай старшей Линде всё с самого начала!

Пока одним ухом слушал её радостные причитания, Банри налил себе в пустую кружку из графина со льдом и саке. Какая разница, сава или сода. Главное — занять руки и мозг. Он почти насильно проглотил очередной глоток.

— Вот вы, сэмпай, расскажите лучше. Как там у вас?

Он перевёл разговор на неё, надеясь, что она замолчит. Линда легонько толкнула его в плечо в знак «да ладно тебе».

— Да никак, ничегошеньки! Дни идут, а я думаю: «Ну вот оно, вот!»

Она дурачилась — у неё ещё оставался запас сил.

— Парня нет?

— Нет, а хотелось бы.

— Кстати, Кага-сан говорила, что у вас с Хоссей-сэмпаем что-то может быть.

— Ух! Ну, «ух» я сказала… Нет, реально, этого не надо… Нет-нет, исключено.

— А мне кажется, вы очень популярны.

— Ха?! Я? Популярна? Она так сказала?! Серьёзно? Коко-тян потом получит на орехи. И горячий поцелуйчик в придачу.

Линда засмеялась. «А вообще», — продолжила она. Выпила, посмотрела на Банри. И снова начала подначивать, что хочет услышать их историю.

«Почему вам так интересно?» — хотел спросить он, но вместо этого сказал:

— А в школе у вас парень был?

Не дожидаясь ответа, он залпом осушил следующую кружку. Долил из графина и продолжил:

— Спрошу, а вы всё равно ответите «нет»? Нет у вас никого. Да-да, понял я, сэмпай. Нет никого. Не было. Так? Удалили, да?

Он говорил всё настойчивее, не глядя на Линду. Ответа не последовало.

В этот момент перед глазами всё поплыло, руки ослабли. Из кружки щедро выплеснулось пиво. Банри поставил графин и засмеялся. «Плохи мои дела. Совсем напился». Смеясь, он снова поднёс кружку ко рту.

— Эй, притормози. Хватит.

Линда схватила его за руку.

Голова у Банри опустела.

Поэтому он не понимал, с какой силой вырвал руку. Не понимал, что сейчас скажет. Правда.

— Кончай уже, а?

Глаза застилало, он ничего не видел.

— Зачем ты это делаешь? Как ты можешь?

Он не видел и лица Линды.

— Разве не жестоко? Тебе не жалко меня? «Таду Банри из того времени»? Или ты не ценила его?

Рядом кто-то судорожно вздохнул. Он услышал только этот звук.

Перед глазами возникло одно лицо — его собственное. Тада Банри с фотографии, того времени. Весёлое, беззаботное лицо.

Рядом с Линдой этот парень, не зная, что с ним произойдёт, прижимался щекой к её щеке и был счастлив. С ней ему весело всё. Он улыбался такой рожей.

Если бы он мог поговорить с тем парнем, он сказал бы ему. Искренне. «Не верь вон тому, кто сидит рядом. Ты попадёшь в аварию, сильно покалечишься, а когда очнёшься, она сделает вид, что знать тебя не знает. И вместо этого попросит рассказать твои любовные истории с другими девушками. Вот такая она».

Но в то же время он понял: то же самое он сейчас делает с Линдой.

— А…

Разница — намеренно или случайно. Результат один.

«Я знать тебя не знаю» — это Банри сказал Линде первым.

Не только Линде. Всем, кого встретил в той жизни. Родителям. Всем. Он делает такое лицо. И сейчас делает.

— А-а…

Лицо стало холодным.

Всё тело покрылось липким потом. Пот течёт по мокрой спине. Трудно дышать. Кружится голова.

— Вот и квиты…

Простонал он и уронил голову на стол.

Тошно. Больно. Не вздохнуть. Так больно, так тошно, что невыносимо.

«Извините за эгоизм. Я ничтожество. Линда. Все. Что так вышло — извините. Правда извините…»

— Та… —

В ушах прозвучал короткий звук — похожий на крик и плач.

— Банри!

Медленно-медленно, словно марионетку, дёргаемую за ниточки, Банри поднял голову. Остальные ничего не замечали. Все шумели и болтали, кто-то покраснел, идиотски хохоча.

Линда смотрела на Банри.

Раскрасневшись до висков, с невероятным выражением лица — гнев, удивление, слёзы, ненависть, мольба — она пристально смотрела на него.

Её красивое лицо покачивалось.

Ничего особенного. Это он уничтожил. Он одним ударом разбил шаткую конструкцию, которую построила Линда — хрупкую с самого начала. Весь мир, который она хотела создать с какой-то целью, он разбил вдребезги, почти просто сорвав на ней злость.

Есть ли смысл оставаться? Нет. Так он чувствовал. Хотелось куда-то уйти. Не сюда. Но куда?

Банри резво встал, перешагнул через подушки и пошёл. «Ты куда? Один-то справишься, тебя шатает», — окликнул кто-то из старших. «Туалет, тошнит», — автоматически ответил он.

Широкими шагами по дощатому полу направился в мужской туалет. Сел на крышку унитаза, заперся.

Закрытое руками лицо — ещё холоднее, чем раньше.

Словно мёртвое.

Не верилось, что он жив. Мокрый от липкого пота, он чувствовал себя тающей ледяной статуей.

Кафельный пол кружился. Геометрический узор на стенах тоже кружился. Банри провёл рукой по слипшимся волосам и просто широко открыл глаза.

Что теперь будет? Что делать? Чего хотеть? Он ничего не понимал, только думал о последствиях.

БАМ! — громкий звук снаружи. Он вздрогнул плечами. Кто-то колотил в дверь. Изо всех сил.

— Пожалуйста, прости! — голос, похожий на плач.

— Кто там…

— Мне было страшно. — Крик, потом голос прервался.

— Не понимаю… Кто там…

— Ты как бомба. Я боялась, что если коснусь — снова потеряю. Что ты снова исчезнешь. Не знала, что делать. И сейчас не знаю. Просто страшно, страшно, страшно до ужаса. Может, я виновата. Если я виновата — что мне делать? Если снова… Думаю об этом — и становится так страшно, что ничего не могу с собой поделать.

— Я… забыл всё…

— В тот день я пришла дать тебе ответ.

— Всё… словно исчезло…

— Хоть и опоздала, но я хотела ответить. Хотела, чтобы ты услышал мой ответ, Банри».

— Но не успела.

— Скажи, я виновата?

— Это из-за меня? Из-за того, что я опоздала? Скажи мне, Банри, ответь. Я виновата?

— Но ты же не говорил, что если я буду медлить, опоздаю, не успею — то потеряю тебя, что ты исчезнешь!

— Что всё кончится так — разве так бывает?!

Ветер завывал, а Банри не знал, что делать.

***

Они договорились ждать на длинном деревянном мосту, ровно посередине. Но зачем назначать встречу в такую рань и именно здесь? Сейчас уже поздно думать.

Засунув руки в карманы, он сначала пристально смотрел в ту сторону, откуда должна прийти Линда. Но сколько ни ждал — она не появлялась. В груди росла только пустота. Банри перевёл взгляд на воду.

До конца моста видно далеко, но ждать её, которая не появлялась — тоска смертная.

Время встречи давно прошло.

«Не пришла» — это и есть ответ?

Он достал из кармана телефон, где играла музыка, и снова проверил: ни сообщений, ни звонков. Раз всё равно никого нет — можно не бояться, что музыка помешает. Сделал погромче и уставился на привычный пейзаж.

Суровая, величественная Фудзи.

На дальних горных пиках, тающих в дымке, ещё лежит снег. А дальше — город. Широкий берег реки, окутанный цветущей сакурой. Несколько параллельных рек внизу, вода в них мутноватая, голубая с серым оттенком. Мощное бетонное сооружение моста. Целлюлозно-бумажный комбинат. Толстые дымовые трубы. И дальше, далеко-далеко, течёт эта река.

Ноги окоченели, но домой пока не хочется.

Неужели ему суждено вечно ждать здесь? Тщетно ждать того, кто не придёт, тупо стоять, бездельничать, хоть он и стал ронином, и не учиться. И постепенно тупеть?

— Не надо было говорить, что буду ждать…

«Чёрт, дурак», — прошептал он себе.

Ошибкой — давать себе надежду, что если ждать — желание когда-нибудь исполнится. Лучше бы она сказала чёткое «нет», отрезала. Тогда он хотя бы не торчал так жалко и одиноко посреди моста.

Так он и превратится в статую на краю чайных плантаций, спускающихся по склону. Такая статуя есть. Местного великого человека. Стоит на солнечном месте с хорошим видом на реку, с добрыми глазами. Совсем как сейчас.

Банри опустил голову, вздохнул и пошёл.

И тут…

Его уши, заткнутые наушниками, уловили странный звук.

Он обернулся, потянув за провод, и краем глаза увидел…

Белый свет.

***

Голос стих.

Банри поднял голову. Он по-прежнему заперт в туалете.

За дверью, уже никого не было. Устала ждать, пока он встанет, и ушла.

Банри отпер замок и открыл дверь. Узкое пространство — пусто. Тот, кто хотел открыть ему душу, ушёл.

Переставляя дрожащие ноги, он пошёл. Держась за столбы, заглянул в зал. Всё то же самое.

Пьяные студенты, шутки без начала и конца, оглушительный хохот. Кто-то хлопал в ладоши, раздавалось громкое «бам-бам».

Линда сидела среди них. Уставшая, прислонилась к фусуме, но с кружкой в руке участвовала в разговоре. Смеялась, поправляла волосы, расслабленно сидела.

Он с самого начала знал: ничего не вернуть. Поздно. Всё поздно.

Банри, пошатываясь, направился к гэндану. «Тада-кун?» — окликнули его, но он сделал вид, что не слышит, и достал свою обувь. Серые New Balance. Засунул ноги, вышел из ресторана — словно его несло непреодолимое течение.

Тошно, больно, не вздохнуть, голова раскалывается, желудок болит. Скоро вырвет.

Ночной ветер на лице — холодный и приятный. Не хотелось думать ни о чём сложном. Он пошёл прямо по главной улице. Как машина, равнодушно переставляя ноги.

На душе — невыносимая тоска.

Если спросить, что именно — ответ один: вся его нынешняя жизнь.

Тоскливо жить вот так, оторванным от прошлого, от накопленного времени.

Тоскливо сталкиваться лицом к лицу с «утратой», которую он до сих пор старался не замечать.

Прошлого Банри жалко.

Он внезапно потерял жизнь, потерял семью, друзей, любимую девушку — всё. Само его существование стёрли. Жизнь под именем Тада Банри перезаписали нынешним, и теперь её словно никогда не существовало.

Прости. Прости. Тада Банри. Сколько ни повторяй — всё мало. Прости. А тот новый мир, который Линда изо всех сил пыталась наладить, заштопать, который оберегала, скрывая слёзы — я и его разрушил. Правда, прости.

Прости.

Может, уже ничего не исправить.

Похоже, нет способа жить без грусти. Это навсегда. Пока жив — всегда.

Он быстро вытер выступившие слёзы тыльной стороной ладони и всхлипнул, неприлично шмыгнув носом.

Эта грусть всегда здесь. Он знал. Просто не хотел смотреть правде в глаза, избегал. Просто жил, притворяясь, что забыл.

Она всё время неотступно шла за ним по пятам. И «утрата» — эта штука — всегда выжидает момент и хлопает сзади по плечу. «Тук-тук. Эй, Тада Банри».

«Ты не забыл меня?»

Спрашивает так.

Оборачиваешься — и видишь.

Что там никого нет.

Ничего нет.

Только «утрата».

У неё нет тела. На самом деле, нет даже слов. Она просто есть. И угрожает нынешнему существованию. Загоняет на край обрыва. И что же ей нужно для счастья? Неужели не успокоится, пока он не сорвётся вниз головой?

Эта штука, прилипшая к спине, от которой не сбежать — у неё другое имя: «прошлое». Наверное.

Правой, левой, правой, левой. Банри продолжал идти, не останавливаясь. Страшно оглядываться на пустоту за спиной. Он уже не мог остановиться.

«Пожалуйста, оставь меня в покое хоть сейчас». Банри шёл и молился. Он знал — она прямо за спиной. Не может забыть. Но сейчас он просто хотел идти. Если можно — оставить грусть позади. Он всё понимает, поэтому, пожалуйста, оставь его в покое…

— Уо-о-о-о?!

Хлоп!

Кто-то схватил его сзади за плечо. Банри вздрогнул всем телом, подпрыгнув. Ему стало страшно. Реально.

— П-прости! Не думала, что ты так испугаешься…

Правда испугался. Думал, сердце остановится.

— Слушай, что случилось?

Запыхавшись, за спиной у Банри стояла Коко.

Взлохмаченная, тяжело дышащая. В руках — свои и Банри сумки. Она протянула ему его и сказала, задыхаясь:

— Ты внезапно всё бросил и ушёл… Я испугалась: «Что, что»… Короче, схватила это и побежала за тобой… Фух, ну надо же… Ах, тяжело!

Она убрала мешавшую чёлку со лба и продолжила. Её зрачки блестели при каждом вздохе — может, из-за фар проезжающих по главной улице машин.

— Слушай, серьёзно… Что с тобой? Что-то случилось с Линдой-сэмпай?

Банри схватился за бешено колотящееся сердце поверх одежды.

— Ответ на это…

Он набрал воздух в живот.

Так, будто выталкивает кислород брюшным давлением — от левой пятки до кончиков пальцев правой ноги. И затем…

— Ответ — ДА-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А-А!!!

Взорвался за один раз. И со всей дури, с которой закричал, рванул с места в карьер.

— А?! А? А, а, а?! Тада-кун?!

Ответ — ДА. У него с Линдой было прошлое.

— Что происходит?! Сумки как?! Подожди!

— НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Т!!!

Ответ — НЕТ. Ждать не будет. Хочет сбежать отсюда. Уйти куда-нибудь. Стряхнуть ту, что прилипла к спине, оставить позади. Сбежать со скоростью, с которой никто не сможет за ним угнаться.

Размахивая руками, он бешено отталкивался ногами от земли.

Цеплялся подошвами за асфальт и с каждым шагом мощно выталкивал вес тела вперёд, перебрасывая его с ноги на ногу.

Казалось, набранная скорость при следующем толчке взрывалась снова.

— Тада-кун! Подожди!

Легко. Ноги не чувствуются, кроссовки — лёгкие.

Вот она какая — скорость, подаренная Линдой.

Оказывается, это тело может так двигаться. Он впервые узнал такую скорость.

Плечи, руки, спина, грудь, поясница, бедра, колени, икры, лодыжки, пальцы ног. Такие гибкие, скрывают столько силы. Банри, словно зверь, мчался по ночной дороге. Желая оставить всё позади, он изо всех сил заставлял своё тело прыгать.

За спиной — каждый миг, каждый кадр, всё, что связано с нынешним Банри. Всё это он хотел отсечь, разорвать. На полной скорости.

— Почему ты убегаешь?! Я что-то сделала?! Тебе так противно?!

Издалека, из-за спины, донёсся крик Коко, похожий на вопль. Он ответил далёким воем:

— НЕ-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Е-Т!!!

— Ну пожалуйста! Подожди!

НЕТ, НЕТ, НЕТ! Ответ — НЕТ. Останавливаться не собирается. Не остановится, пока не сбежит. Хочет оставить позади этот миг, само «сейчас». Поэтому мчится сквозь эту ночь.

На перекрёстке интуитивно свернул налево. Снова перекрёсток — теперь направо. Снова направо. Дальше — развилка, нырнул в ближайший проход. Откуда ему знать, куда ведёт эта дорога. Он уже не помнит, какой путь выбрал до этого.

Как и дни, что тянутся с того момента, как ему даровали жизнь.

Всё — череда выборов между ДА и НЕТ. ДА и НЕТ переплетаются, как бесконечная паутина, и правильного пути не видно. Не видно и пути, которым прошло его прошлое «я». Если бы он мог без ошибок проследить все выборы Тады Банри в обратном порядке…

Подумал — и сам удивился.

«Может, я смогу вернуться», — думает он.

Если удастся пройти обратно по тому же пути, найти правильную дорогу домой, единственно верный маршрут — то там, наверняка…

Там будет Линда. Линда всё это время ждёт его возвращения.

— Но! НЕТ! Вот оно что!

Не может. Память утрачена. В обратную сторону не пройти. Правильной дороги домой не найти. Сколько ни оглядывайся — не найти того, что должно было быть там, прошлого себя.

Поэтому остаётся только идти вперёд. Он считает, что это намного лучше, чем стоять, увязнув в горечи утраты, и плакать, не зная, как вернуться.

Бежать, бежать, бежать без оглядки.

Стряхнуть, нестись со скоростью, с которой никто не догонит. Банри выбрал это и нырнул. А затем выбирает следующую возможность. Пока жив — так всегда.

ДА? Или НЕТ?

Дорога вела к путепроводу. Внизу, под развязкой, бурлил огромный поток машин. Безумно сверкали фары. Достаточно высоко, чтобы просто разогнаться и покончить с печалью и бесконечным выбором. Сказать «всё отменить!». Нет, не может быть… Он попытался посмеяться над своей мыслью, но ноги продолжали идти.

Это же просто.

Разве тебе не больно, не тяжело, разве ты не задыхаешься? Сколько ни повторяй «прости» — всё мало? Разве тебе не невыносимо грустно? Если хочешь прекратить — просто разгонись. Прямо сейчас. Сигани вниз. Вниз головой.

Смотри, вот он, тот свет.

Ослепительно-белый свет всегда разевает пасть прямо перед ним, куда бы он ни шёл.

Выбирай.

Сам.

— Ко…

ДА? ИЛИ НЕТ?

— Ответ!..

В этот миг ноги оторвались от земли. Голова, не поспевшая за телом, дёрнулась назад и откинулась.

Что-то сзади с невероятной силой врезалось в него, швырнуло вперёд и вбок. Банри закричал, покатился кубарем, перевернулся.

Сделав один оборот, он ударился спиной о разделительную стену путепровода, застонал и чуть не потерял сознание. Его лодыжку, вывернутую и вытянутую, сжала белая рука. Крепко. Ужас, полный.

— По-па-л-ся!

Из горла вырвался вопль: «Ф-ф-ф-у-у-у-у-у-у!» Тот, кто сбил его сзади — то есть врезался в него — это, наверное, тот самый упавший велосипед. А тот, кто на нём ехал…

— Ты меня… переехала!

Кага Коко.

Кто же ещё. Только она способна на такую дикость.

Она врезалась в него сзади на велосипеде. Они, наверное, вместе рухнули. Коко тоже выглядела ужасно. Её главная гордость — волосы — растрепались и закрыли лицо. На щеке проступила кровь. Кровь сочилась и из-под ногтей, которыми она вцепилась в лодыжку Банри.

— За, зачем?!

Есть отчего закричать. Кто угодно спросил бы, если с ним так поступили.

— Зачем ты так упорно за мной гналась?!

— Потому что ты убегал!

Резко, хлёстко ответила Коко. Другой рукой она тоже схватила его за лодыжку, потом, словно забираясь на него, ухватилась за колено, за бедро и, наконец, крепко обхватила лежащего Банри.

— Что… ты собралась делать?!

Накрыв его собой, Коко заплакала.

Плечи тряслись. Она изо всех сил обхватила его обеими руками.

— Куда ты хотел пойти?! Не делай так больше! Никуда не уходи! Не убегай! Не уходи туда, куда не достанут мои руки, мой голос! Никуда не уходи, всегда будь со мной! Да что там, я тебя всё равно не отпущу, так что имей в виду!

Прижавшись лицом к его груди, охрипшим от слёз голосом, она чётко выговорила это. Её горячее дыхание обжигало сердце.

— Это… что? Что ты имеешь в виду?

— Тада-кун ведь не будет меня преследовать?! Поэтому теперь я буду преследовать тебя! Да что там, смотри! Я поймала тебя! Ты попался! Это значит, что отсюда ты никуда не денешься!

— Но… Кага, ты ведь не любишь меня…

Она резко подняла голову и посмотрела ему в глаза.

В её мокрых зрачках отражалось всё — они сверкали ослепительно. Сильно мерцали и дрожали, будто в них отражалось всё сияющее в этом мире. У Банри, смотревшего в ответ, закружилась голова.

Коко замерла, затаив дыхание. Губы дрожали. Она подбирала слова.

— Нельзя ответить «да» после того, как мне сказали такое. На самом деле… я хотела ответить. Но тогда… нет, ещё раньше. Послушай, пожалуйста. Я хотела сказать тебе вот что: меня огорчило не то, что Мицуо признался Оки в любви. Мне грустно, что я — это я.

Из обоих глаз снова полились слёзы.

— Тинами всё получает легко. Мне так кажется. И весёлую жизнь, и новых друзей, и Мицуо она заполучила легко. И… Тада-кун тоже смотрел на неё. Может, Тада-кун тоже легко попадёт в её ловушку. Подумав об этом, я… я подумала: почему мы с ней такие разные? Она легко получает то, что недоступно мне, у неё есть даже право это выбросить. Насколько я от неё отличаюсь? Насколько я неважная? Мне стало так грустно, так унизительно, что я не знала, что делать.

— Смотрел на… на Оку-тян? «Попадусь»? Что Ока-тян — меня захватит? Но, послушай…

— Смотрел, говорю! Ты же смотрел на неё! Я видела! Я видела, как ты смотрел на неё. Мне это не понравилось. Очень. Ужасно не понравилось. И страшно было. Но больше всего я ненавидела себя за эти мысли…

Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, губы несколько раз дрогнули. И затем:

— Мне очень трудно признаться даже самой себе, что меня тянет к Тада-куну.

— Такая девушка, как я… Которая только что разбила свою давнюю любовь — и сразу же ищет уют рядом с другим? Терпеть не могу таких. Это неправильно. Им нельзя верить. Это вообще настоящие чувства? Или я просто выбрала доброго парня, потому что мне больно? Ищу замену, которая примет мою отвергнутую любовь?

Кага мотает головой, хотя слёзы всё равно текут.

— Нет. Это не так. Но сколько ни кричи — обстоятельства против меня. «А вдруг?» — даже саму себя начинаю подозревать.

Слёзы заливают её лицо, сколько бы она их не вытирала. Они капают на рубашку Банри.

— По моему сценарию всё должно быть правильно. Тада-кун говорит, что любит меня. А я отвечаю «нет». «Мы не можем встречаться». Он даёт мне второй шанс. И снова «нет». «Мы не можем встречаться». И тогда я остаюсь одна. Расту. Становлюсь человеком, которому можно верить. Когда мне больше не нужно сомневаться в себе — а всё остальное потом. Это правильный путь. Если так получится — я следую сценарию.

При каждой улыбке слёзы снова катились, но глаза не теряли блеска.

Она цепляется за такого, как Банри, валяется на грязной земле, плачет — и при этом выглядит счастливее всех.

— Поэтому я хотела, чтобы ты подождал. Сердцем я всё время хотела крикнуть «ДА». Я думала, мир изменится, если я закричу. Я хотела, чтобы ты подождал, пока я смогу простить себя за то, что люблю тебя, пока перестану думать, что это «ненавистно» и «неправильно», пока перестану сомневаться. Но… не всё идёт по сценарию. Ты сказал, что не можешь ждать. Сказал, что больше не будешь меня преследовать. И когда я подумала, что мы так и разойдёмся… мне стало всё равно на сценарий! Пусть ненавистно, пусть неправильно — и что! Есть то, что я не могу потерять! — так закричало моё сердце. Поэтому я тебя…

Она обхватила его ещё крепче.

— Я люблю тебя, Тада-кун.

Неизвестно, что будет завтра. Нет смысла сверяться со вчерашним днём. Только сейчас. Нельзя не ценить настоящий момент. Коко сказала это и, будто выговорив всё, что могла, сделала долгий-долгий выдох.

— И правда… Кага-сан…

Ах, сдаюсь… — вместо того чтобы поднять руки вверх, Банри сам крепко обнял её.

В таком положении что ещё скажешь?

Остаётся только обнимать, чувствовать тепло друг друга и убеждаться, что их чувства одинаковы.

— Можешь меня бросить. Мы квиты.

Коко всё ещё говорила гнусаво. Он с размаху ткнулся носом в её спутанные волосы. И губами тоже. Коко снова расплакалась. Он прижался лбом к её лбу. И вдруг…

— А?

— Ой?

Внезапно руки Коко разжались.

Хотя она так кричала: «Не отпущу!» — тело Коко легко отделилось от Банри.

«Ой? Ой? Ой?» — удивлённо обернулась она. Позади неё стояли люди. И не один. Банри изумлённо ахнул, затаив дыхание. Коко протащили назад, поставили на ноги и…

— Она украла мой велосипед!

Торжественно указал на неё пальцем какой-то парень.

Рядом, у подножия путепровода, стояла патрульная машина. Красный маячок зловеще освещал окрестности. Коко окружили полицейские в форме.

— По-погодите! Что вы говорите! Я же попросила… на время… Я собиралась вернуть…

Они строго переговаривались по рации. Парень продолжал тыкать в Коко пальцем:

— Точно, никаких сомнений! Когда я вышел из магазина, она угнала мой велосипед!

Банри наконец понял, что происходит. «Нет-нет-нет!» — закричал он, вскакивая. Бросился к Коко, чтобы объяснить, но его оттеснили спины коренастых полицейских. Доносился только отчаянный голос Коко:

— Нет, не так! У меня крайняя необходимость! Подождите! Ну подождите же! Дайте объяснить! Если я объясню, вы поймёте — у меня веская причина! Ай, подождите, Кья-а!

Прямо на глазах у Банри Коко запихнули в полицейскую машину. Круто… воочию видеть арест… да ещё и любимой девушки… Ну уж нет!

— Ка-Кага-са-а-ан! Ну серьёзно, подождите! Выслушайте меня! Кага-са-а-ан!

— Тада-ку-у-ун! Позвони домой! Позвони моим родителям!

— Как я позвоню, если номера не знаю! Извините, ну подождите вы, пожалуйста!

Одна из женщин-полицейских выставила перед собой указательный палец и покачала им из стороны в сторону, преграждая Банри путь. И просто, коротко сказала:

— Не будем ждать!

Конец