…Меня зовут Тейт… Меня зовут Тейт — Тейт Брукс… Тейт Брукс… Меня зовут Тейт Брукс… Меня зовут Тейт Брукс, и я из Луизианы… Из Луизианы… Меня как зовут?… Сука, забыл… вспомнил! Тейт Брукс…

***

Эта история все еще про меня…

В 1966 году в штате Луизиане произошла жестокая расправа на одной ферме: вся семья фермера была убита. Выжил только его девятилетний сын, Тейт, который прятался в хлеву, и где впоследствии был найден. Он ничего не говорил, ушел в себя под впечатлением от страшной драмы. Многие думали, что больше он не проронит ни слова. Дело с маньяком, жестоко убивающим своих жертв, осталось нерешенным, покрытым великой загадкой, которая как будто просилась вырваться наружу, застывшая в невыносимой муке в чистых и светло-синих заплаканных глазах мальчишки, уцелевшем разве что чудом. Божьим проведением? Мальчишка видел убийцу семьи и сохранил его в памяти, как нечто важное — в сознании выцарапал меморандум, — однако имя того безжалостного мерзавца он был не в силах произнести вслух…

Его прозвали Призрак за то, как он умел скрываться. Пропадать из виду и больше его никто нигде не видел. Призрак не давал о себе знать, как будто и вправду ушел в мир иной. Отправился в ад, как герой мифов.

По словам свидетелей, кому довелось поглядеть на застольных кадавров — эти милые два детских тела и два тела взрослых сидели за столом, заставленном яствами. Выглядело это кошмарно — дьявольски-пасторальная сцена, обставленная прямо как сюжет для картины больного богохульного художника, который любуясь их смертью, разложением и гноем, вязкой кровью срисовывал идиллически-безмолвные образы. Он провел пол часа в доме, насладившись сполна, прежде чем покинул их. Однако оставил о себе напоминание. В детских и взрослых распоротых животах следователи обнаружили странное послание… средь внутренностей в крови плавала красная роза.

«Пятнадцать лет спустя…»

Меня зовут Тейт…

От предков я унаследовал грех. Мой далекий предок был великим воином, но имел за собой ненависть, которая служила языческим алтарем для чьей-то крови. Еще один, самый безобидный, желающий идти наперекор злой участи и подражая великим и благочестивым патриархам, ел мясо освещенных жертвенных агнцев, пока однажды не подавился одним из них. Его сын, мой прапрапра…дед, знатный феодал, еще при жизни повелел мастерам построить себе статую, которой любовался светлыми ночами. В одну из таких бессонных ночей враги прирезали его, пока он смотрел на собственное Я, заточенное в мрамор. Другой великий и талантливый, любивший беспробудно пить, повергнут был гемофилией. Четвертый отправлен на костер за то, что заигрывал с чистотелом. Пятый в битве скакал на лошади и был жестоко сражен в неравном бою с молнией. Благородный герцог Ансен, будучи помраченный умом, надевал копыта и бежал в лес, где в образе сатира соблазнял юных девушек и насиловал их. Говорят, что со временем он оброс шерстью и остался в том лесу на всю жизнь, а его великолепный замок зарос бурьяном и в конце концов опустел.

Мой дальний родственник, прямолинейный язычник, в тени ивовых рощ, под сенью густого дуба в свете уходящих лучей кровавого солнца совершал древние тайные обряды земли. От кельтских друидов мне достался кощунственный язык, как огнедышащее пламя сжигающий живое, что нарекало себя святым именем.

Мой дед предвидел проклятие, нависшее над нашим родом, и потому покончил жизнь самоубийством, дабы выразить последнюю волю свою, не оставив такого шанса жестокой судьбе. От них мне достались их самые грязные пороки. Они все уместились во мне.

Еще совсем юным, будучи обучающимся премудростям сего мира, я был среди писателей, с высокомерием относившимся к простому люду, которые славили их. Они считали, что нет ничего выше искусства, слова — это инструмент, податливый как глина, которым можно править, изображать и изобличать чувства, подбирая из них тонкие призрачные нити, вырванные из тех сумрачных мест, которым не придумано названия. Там где время барахтается как жук, лежащий на спине; где слова как дождь капают с неба и разъедают сон и покой обитателей того причудливо-исковерканного горько-веселого пространства с малиновым солнцем, вечно тающим как масло на сковородке. Повезло же мне угодить к таким занятным светским кулинарам творческой мысли!

Но увы, в одночасье любовь читателей сменилась на проклятия и праведный гнев. Поистине, превратны чувства, а стало быть нет доверия к ним. Они называли тех писателей жалкими подражателями старых мастеров. Подражателями! И я хотел быть таким! Учиться у них. Но вскоре (через три года) наш кружок развалился, многие из тех покончили жизни с самоубийством, остальные ушли. Не знаю куда, сгинули в бездне, как те магические слова, о которых они проповедовали так рьяно.

Я посещал художественные галереи. Нет, не было во мне болезни Стендаля, восхищения не довелось испытать, зато в скором времени напала скука и тоска смертная. Я наблюдал за другими — вот что вызывало бурный интерес. Как вальяжно они встанут, как будто позируют перед кем-то; смотрят, пытаясь передать своим видом глубочайшие чувства от увиденной ими кляксы, но все это лишь несчастные потуги, надменные и показные черты лести. Сами они внутри изнывали от душных масок. Я стоял перед холстом с названием «Вспотевшая обезьяна» и глядел на другой холст с надписью «Хитрец на выставке».

Ужасная тоска разрывала меня и окутывала одиночеством, словно крылья ангела смерти, спустившегося, чтобы забрать еще одну душу в царство суетливой тьмы. Я бежал от него и ноги привели меня в парк — последнее место, где я любил проводить время свободы. Это был ненастный день. Темно синее небо цвета, как кожа утопленника, испещренное ссадинами и порезами, было облачено в черные тучи, которые мрачно плыли, ожидая момента, когда бы начать громогласное представление. Где-то вдалеке гремели первые раскаты грома и сверкала молния, словно острый меч разрезающий серую небесную плоть. Дыхание шотландского горного ветра, прежде легкое и подвижное, отдавало зловонием и могилой.

Я достиг того места, где парк оказался безлюден и напоминал скорее кладбище. Что скрывали эти благоухающие клумбы? Что под ними? Чье тело отдало им жизнь, расплатившись за веру на этом жертвеннике природы?

Порыв ветра налетел стремительно, как разбойник. Показалось, что сейчас должно произойти что-то ужасное — швы разойдутся, небеса разверзнут свои смертельные раны и изольют на землю боль и страдания, которые утопят чертов город. Но этого не произошло. Ледяной ветер, уколовший меня, затих. И он оставил меня в одиночестве. Его мелодии перестали звучать…

Двигаясь вдоль пустынной, засыпанной опавшими листьями, сонной аллеи я встретил чудо, глядевшее на меня темными глазами из под темных волос. Она улыбнулась мне и тогда я подумал, что никогда больше не испытаю ничего прекраснее того чувства, охватившего меня в этот момент. И если она исчезнет — смогу ли я жить дальше той жизнью, какими бы пирами и весельями она ни была обозначена, зная теперь, что в этом опустевшем и сером и беззвучном мире я потерял настоящее чудо, в котором обрел смысл всего своего глупого и бесцельного существования.

Так вот как бы описать мне это чудо, которое я так рьяно расхваливаю, а между тем боюсь неосторожным слогом оскорбить ее божественный образ, запавший мне в душу. Она была прекрасной, как распустившийся бутон Осианы, обволакиваемый застывшей в летнем воздухе золотистой пылью. Белая кожа с холодным розоватым отливом. Длинные черные волосы, из которых выбивались темные вьющиеся локоны, как лепестки, и падали ей на лоб. Лучистая улыбка и глаза, воспетые в стихах чувствительных поэтов-романтиков; околдовывающие своей недостижимой глубиной, встретившись с которыми я понял, что они послужат ловушкой для кровожадной акулы… Мне не вырваться и не забыть ее коварного взгляда.

Она была в черном пальто — загадочная и манящая, как потустороннее живое пламя, с тоскливым блеском в зрачках, хрупкая и притягательная. Казалось, один порыв ветра унесет ее, как призрачный шепот, в родную сказочную даль, откуда она сбежала. Одна из фей, прислужница лесной королевы. Красный шарф в крапинку послушной змеей окольцовывал ее шею.

Аделаида погасила в моем сердце тускло светившее солнце и гордо заняла в нем место, осияв лунным светом те пределы, которых раньше не существовало, или до них не дотягивались дневные лучи, разбередив в кипящей кровью бездне гнездо скорпионов.

— Чокнутая девчонка вернулась…

— Что ты сказал?

«Я что — сказал это вслух?»

— А, э-м… ничего.

Она поправила воротник пальто.

— Опять разговариваешь сам с собой? — сказала Ада и легкая улыбка тронула уголки ее губ.

— Между прочим, многие считают меня душой компании, — заявил я, нисколечко не задирая нос.

— Кто так говорит?

— … компании.

Мы проходили под старыми вязами, вдоль низких каменных стен, за которыми росли сикаморы и игривые акации; в месте свободном от деревьев они тускло поблескивали в огненно-рыжих лучах заходящего солнца, словно драгоценные камни. Разговаривали — я толкал импровизированные размышления о всяком, сдобренным каплями фантазии, и Ада, дразня и посмеиваясь надо мной, как прежде, внимала моим речам. Листья, словно птицы, пролетали мимо, тихо опадали нам на плечи.

Мы гуляли, пока вверху не загорелось море огней, а земля не затихла от стуков колес и топота копыт. Под густой тенью деревьев стало вдруг темно, и мы боялись потерять друг друга в этой темноте. Она взяла меня за руку… Ее блестящие глаза будто отражали луну и с необычайной ясностью глядели на меня так пристально и внимательно, будто знали тайну, неведомую мне самому. Я побледнел. И если она познает мою душу, — в страхе подумал я, — я буду полностью в ее власти.

— Встретимся в этом же парке. В субботу, — сказала она.

— Ты придешь?

Она улыбнулась, поцеловала меня в щеку и медленно ушла, как сон. Я проводил ее долгим взглядом, любуясь каждым движением удаляющейся во тьме фигуры.

Мне хотелось веселиться. Хотелось петь и дышать. Ночь не была еще столь прекрасной, если не брать в сравнение тот случай из детства на празднике в Марди-гра.

***

В тишине обезображенная толстогубая улыбка лениво плыла ко мне из темноты. Но откуда у нее глаза? Чем она смотрела? И почему под пристальный взор ее попал я?

— Меня зовут Вымысел.

— Что тебе нужно?

— Хочу пригласить тебя в свой дом. В моем доме много гостей, но он никогда не наполняется, и ты, дорогой друг, будешь в нем знаменательным гостем. Я устрою тебя на лучшей кровати, буду поить медом и сладким вином, угощать жареной птицей.

— А дом большой?

— В масштабах целой вселенной, — улыбалась рожа.

— Мне не нужны твои подарки.

— Тогда позволь хотя бы лизнуть тебя в щеку, чтобы попробовать какой ты на вкус?

— Хорошо.

Она коснулась языком щеки и через шею к моему лицу поползли заражать вены гнилые черные создания похожие на могильных червей.

— Ты смерть?

— Нет, но многие нас путают. Спасибо за позволение прикоснуться к тебе, мой дорогой друг. Ты не представляешь, другим достаточно лизать мне яйца, из которых вырастут потом мухи и будут ими питаться. Но ты решил по другому.

И тут я подумал — у этой омерзительной жирной хари могут быть яйца?

Что дальше? Искать толстую кишку, чтобы глотать на потеху собственному телу. Скакать по улицам Парижа саранчой, пугая публику своим неприлично приличным видом. Кланяться старухам и фыркать в сторону прекрасных дам. Быстро, быстро! Рывком, рывком! Перевести часы на двенадцать, вскочить на стрелку и ждать. Чего? Всех позвать на великий пир, чтобы потом заблевать их… Тоска. И трупы кругом. Множество одиноких трупов, сочащихся гноем желаний. Вот что застыло в моих глазах и гложет непрестанно изнутри — бездна с неоконченным сюжетом, и потому я буду падать в нее вечно. Падать, барахтаясь в ней и смеясь безумным смехом, словно нашедший четвертак бродяга. Я одинок не снаружи, но в сущности таков.

Я умер? Нет, ты все еще жив. Проклятье!

***

В центральной части города на углу Французского квартала и Канал стрит, не освещенном фонарями, в бледных и скользких лучах неона стоял невзрачный бар с вывеской у двери «Полночный скелет большой летучей мыши», которым заведовал Винсент: высокий, угрюмый бармен, который предпочитал носить старые ухоженные костюмы или черные рубашки с задранными до локтей рукавами, обнажавшими его могучие белые руки в сплетении синих вен. Он любил скрещивать руки у себя на груди и внимательно слушать своего собеседника, которым мог быть совершенно кто угодно. Однако если взгляд Винсента ложился на тебя, тебе становилось немного не комфортно, словно он искал в тебе изъян, которым хотел упиться. Длинные черные волосы всегда лежали у него за спиной и делали его строгим и привлекательным. Глаза с холодным блеском никогда не имели огня, тебе было холодно в них, но одновременно приятно. Он не выдавал своих чувств, словно не имел их, хотя порой бывали моменты когда легкая улыбка проскальзывала на губах Винсента или циничная усмешка, от которой ты даже и не понимал: радоваться или тосковать.

Временами я бывал в Полночной мыши, пропуская по стаканчику виски. Но приходил вовсе не из-за выпивки — я любил выступать в этом баре. Сочинял музыкальные композиции, писал тексты песен, которые зарождались спонтанно, когда я садился играть на гитаре, избирая чувства, как метод борьбы и способ познания, протеста, способ изменить порядок вещей.

Атмосфера заведения Винсента, исполненная церемониального спокойствия, полусонного забытья и мечтательной меланхолии, служила прибежищем для многих оставленных, уставших и изнуренных потерянных путников. Для отъявленных мерзавцев, которым не дают заснуть их грехи. Мидиан для мертвых, утративших цели к спасению. Но главное правило бара гласило никогда не сожалеть о прошлом, предать его забвению.

В мягком полумраке светился золотистым светом бурбон. Присутствующие, словно полутени, — как будто и ненастоящие вовсе, — безмолвно сидели в зале и пили кто виски, а кто сладкий ликер, временами прислушиваясь к ритмичным барабанам, туманным звучаниям заунывно-мелодичной гитары и тихому почти как шелест ветра призрачному завыванию ее хозяина, обволакивающему гостей и витавшему где-то между столиков под сводами бара. В этой музыке они находили свою историю, и словно переживали ее заново. А затем отпускали. Не все конечно, были и те, кто держались за нее кровавыми ногтями до последнего. Они глушили боль в обжигающем спиртном. За годы выступлений я внимательно подмечал детали и вглядывался в лица, пустые и одинокие, с отблесками нервной тревоги в глазах или глубокого равнодушия. Я уже мог узнать постояльцев. И Винсент, привыкший быть манерно сдержанным и хладнокровным, всегда относился ко мне с удивительным теплом, и радовался моему приходу будто появлению старого приятеля.

Сколько себя помню, Винсент всегда был управленцем заведения. Он говорил, что ему нравятся мои песни, хотя знаю он часто врет, при том невероятно убедительно.

Как легкий дым, поднимающийся от недокуренной сигареты, помню в одну из тревожных и бессонных ночей в бар заглянула она.

В тот момент, высекая первые аккорды из гитары, в лучах неона я заиграл новую песню «Навеки предан тебе», стоя на маленькой сцене. Чувствовал как пол вибрировал под ногами от музыки. Я был в состоянии близком к тому, чтобы слиться со звучанием, когда внезапно среди голубых и красных огней сумел различить в темном углу зала ее. Она сидела за одиноким столиком неподалеку от танцпола. Вокруг мерцали огни — красный, синий, красный, синий.

Ада внимательно смотрела на сцену. И мои губы продолжали петь, пальцы легко перебирать струны, ритмичными неторопливыми движениями заряжая зал возбуждающей темной энергией. Девушка не притронулась к напитку, который принес ей официант, целиком и полностью подчинившись переживанию, пробудившемуся в ней по воле тех магических иллюзий, действовавших в музыке. Взгляд ее говорил о том, что она тоже вспомнила о чем-то сокровенном…

«Ночь, когда мы встретились с тобой в священной роще, помнишь?»

И символы той ночи мелькали в ее широко раскрытых завораживающих зеницах, сверкавших и отражавших огни. Я мог читать по ним то, что она видела: луну, буковый храм с его отвратительными висельниками, на мгновение вспыхнувшая на губах полуулыбка, наши тихие в этом мертвом лесу голоса и смех, лениво растекающийся в сердцах как пролитое на столовую клеенку вино…

Я продолжал импровизировано играть, увлеченный огнем, летевшим из пылающих струн. Я был объят пламенем. Толпа медленно двигалась в такт музыке, словно заколдованная ей. Они впали в транс. И я был дирижером — управлял ими, управлял их чувствами. Мне так казалось. Но собственные мне были недоступны. Они терзали меня. Это был непередаваемый заряд эмоций, сконцентрированный в груди, готовый взорваться и забрызгать всех окружающих мясом, кровью и мозгами. Осколки костей кого-то убьют, кому-то позволят забрать их с собой как сувенир или артефакт. Они еще будут рады такой смерти…

После выступления, проталкиваясь сквозь бесконечную черную толпу хаотических рук и голов, я отправился к барной стойке, где заблаговременно меня ждал виски. На сцене уже выступала новая группа, рвала колонки и микрофон. Рядом подсела девушка.

— Это правда? — спросила она меня почти шепотом. Было трудно услышать, что она говорит из-за шума музыки.

— Что правда?

— То, о чем ты пел?

Я хмыкнул.

— Нет, — и залпом выпил стакан. Мне была она интересна, но почему-то я решил не подавать вида. Возможно, боялся что она растворится в дыму.

— Тебе чего-нибудь заказать? — предложил ей небрежно.

У наших столиков внезапно оказалась высокая мрачная фигура Винсента. Он поставил перед Адой горящий зеленью стакан с абсентом. Аделаида мгновенно его опрокинула в себя и тут же смущено улыбнулась, увидев с каким удивлением я на нее посмотрел, разинув рот. Щеки ее на белом лице порозовели.

— Всегда хотела попробовать, — призналась она.

— Винсент! Старый плут! Перестань спаивать милых гостей, — нарочито грозно обратился я к бармену. Винсент изобразил невинность так как это был способен сделать демон, притворно желающий вернуться на небеса, и продолжил протирать белой тряпкой чистые бокалы, хотя никогда особо этим не занимался.

— Скажите, пожалуйста, — обратилась к нему Ада, — почему бар называется «Полночный скелет мыши»?

Кажется, он обрадовался такому вопросу. Еще немного и можно было увидеть как древняя пыль слетает с его расправленных могучих плеч.

— Ну, — непринужденно светским тоном заговорил Винсент, словно именитый дворецкий, объясняющий историю своего родового поместья, — когда-то давно, когда я еще только планировал открывать здесь бар, я обнаружил на потолке спящую летучую мышь. Она проснулась и напала на меня, эта схватка могла в корень изменить все последующие за этим события, но все же мне удалось ее убить. Скелет этот все еще хранится в кладовой, — указал он в сторону двери, ведущей в комнату за стойкой бара. — Своего рода священный символ этого места.

— Интересно, — отозвалась Ада, очарованная рассказом. Ее взволнованные темные глаза заблестели в полумраке и были всецело устремлены на хозяина заведения.

— Но это все сказки, — вторгся я внезапно в их разговор. — Винсент любит травить различные фантастические истории. Знала бы ты чего я только не наслушался за эти долгие годы.

Винсент на мгновение бросил на меня взгляд, затем на Аду, слабо усмехнулся, словно заметил нечто, после чего равнодушно ответил:

— Тейт мне не верит, а я не пытаюсь его разубеждать — это и ни к чему.

— Хочешь сказать, что ты и вправду встретил здесь огромную летучую мышь?

— Она была огромной, — откликнулся он, показывая руками размеры. — Я даже думал, что она проглотит меня, когда очнулась от спячки. Но гениальная хитрость и моя метла сумели с нею справиться. Правда за тем убийством последовала расплата. Теперь я вампир.

Аделаида вопросительно посмотрела на меня, ожидая объяснений, но я покачал головой.

— Винсент никогда мне не показывал скелет этого выдуманного чудовища.

— Боюсь, тебе это покажется слишком странным, Тейт.

— А сейчас мне кажется это вполне очевидным.

Ада хихикнула.

На сцене с возбуждающе агрессивной энергией заиграла новая композиция, и худой размалеванный в косметике вокалист с обнаженным торсом в свечении красных огней и вправду напоминал летучую мышь, даже издавая соответствующие ей писклявые звуки.

— Может быть, прогуляемся? — как бы невзначай предложил я. Ада охотно кивнула, словно ждала повода, чтобы сбежать из этого шумного места, и мы направились к выходу.

В дверях меня кто-то окликнул. С виду элегантный мужчина в черно-белом костюме, поверх которого был напялен макинтош с приподнятым воротником. Типичный денди, которому в стылой повседневности не достает байроновской романтики. Но как его сюда занесло?

— Тейт Брукс! — провозгласил он, горячо обрадовавшись. — Человек, который продал душу дьяволу.

— Моя душа не принадлежит никому, — с резкой неприязнью ответил я.

Незнакомец манерно рассмеялся. У него была белая кожа, низко посаженные брови и пронзительные паучье-серые глаза, отчего взгляд напоминал расчетливый маневр хищника. Он не был одним из тех несчастных, на кого больно смотреть с их нелепой попыткой путем гардероба выдать себя за кого-то другого. В этом человеке было что-то отталкивающе притягательное. В опущенной левой руке у него дымилась сигарета. Казалось, с моим появлением он совсем про нее забыл.

— Как поживает ваша новая книга? — любезно поинтересовался он. — Прочитаете первые главы романа?

— А я пишу?

Он искоса бросил взгляд в сторону стойки, за которой работал Винсент, и тогда мне стало все ясно. Какое трепло.

— Вы часто напиваетесь, рассказываете всем кому не лень о том, что пишете. О том, что у вас есть идеи и сюжет, которому необходимо вдохновение.

Значит, Винсент все-таки не трепло. Трепло — я. Проклятый пьяница.

— Оу! — внезапно с беспокойством воскликнул незнакомец, возможно, увидев растерянность на моем лице. — Прошу прощения, я не представился, какой кретин! Джулиано Мерц — литератор и переводчик одного крупного издательства. Мне было бы очень приятно ознакомиться с вашим творчеством, мистер Брукс.

— У меня еще ничего нет. Думаю над структурой романа.

Незнакомец внезапно перевел взгляд на Аделаиду, словно только сейчас заметил ее присутствие. Она робко держалась в стороне, явно испытывая не комфортные ощущения рядом с этим мужчиной.

— У вас такая прелестная спутница, — проворковал он, улыбаясь уголками губ. — Ставлю сто баксов она станет музой для вашей будущей книги.

Ада ничего не ответила, краснея, отводя взгляд, но буквально через секунду, оторвавшись от нее, в каком-то нервном приступе мужчина вздрогнул, опустив глаза на свою белую руку, в которой держал сигару:

— Никак не могу привыкнуть… — произнес он задумчиво. — Я бросил курить несколько лет назад, но продолжаю покупать сигареты и похоже уже не расстанусь с ними до самой смерти. Забавно… наша жизнь словно нам не принадлежит и мы становимся неумолимыми заложниками тех привычек, которые когда-то в нас были заложены нами самими.

Что-то не так с этим ублюдком, он явно выпил лишнего.

— Не буду вас больше задерживать, продолжайте, — он посмотрел на нас, сбросил пепел на пол и медленно удалился в зал.

— Пойдем отсюда, — сказал я Аделаиде.

Ночь была прохладной даже для ранней осени. Прогуливаясь по улочкам Французского квартала, оживленного кипящим вокруг весельем, разноцветными витринами магазинов, баров с музыкой и светом, подвыпившими туристами, идущими по тротуару с бутылкой вина, мы выбрались к набережной реки Миссисипи. Здесь было почти безлюдно. Сумрак ласкал нас легким свежим ветром, овевая так словно хотел, чтобы мы остались. И мы остались в этой черно-фиолетовой уютной дымке из зелени, камней и ночной ткани. Вдоль набережной стояли фонари и светлым строем освещали путь, создавая солнечные ореолы возле скамеек. Чуть вдалеке звезды горели так, словно свечи на рождественском концерте в католическом соборе. Они были собраны на небе, прятавшем луну в густых серых облаках, проплывавших в этот момент мимо, как дикие странники, ищущие приключений.

— Мы не терпим зрелища, которому они служат, — нарушил я тишину. — Мы бежим от него. Из этого мира в другой, который создал для нас Винсент. Это ему мы обязаны и его бару. Там мы находим спасение хотя бы на одну ночь.

Ада пристально на меня посмотрела, как тогда в парке.

— Разве там прячется истинное счастье?

Признаться этот вопрос вызвал улыбку на моем хмуром лице.

— А его нет, — сказал я. — Нигде нет счастья. Почему оно обязательно должно существовать? Ведь с ним неинтересно, оно слишком предсказуемо и не ведет к каким-то действиям, которого мы все так жаждем в любой истории. Люди давно забыли, что значит наслаждаться тем, что у них есть. Необходимо влипнуть в какое-нибудь дерьмо, чтобы почувствовать себя настоящим.

Мы подошли к берегу. Тихий всплеск волн, секунды молчания, с трудом уловимые серебряные брызги успокаивающейся воды и стук удаляющихся ботинок о тротуар. Облака расступились, открывая луну, словно воскресшую заново и засиявшую с новой мощью.

Река застыла и покорно принимала благосклонно подаренные ей лучи лунного света, поигрывая ими в мерцании и блестке, словно расшалившееся дитя, которое знакомится с новой для себя удивительной вещью. Лишь лёгкий плеск набегающих волн разрушал молчание города, прячущегося в стенах старых южных домов, с виду хмурых и таинственных, окутанных сказочным молочным туманом.

На набережной были люди, они медленно проходили мимо, словно не хотели уходить или им было некуда идти. Они старались не касаться друг друга, не приближаться, не смотреть в глаза, и все-таки не удаляться друг от друга слишком далеко, чтобы не разойтись, не потеряться. Тогда я хотел прочесть их мысли, увидеть их чувства, понять, что их тревожит и, наверное, в чем-то убедить себя. Мне хотелось думать, что не я один сошел с ума, и есть те кто думает о том же.

— Они так одиноки, — произнес я небрежно себе под нос.

— Почему ты решил, что они одиноки? — спросила Ада, вырывая меня из раздумий. — У них есть свои родные и близкие, которых они очень любят и к которым спешат, чтобы поскорее их увидеть.

— То-то я гляжу, они так торопятся, — скептически буркнул я.

— Может быть это ты одинок? — она взглянула мне в лицо.

— Может быть, — ответил я после короткой паузы. — Мне необходимо быть в одиночестве. Ведь я поэт.

— Да? — девушка усмехнулась. Длинный черный локон выбился из ее прически и вольно затрепыхался на ветру, но она не торопилась его поправить. — Продекламируешь что-нибудь из своих стихов?

— Думаю, что нет.

— Да ладно.

Я засмотрелся на ее милое личико.

— Это не очень хорошая идея.

— Тейт.

Переступил с ноги на ногу и гравий захрустел под ботинками. Громко прокашлялся, выпуская изо рта морозный пар, и после секундной нерешимости с выражением прочел:

— Не может быть!

Сказал однажды кто-то

Нет! Может!

Сказал другой

Аделаида, улыбаясь,

Кивает головой…

Конец

Аделаида с забавной комичностью изображая серьезное выражение лица, как бы удивившись, закивала головой.

— Ты и импровизировать умеешь, — сказала она.

— Нет, я просто пророк.

Она рассмеялась.

— Какое глубокое и тонкое стихотворение!

— Многие критики в нем утонули.

— Что о нем говорит Байрон?

— Байрон? — моя бровь в удивлении сама поползла наверх. — А он не умер?

Аделаида наклонилась к моему уху и шепотом проговорила так, что я почувствовал ее приятное ровное дыхание и дрожь пробежала по телу:

— Ну, ради такого стихотворения он воскрес, чтобы сообщить о бессмертном таланте его создателя.

— Издеваешься над моим творчеством?

— Ты первый начал! — ответила она с задорной улыбкой.

Темная набережная почти опустела. Остались только мы и еще какой-то старик, сидевший на скамейке. Кого-то он напоминал.

— Как в старые добрые, — вздохнул я и отвернулся к реке, покрытой мелкой серебристой рябью, будто мерцающие в глубокой ночи осколки хрупкого голубого жемчуга. — Так много времени прошло с тех пор. Чем ты себя занимала, пока меня не было рядом? Скучала поди.

Ада язвительно рассмеялась:

— Я? Скучала?! Еще чего!

— Можешь не оправдываться, я все пойму.

— Это ты все никак не хотел расставаться! — воскликнула она. — Наверное, каждую ночь вспоминал, надеялся, грезил о том, что когда-нибудь мы снова встретимся.

— Так, продолжай, пока мне все нравится. О чем ты еще думала?

— Узнаю старого Тейта, — сказала Ада с шутливым упреком. — Точнее того самодовольного мальчишку из леса.

— А я узнаю чокнутую девочку из города…

Мы замолчали и мгновением позже взорвались от хохота. Старик встал со скамейки и побрел в темноту.

— Если серьезно, что ты делала, когда переехала в другой штат?

— Ничего особенного, — она пожала плечами. — Поступила в школу, окончила ее и уехала из этого противного города навсегда. Он мне не нравился. Я всегда хотела свободы, хотела путешествовать по миру, знакомиться с новыми людьми и наслаждаться красотой… Знаешь, это может показаться странным, но я училась в лиге Плюща.

— Серьезно? Ты с кем-нибудь там встречалась?

— Да, был один парень. Но это было недолго. По нему было видно, что он прошел туда из-за своего отца.

— Что было потом?

— Он променял меня… на экономику.

— Ого, — я присвистнул от удивления. — Зря время не тратил.

— Да, — кивнула девушка. — во время учебы между студентами идет жестокая конкуренция и о дружбе или любви речи быть не может. Такова политика их заведения — в блеске престижа выдается сухая и бесчеловечная основа. Видел бы ты как он радовался, когда я не прошла по балам — это было так странно, даже жутковато. Но мне было просто неинтересно оставаться там.

— Значит, не доучилась в лиге Плюща. И что — ты бросила все и просто отправилась странствовать, как пилигрим?

— Типа того.

— И много где побывала?

— Ну…

— Париж?

— Там клёва.

— Да ладно? — с сарказмом возразил я. Она промолчала. — Лондон?

— Почему ты называешь только столицы? Или ты думаешь, что я устраивала тур по главным городам мира?

— Просто это первое, что приходит мне на ум. Ну хорошо, Каир?

Она неуверенно кивнула.

— Что? Ты и в Каире была? Ты шутишь?!

Она снова кивнула, приоткрывая розовый рот в лукавой улыбке.

— Да ты разыгрываешь меня!

— А ты такой доверчивый, — сказала она сквозь смех, хватаясь за мое плечо, — я не смогла сдержаться.

— Очень остроумно, да, ты развила этот талант до уровня мастера.

Дальше мы продолжили идти уже молча, покинув набережную, шагая по улице и каждый шаг отдавался в памяти гулким эхом прошлого — звуками музыкальных инструментов: кларнетов и труб; веселым живым смехом, вкусом шартреза и манящим вдали зеленым сиянием, словно огни эльфов; а еще разбросанный в воздухе конфетти, уже использованный лежал на сырой земле вперемешку с четками. Запах специй, свободы, чего-то нового и неизъяснимого…

— Эта музыка звучала у меня в голове, когда мы были в том лесу, — решился признаться я наконец.

— Что? — спросила Аделаида, удивленно захлопав ресницами.

— Там в баре ты спросила… правда ли то, что я исполняю на сцене и, в общем, ну…

Я не успел договорить. Мы остановились у дорожки, ведущей к ее белому двухэтажному дому, который сразу заставил меня обратить на него внимание.

— А я думал вам пилигримам достаточно разбить палатки и разжечь костер, — кивнул я в сторону ее дома.

— О, нет, в этом плане я люблю комфорт и уют, — улыбнувшись, ответила она. — Ну, мне пора, — Ада замешкалась и тут я воспользовался ситуацией, не дав ей опомниться, страстно приник к ее губам. Мы поцеловались…

Аделаида хлестко ударила меня по щеке. Да так что все мысли вылетели у меня из головы. Ох, не так все должно было произойти, совсем не так. Было холодно и больно. Мы выясняли почему она так поступила, стоя в двух шагах от ее дома. А потом она встала на цыпочки и уже сама с напором впилась мне в губы так, что у меня округлились глаза от изумления. Она вечно любит проворачивать подобные штучки, приводящие меня в замешательство и растерянный вид. Но вместе с удивлением, точнее на смену ему, пришло осознание некой истины. Я почувствовал ее губы и с этим окончательно потерял рассудок…

Эти вещие девичьи губы, прикоснувшись к которым ты узнаешь, как умрешь. Как тебя встретит смерть: в сером плаще и с повязкой в руках, чтобы завязать твои глаза, ибо там, куда ты идешь, легко можно ослепнуть. Я боюсь лишь, что больше не вернусь к тебе и вкус твоих губ — это все, что мне останется от тебя. Напоминание будет подобно адскому хлысту, стегающему чувствительную плоть мученика. Образ твой будет врываться в кошмарах от того, что я сделал неправильный выбор, когда приходило время выбирать. И вкус твоих мягких губ, ставших мне когда-то спасением, в конечном итоге, в дурмане обернется самым жестоким проклятием для того кто их заслужил, и, видимо, послужит ему верной гибелью. Таково было пророчество, увиденное мной с нашим первым долгим поцелуем… ну хорошо, вторым. Первый получился, судя по всему, не очень удачным.

***

Мы лежали на кровати в ее маленькой спальне. Через опущенные шторы пробивался лунный свет, растекаясь по полу бесформенным белым пятном.

— Ну ладно, хватит, — сказала она, поворачиваясь на бок, ко мне лицом.

— О чем ты?

— Я знаю, что ты можешь быть серьезным, я видела тебя в баре.

У меня невольно вырвался смешок, отчего сам не пойму.

— Давай.

— Чего?

— Расскажи мне что-нибудь о себе, — попросила она настойчиво.

— Ну, хорошо. Тут нужно собраться и вспомнить что-нибудь… но я этого не хочу.

— Да ладно, — не уступала Ада, — расскажи. Я же тебя не к убийству склоняю.

— Лучше бы к убийству, — мрачно пошутил я.

— Тейт, — сказала она, и я узнал этот мягкий, но одновременно угрожающий тон в ее голосе.

— Вспомнил кое-что, — сдался наконец. Я вздохнул и уставился в потолок. — Ладно… помню, как в детстве гордился тем, что смотрю фильм ужасов один в темноте. В одной напряженной сцене дверь в мою спальню скрипнула, и я напугался так, что потом заикался целый год. Оказалось, что это был пьяный отчим — ввалился в мою комнату, перепутал ее с уборной. Уж я его своим истошным криком мигом заставил протрезветь. Я тогда думал, что он меня просто убьет. Но он развернулся и ушел. Наверное, был в шоке.

— Да, и это конечно научило тебя закрывать за собой двери на замок, — улыбнулась Ада.

— Это меня отучило смотреть фильмы ужасов в кромешной темноте.

Она засмеялась.

— Меня никогда не пугало то, что происходит на телеэкране, — сказала она. — Я всегда знала, что это не по-настоящему. Не могла отделаться от мысли, что они просто играют роли. Как в театре.

— Просто к тебе никогда не врывался в комнату пьяный отчим. Это всегда было оскароносное представление. Он отыгрывал свою роль мастерски.

— Видишь, это не так уж и сложно рассказывать о себе.

— Ты что? В голове у себя я прошел целый ряд испытаний с огненными кольцами и большими раскачивающимися лезвиями!

— Значит воображаешь из себя Индиана Джонса?

— Это в каком из своих фильмов он так делал?

— Во всех.

— Не завидная у него участь. Наверное, поэтому я отказался быть археологом, — пошутил я, — боялся, что придется бегать по горам и удирать от аборигенов, которые пытаются тебя сожрать.

— А жаль, — нарочито печально вздохнула Ада, — мир потерял великого археолога в твоем лице. — улыбка исчезла с ее губ. — ты можешь ответить на один вопрос? Только честно.

— Задавай.

— Ты бы провел всю жизнь, предаваясь всевозможным порокам?

— Что? — я рассмеялся, думая, что это очередной ее специфический юмор, но по ее серьезному лицу и интонации было трудно это понять. — Что ты имеешь в виду?

— Если бы тебе выпал шанс провести всю жизнь в удовольствиях, познать все виды наслаждений, но при этом пожертвовать своей душой — она становилась бы безобразной, разлагалась как живая плоть. Готов ли ты лишиться раскаяния и принять соблазны мира? Ты принял бы такую участь?

— Это как у Дориана Грея что ли?

— Можно сказать и так, — сухо отозвалась она.

— Я и так испорчен, Ада, — ухмыльнулся в ответ.

— Не правда, — сказала Аделаида. — По крайней мере, не настолько сильно. Ты хороший, Тейт, только очень любишь говорить про себя плохое. Таков уж у тебя своеобразный нрав.

— Вот как? — пристально глядя на нее из темноты, прищурился. — Ты так хорошо меня знаешь?

— Иногда достаточно провести с человеком один вечер, чтобы понять каков он внутри.

— И каков же я?

— Ты странный, но это не делает тебя ужасающим и злым. Кстати, ты так и не ответил на мой вопрос.

Я нахмурился и покачал головой.

— В однообразии есть что-то угнетающее, — протянул задумчиво и с ноткой удовольствия в голосе, она внимательно слушала. — В запретном существует некий интимный момент, пускай даже оно сулит погибель, но не от того ли оно выглядит таким заманчивым и привлекательным в наших глазах? Нам хочется не быть рабами собственных переживаний, но извлечь из них все прелести жизни до капли. Человек не может испытывать одно и то же чувство постоянно, оно, как и все в этом мире, подвержено изменениям, быстро теряет свою красоту и в конечном итоге становится противным, вызывает ненависть и отторжение. Поэтому в добродетели нет ничего благородного. Это лицемерие и иллюзия, которой необходимо было родиться в обществе…

— Не пытайся играть в скептика, — сказала Ада, ткнув меня локтем в бок. — Говори как считаешь ты.

— Да не знаю я, правда, — воскликнул в отчаянии. — Ты бы сама что выбрала?

— Конечно же порок! — без колебаний отозвалась она.

Я громко усмехнулся, но Ада поспешила оправдаться.

— Конечно я пошутила. Лучше сохранить себя.

— Так, и что теперь из этого считать правдой?

— А это, мистер, выбирать вам, — загадочно улыбнулась девушка. — Теперь расскажи с кем встречался ты. — неожиданно спросила она.

— Что?

— В кого ты был влюблен?

— Как быстро вы меняете темы, мисс.

— Что? Не успеваешь? — с вызовом бросила она мне.

— Напротив, считаю, что мы слишком долго заостряем внимание на вопросах. Поэтому следует переходить к другому.

— Ответь сначала на этот.

— Ну хорошо… — я задумался, закрыв глаза и с неохотой окунаясь в прошлое, затем открыл веки и уставился в темный потолок. — Старшие классы, она была умной и даже веселой, но в ней сидел дух высокомерия. И она бросила меня, перестала со мной общаться. Сказала, что я слишком для нее скучный и неинтересный.

— Серьезно? — Ада залилась смехом.

— Да.

— О боже, это ужасно, прости, — она смущено прикрыла рот ладонью, но не смогла сдержать смеха, поэтому уткнулась в подушку. — Ужасно смешно. Извини, я не хотела тебя оскорбить.

— Ничего, думаю это действительно забавно. А у тебя был кто-нибудь еще помимо экономофила?

— Да, был один парень в школе, который ухаживал за мной. А еще он любил переодеваться в утку.

— Что? — в удивлении сел на кровати.

— В утку! На Хэллоуин! Всегда был в одном костюме. И забавно так крякал. У него даже нос был похож на утиный. Я считала его чудаковатым парнем.

— Ты встречалась с утконосом?!

— Нет же! У нас с ним ничего не вышло, он переехал в Солк лэйк сити и больше я его никогда не видела.

— Это все?

— Ну да, я же говорила, в универе мне было не до парней, я сплошь была занята учебой.

— Тебе везет на любовников. Дональд Дак и… Карл Маркс?

— Да? — заговорщицки улыбаясь, произнесла Аделаида. — А какие у тебя странности, Тейт?

***

Все вокруг играло роль, но не было настоящим, сплошь копией жизни. А моя жизнь как будто вся состояла из одной избитой ноты и эту музыку ничем нельзя было заглушить или прервать, ее гордо превозносили в свете, утверждали как единственную и неопровержимую истину, поклонялись ей, смеясь до боли в животе. Изнанка на ваших мордах, а на моей — горе, горе, горе! В глазах была тревога и уныние, сознание искало путь, но достигла тупика, уперлась в него как баран, разбиваясь о гранитную стену клетки. Ведь ограничение — это ад в чистом виде. Последнее что у меня осталось — свобода в разуме и взгляд Ады, присутствие рядом со мной одухотворяли, делали посредственным и одновременно великим. Эти слова — какие они мелкие и ничего не значащие. Злой мир, населенный пустой материей и недовольными карликами, ежедневно разыгрывающими зрелищную драму «Страшный суд», но без судьи, без режиссера, без сценария, без смысла, без, без, без… глубокий вдох, дайте перевести дух.

Милый мой Тангейзер, ты все еще заключен в пещере, сидишь у стены и глядишь на тени. Они показывают тебе увлекательный немой спектакль. Не хочешь возвращаться? Разве ты забыл? Тебя ждет возлюбленная, Беатриче. Но сначала ты должен спуститься в ад и обозреть все его коридоры. Посмотреть на этих клоунов в париках, глумящихся над всем, что только существует в подлунном мире. Огрубевших уродов потешающихся над красотой. Узреть слепую правду, сжатую в каленых тесках и жестоко насилуемую окружающими ее пародиями на любовь и нравственность. Как это низко. Разоблачить их, разорвать занавес и уйти под фанфары. Что же это получается — я тоже поучаствовал в их отвратительном жалком мелком гнилом спектакле?! Будьте вы прокляты! Сгорите в нем!

Чувствую где-то глубоко внутри меня сидит этот кошмарный демон ненависти, словно выжидает, ждет момента, чтобы вонзиться в мягкую холеную плоть и кусать, рвать ее на части до тех пор, пока это тупое гнусное отродье не завалится на спину и не зальет все своей кровью. Каким чудесным и правдивым выйдет тогда портрет. Зло, творимое из добрых побуждений. Или наоборот? Между Сциллой и Харибдой прячется великая Химера Вселенной. И ее гневный лик устремлен на нас всех.

Как же я сходил с ума. Крики и стоны боли разрывали сознание. Кто-то умирал. А потом — это же немыслимо! — словно остановилось сердце, бегущее от взрывов и застыло в немой тишине. Явилась она…

Ада была светильником в этом чернильном мрачном царстве из искусственной фальши. Она была для меня как сестра, с которой по воле случая я был разлучен в далеком детстве и спустя долгие годы нашел ее. И мы не могли позволить судьбе украсть нас друг у друга. Думаете, звучит слишком пафосно? Так и есть! Но скажу больше, чтобы возмутить вас сильней, этот союз спасал нас, делал совершенно иными, творил внутри нас новые чувства, как истинный художник, отвращая от дурного, и это было гениальное искусство самой природы. Высокое и непревзойденное, затрагивающее не исследуемые грани души, которые казалось в городе в нас атрофировались, очерствели. Им суждено было погибнуть, так и не воплотившись в нечто целостное.

Она была завораживающе прекрасной в мечтательном виде. Когда глаза ее большие, яркие и темные, горящие итальянским пламенем, таили буйство и непредсказуемую страсть, были устремлены куда-то в неизведанную даль. Длинные черные локоны волос, распущенные падали на плечи, обрамляя нежное круглое личико, как лепестки розы. Загадочная улыбка на фоне ночного неба, затянутого рваными облаками, озаряла лучше дневного света и пробуждала к сокровенным знаниям. Во всем ее призрачном облике, — в этих небесных чертах, окруженных ореолом непринужденной земной грации, венчаемых достоинством идеальной красоты, ищущие новых приключений получали глоток воздуха. Исторические гении искусства могли найти мотивы для своих творений, настоящую неисчерпаемую сокровищницу для идей и вдохновения. Точно небесная звезда Геспера сошла на землю и подарила себя людям. И я не верил, что этим подарком был награжден. Уж не сон ли? Если и так — ужасно боюсь проснуться.

Это была встреча, положившая начало контрастам. Жизнь текла, как бурный поток, в котором я захлебывался от переполнявших чувств. Баланс — слово, которое не существовало. И удовольствия, и скорби действовали с беспощадной дерзостью, меняясь, как сезоны года. Тот безумно инфернальный рай, служивший утешением, должен был когда-нибудь разрушиться и похоронить его творца под обломками…

Она тяготела к творчеству, любила искусство. Но это было не единственное, что скрепляло нас вместе и делало несчастными поодиночке. Ее пылкий характер дополнял меня, оживлял мой внутренний мир, который с ее присутствием приходил в какое-то необычное движение.

Настроение Аделаиды меняло все вокруг. Ее грудной музыкальный смех, как волна энергии, проникал в безлюдные чертоги мрачного замка. Если она грустила, небо тускнело и покрывалось серыми морщинами, ветер выл и бился в окно, шел дождь и тучи громыхали над унылыми холмами, словно оплакивали погибшего родного друга. Я не мог не заметить тех внезапных изменений.

Татуировка дикой розы с шипами опутывала ее хрупкое молочно-белое запястье. Струилось черным стеблем, заползая под короткий рукав кружевного платья к ее изящному тонкому алебастровому плечику.

Тогда меня как молния насмерть поразила мысль — «Убийство дикой розы», родилось название для новой книги. Я был сражен и будто за один краткий миг сумел прочесть все страницы.

Словно ощутив на себе взгляд, Ада обернулась ко мне. Тонкие пряди волос выбились из прически и упали ей на щеку, как черные перья ворона ложатся на белоснежный снег. Застенчивая светлая улыбка тронула молодое девичье лицо и в моей холодной груди как будто вспыхнул рассвет: все сомнения, страхи или опасения растаяли перед этой счастливой улыбкой. Я понял, что люблю сильнее жизни и не хочу ее отпускать.

Немногим ранее мой дальний родственник скончался при весьма странных обстоятельствах, как выяснилось потом, это было самоубийство, но прежде завещал все свое имущество племяннику, коим является ваш покорный слуга. Видимо у несчастного не было никого из близких. Он жил в особняке в гордом одиночестве. Судьба благоволит одним и для других служит напастью. Так большую часть времени я мог позволить себе заниматься искусством и не думать о денежных сбережениях. Все складывалось как нельзя лучше, оставалось только начать писать.

Это не совсем книга. Не смешная шутка, призванная позорить саму себя и дерзко восхвалять. Пособие к смерти. Она должна быть бесчеловечна. Скверная, как мысль еретика, скверная, как проповедь монаха-отступника. И любовь! Разумеется в ней должна быть любовь, чтобы было с чем сражаться и от чего пасть. Партитура отчаяния, проигрывающаяся и в жизни и в смерти, без особого настроения играющая нами в реальности, словно по большому счету мы ничего не значим и следовать можем куда угодно — все равно придем к одному финалу, который завершит за нас время.

Много ночей подряд я просиживал за рабочим столом. Писал беспорядочно, хаотично, словно под властью притяжения. Но слова звучали расстроенными аккордами. Я стремительно переносил в тетрадь мысли, — растекающиеся как вши, колющие и треплющие мой беспокойный разум, — и еще быстрее и яростнее их зачеркивал. Листки лихорадочно выдирал, комкал и бросал на ковер, охваченный страстной болезнью. Вскоре я весь был покрыт горой исписанных от корки до корки листов… Мучился от бессилия. Ада не переставала в меня верить. Я был слепым композитором без оркестра- не знаю чем правил, по каким местам водил руками. С вырезанным из чрева духом и помещенным в кровавую власяницу. А на полках, где должны были покоятся книги, в свете тусклой лампы с желтым абажуром на меня безмолвно пялились скучающие стеклянные глаза гомункулов, застывшие рядами в банках с формалином.

Что за писатель, не способный писать? Насмешка над искусством. Плевок в сторону великих мастеров.

Но я писал и то были короткие записки, словно вырванные из дневника увлеченного натуролога или поклонника творчества Мопассана…

Я часто любил гулять вечером и до поздней ночи. Это помогало мне думать.

Люблю вечер за его недосказанность, за его тайну, которую претворяет ночь. За имманентную красоту. Люблю ночь за тот свет, что она дарит. Шепот, который невозможно услышать пробудившимся шумным днем. Мистерии ее, касающиеся всего вокруг, от пыльной травинки до пролитой капли невинной слезы, сверкающей на листьях подлунного цветка, и кажется тебе будто ты ступаешь по дороге вымощенной горой самоцветов… Мир оживает, но ты, неотделимый от него, несчастный глупец, не исчезаешь в его славном сиянии, он не растворяет тебя, но дает заполнить собою полностью. Льется водопадом, но не поглощает. Даже несчастье выглядит совсем иным в этом свете, пронизывающем тебя насквозь, как он пронизывает камень, словно нет больше преград или различий. Я люблю ночь… Ты налитый колос, одинокий, под открытым ночным небом, ласкаемый прохладным воздухом, впитываешь в себя без остатка все его дары. Мир смеется. И твой раскаянный плач — это смех пробудившегося ребенка…

Чувствуешь ночь у себя в ладонях? Как страстная первая любовь, незабываемая ностальгия. Тяготы бренности и невзгоды судьбы спадают с плеч, и каждый раз надеешься что утро не наступит — не разлучит тебя с твоей возлюбленной, которой верен, которую ждешь как прихода весны или лета. И с наступлением ночи ты познаешь ее новой. Удивляешься будто впервые — смотри! — луна надела новое платье, прикрывая свою хрупкую наготу легким облаком. Твои слезы не душат так крепко, и мрачные думы и чувства — все едино перед этой ночью восторгов и разочарований, страданий, любви и надежд. Она будет длиться вечно, владеть тобой и вести как заблудшего путника в лесу. Хотел бы в это верить…

***

— Господь Всемилостивый, обитающий в высотах! Дай обрести душе покой в местах святых и чистых, лучащихся сиянием, подобным небосводу…

Я стоял на кладбище поодаль от всех остальных, продрогший от холода, закутавшись в пальто. Ненавижу подобного рода представления. Толпа собралась возле гроба, чтобы прочесть над усопшим последние молитвы. Кажется в их числе был и тот странноватый мужчина, Джулиано Мёрц. Не знаю каким образом он был знаком с покойным — это и не важно.

На фоне густых тяжелых предгрозовых туч в небе летели вороны. Я опустился на корточки и прикоснулся к сырой земле. Затем выпрямился и оглядел ряды надтреснутых могильных плит, торчавших из серой травы, как каменные книги с историями судеб тех, кто под ними похоронен.

Аделаида была в числе прочих скорбящих, наряженная в черное элегантное платье, подчеркивающее ее стройную фигуру. Слезы блестели на ее милых бледных щеках. Боже, даже в этом похоронном наряде она выглядела просто неотразимо и вызывала во мне бурю чувств — смесь ужаса и восторга. Среди этих бесчисленных руин она была богиней смерти, Гекатой. Почему я испытываю к ней такое влечение? Что ведет меня к ней и пугает так, что мурашки пробегают по коже? Это магическое состояние неясности — оно тревожит дух. Хвост ветра застрял в волосах и слабо трепал их, лапками отталкиваясь от лица, чтобы расправив крылья полететь дальше.

— Скажу я Богу: Ты — защита моя и оплот мой, Всесильный мой, на Которого я полагаюсь! Ибо Он спасет тебя от западни, от губительного мора. Крылом Своим прикроет Он тебя, под крыльями Его ты приютишься, щитом и кольчугой будет для тебя Его истина. Не будешь бояться ни страхов ночных, ни стрелы, летящей днем, ни мора, который во мраке ходит, ни гибели, свирепствующей в полдень…

Вороны отвратительно громко закаркали в мрачных небесах, перекрывая молитвенные вопли священника. Это звучало словно… жуткий сардонический хохот. Тогда я приблизился к молчаливой процессии, чтобы узнать кого это из знатных господ хоронят.

Белые розы обрамляли деревянный трухлявый гроб. Какое странное сочетание: выглядит так, будто его только что откопали спустя тысячелетия, только чтобы посыпать мертвыми цветами. Но кто же в нем находится?

На истершимся могильном камне насмешливо зияла надпись: «Это тот свет который ты искал Томас?». Томас? Мое имя при крещении.

Крышка гроба со скрипами открылась. Внутри лежал человек. Можно было решить, что он спит мирным сном, если бы не выражение его лица, свидетельствующее об обратном. Это было мое тело, мое лицо только с некоторыми изменениями. Кудри соломенных волос превратились в грязные седые корни дерева, кожа вздулась и полуразложилась, губы иссохли и утратили цвет, а серые щеки впали — это был мертвец, но некоторые черты сохранились от меня прошлого.

Отяжелевшие веки мертвеца резко распахнулись, открывая безобразно-белые зрачки, внутри которых отражался мутный туман. Он дернулся из гроба, попытался встать со стоном. Судорожными движениями извиваясь между стенками досок, корчился, будто в огне. Зрелище выглядело ужасающее и я не мог сдвинуться с места, оторвать от него взор, превратившись в одну из этих неподвижных мраморных статуй плачущих ангелов.

— Боже, Ты видишь нашу скорбь из-за того, что внезапная смерть унесла из жизни нашего брата Томаса! — продолжал священник. — Яви Своё безграничное милосердие и прими его в Свою славу! Через Христа, Господа нашего! Аминь!

Парочка крепких рослых мужчин взяли гроб с разных сторон и поместили его в землю, на глубину шести футов, в то время как оживший покойный активно рвался наружу и безмолвными криками сотрясал холодный воздух. Никто его не слышал.

В земле образовались чьи-то корявые когтистые руки с облезшей кожей, которые тянулись к нему, желая утащить вниз. Как он сопротивлялся — черты лица исказил неподдельный страх. И я лишился дара речи, со странным любопытством наблюдая за его попытками бегства, когда вот уже десятки мерзких уродливых рук, проломив доски, лапали его худое тело, сжимали его плечи и нагло путешествовали по его лицу. По моему лицу.

Он хотел что-то сказать, в этот самый краткий миг мне почудилось как его выпуклые белые зрачки остановились на мне. Ледяная усмешка тронула губы, а затем труп скрылся под землю. Все вокруг начало трястись, кладбище пронзил истошный женский крик, я обернулся и увидел посреди могильных крестов Аду с перерезанным горлом, вокруг которой летали черные вороны… Не знаю чей-то это был страшный вопль — мой или ее, но после этого шума я внезапно пробудился на кровати…

Это был всего-лишь сон. Чертов сон, в котором все выглядело реальным. Неужели я так боюсь смерти?

***

И мне ничего не оставалось делать кроме как совершать все эти пустые, монотонные и ненужные действия, словно созданный исполнять предначертанное чьей-то больной извращенной воли. Я уже не спрашивал себя: зачем это? Уже не задавал вопросов, не искал смысла, человеческое как-то внезапно утратило ценность в безмозглом поглощении и гонке по дороге к славе — бульвар, вымощенный испражнениями. Кто первым дойдет до конца получит корону и звание тошнотворной выскочки.

Он создал меня таким же как и все они… он создал меня таким же… ненавистным к миру.

***

Помню однажды, когда горе и отчаяние стали вдруг невыносимы, подавленный в стенах, Аделаида взяла меня за руку и плавной поступью, как весталка, повела в лес. Мы целый час смотрели на то, как вечереет небо в закатных превращениях, словно в природном горниле жизнь воплощается в главный алхимический символ. Как оно розовеет, устало сбрасывая с себя краски дня — блистательный Феб лениво клонится к закату и медленно сгорает в собственном огне. Все это время Ада не проронила ни слова. Не сводила больших изумленных глаз с небес, по-прежнему держа меня за руку. И я не говорил ничего, не спрашивал, не нарушал тишины, словно понимал, что эта тишина и то небо единственно важное, что связывало нас сейчас вместе.

Зла не существовало в этом мире. Тоска, печаль, уныние, ненависть и гордость, коварство, клевета и ложь, лицемерие, жестокость, вожделение, злоба, алчность, страсть, грех — эти слова были вычеркнуты из списка, они словно потеряли власть, стали вдруг поддельными, и больше не довлели над природой, не могли оказывать влияния на сердце или душу. В славном сиянии лучей заходящего солнца они обратились в ничтожный прах, но мы продолжали жить. Мы не исчезли вместе с ними. Какая это была невыразимая радость.

Когда наступила ночь, мы занялись любовью и лежали на лугу, продолжая любоваться светлым небом, усыпанным яркими белыми звездами, словно сапфиры и топазы устилали черное покрывало Вселенной. Мы будто заглянули в матричный опал и обозрели весь его разноцветный многогранный внутренний мир.

— Это созвездие кальмара, — говорил Аделаиде, показывая пальцем, а она не верила и смеялась. — Это созвездие рыбы, — продолжал я и тоже смеялся.

— Видишь вон те две бледные точки, что сияют ярче всех? — сказала она. — Когда-нибудь мы будем там.

— Думаешь, после смерти мы с тобой отправимся в космос? — улыбнулся, притягивая ее к себе и нежно обнимая. Прикоснулся губами к ее черным волосам, пахнувшим миндальным маслом. — На самом деле, я не хотел бы становиться звездой, — признался ей.

— Почему? — серьезно спросила она.

— Это ужасно скучно и невероятно ответственно: быть постоянно там пригвожденным к одному месту, светить для людей ночью, освещать для них путь. Возможно, со стороны это выглядит куда лучше, чем представляется в реальности. Разве звезды не могут быть одиноки, там, в черном пространстве? Их спасает только их свет. Но даже им, рано или поздно, суждено погибнуть.

— И потом, — сказал я, заглядывая в ее кроткие темные зеницы и хитро улыбаясь, — Если я стану звездой, я не смогу быть с тобою рядом. И буду думать о других, кому как маяк мог бы послужить ориентиром.

— Размечтался! — воскликнула она с обидой. — Эта звезда уже занята одним человеком!

Я засмеялся, целуя ее в лоб, и сказал:

— Ты всегда будешь в моем сердце… Это прозвучало не слишком великоречиво?

— Немного. Скорее отдает любовным романом. Знаешь, в тех сюжетах обыкновенно все идет не так, но в финале все благополучно складывается для двух влюбленных героев. Честно признаться, я никогда не любила такое чтиво. Всегда относила его к бульварным романам.

Я вымучено вздохнул. Ада заметила это и в удивлении спросила:

— Что такое, Тейт?

— Я не могу принять это…

— Что именно?

— Такую жизнь.

— Тебя не устраивает счастье? Ты не можешь долго пребывать в состоянии покоя и наслаждения?

— Мне кажется, что в таком инертном состоянии я погибаю и не способен более творить, — с горечью произнес. — Это паралич души. Она вроде пытается что-то сказать, пытается достучаться, высказать нечто: борись, сопротивляйся этому идиллическому бреду, не принимай и не соглашайся. Но внутри меня пустота, словно это труп лежит там, на полу, и не кому его убрать. А он продолжает медленно разлагаться. Наверное, я заражен злом, и это моя совесть. Читаешь Метьюринов, Байронов, Мильтонов — их жизнь никогда не была простой и понятной. Они носили печать проклятия, всегда чего-то искали, жаждали получить. Их жизнь была исполнена трагедии и в этой боли было что-то от чудовищной красоты.

— Что же это — рай не для тебя?

— Видимо, рай не для меня, — решительно заключил.

Ада нежно прикоснулась ладонью к моей щеке. Ее тонкие изящные пальчики были как капли воды после горячего пустынного солнца.

— Думаю, ты слишком много отдаешься книге, — с беспокойством сказала она. — Ты одержим ей.

— Знаю, — повернулся к ней. — но кроме этого романа и тебя у меня больше ничего нет. Я должен закончить его.

— Тогда возможно тебе поможет это, — с этими словами Аделаида навалилась на меня (ее шелковые волосы коснулись моего лица) и страстно примкнула сладкими губами. После продолжительного поцелуя, испив все чувства, она отстранилась и мы тяжело задышали.

— Да, это было… неплохо, — сообщил я спокойно.

— Неплохо?! — с возмущением вскричала она, присаживаясь на траве. — Вы напрашиваетесь, молодой человек, чтобы я вас убила! Учтите, тогда вы точно получите свою трагедию о какой мечтали!

Я засмеялся. Это ее только сильнее раззадорило и Аделаида в шуточной манере принялась колотить меня по груди, пока я не воспользовался моментом и не повалил ее на мягкую траву. Ночное поле синее в дивном цветении асфоделей мерцало в переливах лунного сияния. Северный ветер, пролетавший в этот момент мимо, колыхал ароматные цветы, словно живое море, охваченное синим пожаром. Горел бледный странник Эосфор, предупреждавший рассвет. Ночь утомленно отступала прочь, уступая место долгожданному дню, и все вокруг приходило в движение, словно свершался последний этап всех героических мифов — великий анабасис.

***

Она не беспокоила меня несколько дней, моя великолепная муза. Не хотела отвлекать от написания книги, но я не переставал повторять, что она и есть мое вдохновение.

Время проходило большую часть в праздности за рабочим столом, за которым, откинувшись на спинку стула и закрыв глаза, я погружался в видения разнообразные, в которых настраивался на нужную волну. На письменном столе залитом светом лампы в мирной обстановке умещалась ручка, пустая кофейная чашка, карандаш и ворох листьев, подвергнутых правке и исписанных дикими невообразимыми рисунками маленьких человечков, приносящих в жертву хлебный мякиш богу — гигантскому таракану.

«Я, родивший тебя на свет, изначально по природе своей ненавистным к миру. Мог ли ты знать, что где-то на земле, изнывая от той же печальной жажды, живет несчастный твой Создатель, пытающийся воплотить тебя в сюжет? Я буду строг к тебе, но как возможно по-другому? И все невзгоды, выпавшие на твою пресыщенную светом долю, я по крупицам соберу и отделю зерно от плевел, три мрачных песни о тебе сложу…

Несчастна судьба проклятого. Но не лейте понапрасну слезы, дорогие мои, иначе они могут кончиться. И охладеют ваши души. Сердца затвердеют, покроются коркой, станут сухими, как каменные статуи древнегреческих героев трагических поэм. Не расточайте свое горе. Храните молчание как совершенную тайну. Слезы целебные применяйте, как опытный врач, на бедных, больных и обреченных. Надежду людям дарите. Любовью открывайте им чудеса. Оставьте, демонов оплакивать не подобает. А наш герой был именно таким, открыв в себе неисчерпаемую злость и ненависть, и гордость, и великое презрение, что если б выражалось в жидкостях, то затопило бы весь мир. Жестокость, которой он не находил иного объяснения — он с детства с нею был.

Как счастлив был он на заре своей юности, отдававшейся ему без остатка, не требующей ничего взамен, но даже тогда в нем содержались сомнения, которые росли и крепли с каждым днем, пока кружным путем не привели его к ужасной цели, как будто бездна поселилась в нем.

Демон в духе, но не во плоти. Возможно, не такой величавый и прекрасный, каков однажды запечатлел на мистической картине один одержимый навязчивыми образами художник, которого именовали Врубель. Мне следовало бы заручиться его поддержкой, тот загадочный и трагичный посланник иного мира, не признанный при жизни и болезненно подверженный влиянию демонических сфер…»

Это все на что меня хватило, далее этого закрывала пелена тумана из другой реальности. А если я пробовал, превозмогая творческую немощь, то все мои попытки были такими нелепыми и смешными, что я в порыве ярости и разочарования с криками разрывал листы на кусочки. Меня душила злоба и бессилие. Тоска пленяла, наделяя все, на что я обращал свой взор пустым никчемным и бессмысленным муляжом.

Нет! Нет! Проклятье! Это не должна быть романтика, скатывающаяся в пресную слащавую муть! Я должен показать зло! Возвеличить ужас так, чтобы возопить и он в противоестественной своей форме был омерзителен, гадок и страшен — и главное, чтобы он был потусторонним… Как описать неописуемое? Как пробудить своего спящего демона грез?

Мне не хватило на это чувств, не хватило видений, и вдохновение, как побитая камнем дворняга, скулит и отступает прочь во тьму, словно опасаясь чего-то неведомого. Но я должен заразиться ими! Погрузиться в эту бездну безысходности сполна. Населить мир трагедией духов, чтобы затрепетали волосы на коже. Чтобы более не осталось сомнений.

***

Винсент знал чем я занимаюсь. Следующей ночью я отправился в бар, чтобы выпить и как следует обдумать идею. Сумрачное помещение было полупустым. На сцене играла какая-то малоизвестная рок-группа — пели о темной стороне, завладевшей их телами, которая превращала их из людей в жестоких монстров. Группа называлась «Волчата из Бирмингема».

Вокалист топтал сцену ногами, яростно прыгал на ней, как будто не контролировал свою голову так, что длинными волосами хлестал себя по лицу. Неистово по звериному выл в микрофон.

— Что если твоя душа давно мертва, а жизнь — это бессмысленный сон, который ты обязан досмотреть до конца? — я процитировал строчку из одной песни и отпил из стакана виски со льдом.

Какая-то девушка в красном платье весь вечер в красках рассказывала Винсенту о том, как нашла гениальный способ уличить парня в измене, застукала его с другой и чуть не убила, но потом одумалась и вот теперь сидит здесь, заливая радость или горе абсентом. Винсент, с присущим ему хладнокровием, стоял, прислонившись левой рукой к стойке, а в правой руке держал белую тряпку, которой протирал отполированный прилавок. Ближе к полуночи дама в красном расплатилась за выпивку и, как птичка, упорхнула в уличную тьму.

— Как удивительно слушать такие истории, — сказал Винсент после ее исчезновения.

— И что в них удивительного? — буркнул я.

— Все. Такая искренность человека еще заинтересованного жизнью иногда может открыть тебе гораздо больше десятка описанных сухим научным языком книг. Равнодушие — вот что нас губит.

— Ну, значит я уже погиб.

— Ты ждешь Страшного суда, когда бы мог воскреснуть из мертвых и возвестить хвалу существующей Истине?

— А чего ждать тем кто ни во что не верит? Искания привели меня в тупик.

Взор Винсента потускнел. И когда я уже собирался позвать его, он будто вернулся после долгих утомительных странствий.

— Знаешь, — внезапно произнес он, — иногда то, что мы ищем, мы уже давно нашли, но еще не поняли этого и продолжаем метаться, словно больные смертельной болезнью. Когда другие в своих ритуалах ищут богов, гоняются за откровениями и мистическими переживаниями, проливая чужую кровь на алтари или зарываясь в тонны сумеречных книг — ты вдруг понимаешь, что уже нашел свое подлинное счастье, этот сокровенный волшебный цветок. — Винсент не отрываясь уставился на меня пронзительными черными глазами и сказал: — Ты можешь быть философским камнем для другого человека, точно также как он может служить философским камнем для тебя. Ваша глубинная связь — это тот же алхимический закон, действующий в природе, который оказывает поистине невероятные влияния на человека и его душу — сие духовное отношение может вознести его до божественного неба или низвергнуть до адских глубин.

— In venere veritas*? — усмехнулся я. (*Истина в Венере)

— Нет, — необычайно взволнованным тоном возразил он, покачав головой. — Истина в Любви! Любовь облагораживает человеческий дух, делает его мудрее. Освобождает его от пут эгоизма, позволяя увидеть красоту этого мира и почувствовать всеблагого Творца, присутствующего во всех дивных проявлениях природы. — На той туманной ноте он кончил, вернув себе роль угрюмого и молчаливого бармена. Но из головы по-прежнему не выходили слова, о которых он говорил. Возможно, ему просто хотелось выговориться, поведать кому-то о том, что он думает, ведь поговорить здесь особо не с кем — каждый упивается своим дешевым адом.

Он часто видел каким я был в своих исканиях искусства; в попытках поймать искру зла, чтобы описать ее в своем романе — то зло, что свело с ума моего героя и привело к ужасающему бесчеловечному злодейству. Он видел как я заражался им, как менялся на глазах, положил всю жизнь только чтобы открылись познания природы сей недоступной человеку смертному. Давал мне советы, напоминая о том, что важно и о чем забывать нельзя. Порой мне казалось, что в этом пропитанном грехом месте Винсент являл собою единственного живого человека, кто еще сохранил в себе остатки былого разумного света, которым мы все награждаемся при рождении и со временем растрачиваем его впустую в дешевых вещах, коим придаем слишком большое значение.

— Мистер Брукс! Мистер Брукс!

Кто-то остановил меня на улице. Когда я повернулся к нему, то невольно издал изумленный крик.

— Опять вы?

Этот напыщенный редактор из издательства и кошмар моих сновидений шел за мной от самого бара. Неужели он меня преследует?

— Всего одну секундочку, — запыхавшись от бега, попросил Мёрц. — Вот, взгляните. — он достал из подола пальто тяжелый предмет, завернутый в коричневый сверток. Протянул его мне. Это была книга по виду восточного происхождения, плотно обернутая проволокой, которая впивалась в грубую кожу обложки. На крышке стершегося переплета болталась медная поцарапанная застежка.

— Дитя Монтевидео… — прочел выведенное нервным размашистым почерком на старой обложке книги. — Что это?

Он слегка наклонил голову вперед, словно собирался поведать какую-то страшную тайну. Сухая кожа возле губ растянулась, приоткрывая ровные белоснежные зубы.

— Здесь есть то что вам нужно, мистер Брукс, — понизив голос, отрывисто зашептал он. — Прочтите. Вы должны прочесть. — почти требовательно изъявил он, и в любое другое время за такую дерзость я бы непременно послал его к черту, если бы не был так ошеломлен его внезапным появлением. — Не спрашивайте меня, — вновь произнес Джулиано, — Просто прочтите и вы сами все увидите.

Ни слова не говоря больше, он быстро развернулся и торопливо направился по тротуару в сторону Бурбон стрит. Вскоре он скрылся в белесом тумане.

***

Пришлось изрядно повозиться, распутывая проволоку на книге. Я невольно порезался об острые края. Из пальцев выступили соленые капли крови. Они окропили черную безымянную обложку.

«Моя первая жертва» — скептически подумал я в этот момент, но было что-то ужасающее в тех мыслях, что-то чуждое, блуждавшее в темных закоулках сознания. Свеча освещала стол, который в этой темной бездне казался единственным источником мира, еще как-то связывающим меня с земным, ибо вокруг в тишине все было задрапировано тьмой, окутано пустынным мраком, и стена передо мной отображала неподвижные тени. А свеча как будто служила ритуальным элементом для магической практики церемонии.

Какая странная была та книга. Она тревожила воображение. Вереницей буйных обнаженных образов и высокомерных символов сюрреалистических французских мастеров мелькали в глазах, тысячью ярких картин, бросающих в дрожь, от которых в зрачках возгорался ярый огонь страсти. Чувственный поток смыслов ненавязчиво вплетался в мысли затемняя их, заменяя, ассимилируя. История мира у подножия разврата раскрывалась здесь во всех подробностях и истинах, пикантно тщательно раскрытых деталях, которые маскируют в подвальных притонах и гнусных вертепах порока, боясь осуждения. Интригующе ласкали возбужденным повествованием автора-сладострастника — безжалостного лицедея душегуба, властителя земной игры, путешествующего по хроникам разбитых человеческих судеб. Это было головокружительно, словно нарушение гравитации. Распутство, пьянство, блуд, убийство скакали с одной страницы на другую точно сошедшие с орбит планеты. Сталкивались друг с другом и сливались в безжалостном экстазе, творя хаос и разруху в гармонии, возводя бесчинство в абсолют, поселяя смуту в голое сердце, чудовищной кривизной, нежными изгибами и холодным жадным поцелуем и бесцеремонным цеплянием тонких нежных рук. Как сложный узор вышитого ковра с золотистым меандром по краям, сотканным в неповторимой эллинской форме, с изображенными на нем древними египетскими мистериями, рисунками, тайнами, возвеличивающими в священное сумрачную богиню проституции. Это был долгожданный вздох откровения, который ждал веками, чтобы излиться на бумагу. Философия плоти с сакральным ядром, где он как неистовый монах проповедовал религиозную доктрину в его сокровенном буйном храме наслаждений.

Я проводил бессонные ночи напролет, страстно вгрызаясь глазами в желтые страницы порочного дневника дитя Монтевидео. Слова запрета, словно заклинания, срывались с побелевших уст и пробуждали тьму холодную, которая ласкала мою кожу тысячами скорпионьих жал. Я втянут был в жестокую игру, в которую играл и проиграл. Все было как во сне, но я не спал. Молился так: о духи ненависти! Вам я даровал свободу. В моей груди вам места не найти — оно покорно для другого, и вашей силы здесь не хватит, хоть были бы вы дети сатаны.

«Вкусив запретный плод, — шептал ползучий голос, — теперь бежишь? Ты знаешь лучше всякого куда эта тропа ведет… мертвец без снов и без надежды на второй исход… Он проклят! И убийство совершив, ушел в долину Нот…»

В мерцающем пламени свечей сгустились косматые тени на стене. Они показывали прошлое людей. Кошмар, убийства, грех. Который высший из грехов — изысканнейший как вино. Я впитывал как ученик, развратные заветы их, они кружили надо мной и мерзость сеяли вокруг, смеялись мне в лицо.

Луна-блудница вскочила на подоконник и в похотливом танце арабской наложницы раздвинула предо мною свои длинные украшенные мерцающими браслетами сексуально гладкие ноги, открывая сияющий тайник меж широких стройных бедер — я заглянул в их тайну и природу обозрел.

«Смотри внимательнее», — голос мне велел.

Больное чрево, располневшее от яств, источником служило для проказ. Кровь исторгало из себя с капризным визгом, будто что-то поднималось в нем, бурлило, разрывалось и рвалось на свет. Какое порождение адова скрывал тот мерзкий зев?

Младенец! И над ним собрались тени со всех стен.

«Теперь он проклят! Проклят как и мы! Его ждет ад в конце. Иди смелее, пилигрим, где свет рождается во тьме, там будешь ты один. Увидишь все. И смерть, как эликсир, больше не враг тебе. И смерть, как эликсир, больше не враг тебе. Но свет тебе будет не мил…, - сказала тень. — Иди смелей… Увидишь все… В конце пути, где свет рождается во тьме, там будешь ты один»

Дальний конец комнаты, поглощенный густой темнотой, показал у стены жуткую картину. Препарированные люди висели на медных крюках, зацепленными за их спинной мозг, и поливали пол кроваво-красной влагой. За ними стоял чей-то силуэт. Тела покачивались как листья на сухой ветке. Он выступил из темноты.

Я оцепенел от чудовищного страха, когда предстало это фосфоресцирующее белое лицо в сиянии бесконечного мрака. Оно как будто было подвержено тлению и изменялось, изображая невероятные гримасы, словно зеркало, пародирующее того кто на него смотрит, но в каком-то искажено ужасающем виде. Представляясь то одним, то другим — паясничая, ухмыляясь, злорадствуя и свирепея, соревнуясь в своем калейдоскопическом безумии мимических игр. Кровожадный ухмыляющийся уродец.

Мое тело перестало меня слушаться. Дух сотрясался в груди, опаляемый невидимым пламенем ужаса и смерти. Что это за существо? До неприличия воссозданное в реальности, будто злая копия. Ни человек, но и не зверь вовсе. Неживая субстанция из плоти и крови с волчьими глазами. И чувствую опасность от него. Бледный мертвец был окутан, словно перепончатыми крыльями, холодной и безмолвной темнотой. Бесформенный, но я прочел в нем клеймо убийцы.

— Силы небесные! — уста исторгли крик. — Нет! Быть не может!

Он улыбался и лицо его не выражавшее ничего было перепачкано густой свежей кровью, стекающей по белой коже.

Тени сорвались со всех стен точно обезумевшие кошки и бросились ко мне на грудь. Я повалился, ощущая как стремительно свет угасает в глазах, а голоса довольные гогочут, ликуют и беснуются. Проснулся младенец, вылезший из чрева лунной матери. Повернул неуклюже головку, еще должны образом не способный управляться ею, и на меня посмотрел. Его лицо было отражением, в котором тьма выплеснулась как море. Истошный крик разрушил своды пещеры и я потерял сознание, затопленный собственным дьявольским ужасом.

***

Он углублялся в лес, прислушиваясь к ночным звукам, изредка доносящимся откуда-нибудь из-за крон деревьев. Безумное карканье ворон разрезало тишину леса. Следуя по тропе, он нырнул в чащу кипарисов и попал на прогалину, где ему открылось светлое ясное небо, упитанное звездами. А под ним вместо зеленеющей травы предстала черная земля, чему он сильно удивился. Потом я понял, что этот «он» был некто иной как «я». И я стоял на черной поляне, окруженной стволами деревьев и освещенной лунной.

Внезапно в области макушки голову пронзила боль, раскалывающая на части сознание, отчего я схватился рукой и ощутил между пальцами влажную кровь. Чужая кровь! Я не нащупал в волосах раны. Кровь уже была на его пальцах.

— Затопи их всех! — услышал чей-то женский голос.

Я обернулся. На поляне не было никого кроме меня. Голос раздавался откуда-то снизу под ногами. Нежный журчащий голос, как река, но одновременно властный, каким порой бывает море. И ему отвечал другой — тихий, спокойный, но вместе с тем могущественный, гордый и величавый, как скала или горный ветер. Земля говорила и обращалась к Небу.

— Пошли дождь! Пусть он смоет их всех к черту!

«Смоет их всех к черту?»

— Нашли буран! Град! Смерчи! Убей их! Ветер направит чуму и разделит людское племя!

— Что ты такое говоришь? — вступился я в разговор.

— Кто это сказал? — встрепенулось Небо.

— Никто, — отвечала Земля.

— Нет, кто-то говорил.

— Это я говорил, — отвечал я им.

— Здесь нет никого, — сказала Земля. — Вернемся к уничтожению, — попросила она Небо.

— Я не буду повторять опыт прошлого. Ты помнишь, чем все кончилось. Некоторые из них выжили и стали еще злее, умнее и коварнее. К добру это не привело.

— Тогда нужно искоренить их всех! И чтобы наверняка! Проследить, чтобы погибли все! Умертвить до последнего живого дитя человека! Чтобы никого не осталось из них!

— Предположим, сестра, — уступило ей Небо. — Но кто же тогда будет пользоваться нашими дарами?

— Животные!

— А кто будет восхищаться нашей красотой? Твоими растениями? Питаться твоими плодами. Кто кроме людей станет созерцать нас и любоваться тем что мы есть?

— Они нас погубят. Рано или поздно, эти богоборцы и миряне разрушат саму основу существования. Их ничто не спасет!

— Тогда мы погибнем вместе с ними, — отвечало ей Небо, — но не станем причиной этой самой гибели. Прошу от тебя, сестра, смирения.

— Смиряться и глядеть на те гадости, что творят эти неразумные даже по отношению к самим себе? — она презренно фыркнула. — Слышишь, слышишь, братец? Это над твоими словами смеется ветер.

— Он всегда смеется, — отмахнулось Небо, — с тех пор как побывал в горах у старого монаха-отшельника.

— Хе-хе-хе, — раздался чей-то довольный свистящий смех.

— Вот видишь.

— Что происходит? — закричал я в ужасе и непонимании. В голове что-то пульсировало, там где предположительно должна была кровоточить рана.

— Все же здесь кто-то есть, — с подозрением изрекла Земля. — Мне бы только увидеть этого маленького воришку, уж я похороню его в себе, так и знай!

«Молчи! — приказало сознание. — Ни слова больше! Просто слушай…»

— С меня хватит! — закричал я дрожащим голосом. — Больше не хочу! Это кошмар…

— Ну вот опять.

— Да, я тоже его слышу. Ты права, сестра, здесь определенно кто-то есть. Он прячется от нас.

— Я не прячусь!

— Сова мне говорит, что это наглый человек, вознамерился подслушать наши тайны. Неужто им мало того, что уже имеют?! — разгневалась Земля. Голос ее сделался как яростный бурлящий подземный поток.

— Спокойно, сестрица, — утешил ее Небо, — я вижу его. Сейчас швырну в него молнию.

«Не надо!» — испугано взмолилось сознание.

— Не надо! — вторил ему я.

«Говорил же тебе молчать!»

Но было поздно. Ничто не предвещало дождю — сверкающий лилово-синий луч молнии трещиной пошел по небу, громыхнуло так что затряслась вся земля — она хохотала. И молния слетела вниз точно змея-гадюка. Еще секунда. Укусила. Стрелой вонзилась в грудь, пронзив меня насквозь. И я упал на месте, стеклянными глазами узрев на небе как танцуют облака — пляшут ритуальный танец, словно маленькие гномы. Так началась бесконечная история, в которой длительная последовательность дней и ночей чередовались в разнообразных формах и проявлениях, где безумие было демоническим ветром арабской пустыни…

Перед глазами проносилось тысячи людей и миллионы судеб — и каждого ждала смерть. Выстрел, взрыв шрапнели, острый штык, судорожные крики, слезы, кровь. Разорванные тела, хрипло вопящие с оторванными конечностями, запихивающие в себя обратно внутренности и в спешке зашивающие иголкой раны. Полуобгоревшие останки все еще живые, молящие прикончить их. Голова шла кругом. А оно продолжалось быстрее, и быстрее, и яростнее, как карусель. Я лежал там, не в силах сдвинуться с места, ни единым мускулом не пошевелить, глядя за очередным своим трипом, как будто проживал каждую из этих жизней за них и чувствовал и умирал с ними, и снова чувствовал, и снова умирал с ними. Видел юношу, окруженного людьми; его со всех сторон били кинжалами — кто в спину, кто в живот, кто в плечи, — а он стоял упорный в своей воле и кровью истекал. Другой был высечен кнутами. Чье-то горе. Семья на пикнике с младенцем в люльке, из леса вышел человек и всех убил, младенец был последним — и я им был. Кошмар. Шла битва, мускулы рвались, тела ломались и летели, будто щепки. Рубили руки, головы и ноги, словно ветки. Хлестала кровь из ран и наполняла ямы, я плыл в ней как бревно — сплавлялся по реке из гноя. Зловоние, повсюду дым и пламя. Трупы как опавшая по осени листва. Дым словно дух почивших поднимался к небу, молились где-то дети, их родителей загрызли звери. Я задыхался и горел, и гнил, и восставал, и пеплом был, был и слезами, которые, как зеркала, мир отражали. Горе, горе, я ад узрел! Все заслонили черным тучи. И мертвые тела с земли поднялись. В бой рвались, швы расползались и на голом теле пузырились раны. Оружия нет — в грязи они зубами, как зверье, друг друга рвали. На части. Я был одним из них…

***

Две ночи к ряду отражал натиск незримых существ. Точно в горячечном бреду мучился в своих кошмарах. Парализованный телом, весь покрытый потом, смущенный и терзаемый грехом. Боролся словно против полчищ ада. И демоны как вороны кругом. Слетались поглазеть на изорванное тело, словно ожидали его скорейшего ухода.

Кроме мрака ничего не существовало. Мрак был повсюду, куда бы я не взглянул и тогда в ужасе понял — я ослеп. Голоса питались моими муками и глубоко вздыхали, словно каторжники на работе среди тысячи черных затянутых смогом барак. Дым поднимался от земли, воняло так, что все что внутри рвалось наружу, жаждало покинуть тело и сбежать, как висельник, медленно взбирающийся на помост жаждет спасения даже в последние минуты своей жизни. Растягивает их с наслаждением и никак не может успокоиться, ибо смерть шепчет на ухо о том, что близка. Ад ждет его, а он и не спорит. Но в нервозной одержимости растягивает секунды, словно они могут изменить мир, повлиять на чью-то судьбу, в особенности на его, которая кажется уже с рождения ведет его длинной дорогой в ад. Душа уже горит, мучается, а секунды — это вечность. Ступени помоста кончаются, дальше идти некуда. Тогда на шее туго затягивается петля, а секунды продолжают тикать — каждая секунда умирает вместе с ним, он чувствует их удушливый смрадный запах, копошащийся где-то в мозгу. Рычаг опускается, вот-вот он провалится вниз и будет облеплен сотнями рук, которые схватят его во тьме и будут непрестанно терзать. Наступает тьма…

Все тело мокрое от пота дрожало, словно лежало в морозилке. Билось в ознобе. Темное пространство вокруг создавало вибрации, излучало слова, которых мне было не дано постичь. Их было мало. Они светились, но в них не хватало смысла.

«Призрак, — шептали духи, — Призрак здесь. Он знает о тебе»

Убийца моей семьи.

«Он вскоре будет с нами. Беги! Убийца вновь убьет. И кровью смоет все, что было между вами. И больше не увидишь ты его. Беги! Призрак здесь. Он знает о тебе… он знает о тебе… он видел как ты наблюдал за ним, когда еще был малым. Убийца вновь убьет. Беги! Прольется чья-то кровь…»

Из коридора вышло длинноногое существо, заставив духов всех встрепенуться, с подобострастием затрепетать и с визжащим свиным кличем броситься по углам и исчезнуть. Хриплым был тот голос чужака с четырехугольной мордой, четырехугольным телом. Клацая мощными железными челюстями, низким басом он проговорил:

— Я здесь. Тейт… Тейт, Тейт, Тейт, — навязчиво позвал почти припеваючи.

— Что?

— Верь в меня, — сказал он, распавшись на молекулы. Он стал скоплением пыли с глазами и хищной пастью. Затем снова собрался воедино, обретая форму и плоть.

— А кто ты?

— Я тот, кого все ищут… но не могут найти. — он свободно рассмеялся. — От меня бегут.

— Кто же ты именно?

— Я — дух.

— Дух?

— Дух! И всегда им был.

— И чего тебе нужно, Дух?

— Тебе нужно, — поправил он.

— Ты знаешь тайны того мира, от чьего имени ты говоришь?

— Знаю, — подтвердил гордо. — Но человеку их знать не положено. Ты человек, но ты должен знать.

— Почему не положено?

— Потому что так велит… Он.

— Он? — переспросил я. — О ком ты говоришь?

— Он, — повторил неопределенно, затем приобрел темно-фиолетовый цвет и стал треугольным с дырками как сыр.

— Зачем ему это?

— Потому что если вы узнаете, что ждет вас по ту сторону, вы не захотите умирать.

— А что, — я помедлил, не решаясь спросить, — что нас ждет там?

Он помолчал, затем из темноты четко с равнодушно-жестоким эхом донеслось: — Смерть. Без конца.

— Такое возможно? Это что, буддизм?

— Нет. Совсем иное. Смерть. Без конца. Они томятся в темных залах. Смерти нужны новые рабы. Вечно. И бесконечно это.

— Какой же тогда смысл?

— Он есть! — воскликнул он резко. — Кто задается вопросом, тот не раб. И отчаяние то становится для него настоящей свободой. Но кто не отчаивается и просто живет, вечно будет гнить и пребывать в отчаянии, ибо оно живет внутри, а не снаружи.

— Расскажи мне о смерти, — закричал я в туман, — расскажи о зле!

— Одно приходит, другое уходит, — запел он. — Где одно, там другое. У зла нет природы. Оно бродяжничает во Вселенной и находит приют у любого кто его примет. У него нет создателя. Оно само себя создало! — как будто гордо провозгласил он.

— И все таки, кто ты? Ангел или дьявол?

— Я Дух Света! Знания несут свет!

— Разве они не приносят их владельцам страдания, разруху, убийство, ложь и боль?

— Нет, знание — это могущество, которым не способны обладать все. И как невежественные цари тираны, они не могут прикоснуться к знаниям не запятнав его своими грязными руками. Кто умеет ими управлять, тот достоин их. Для остальных они служат смертью и разрушением, но лишь в силу их неразвитого ума, несовершенства их духа, — он ядовито улыбнулся, — погибель сулят им. — Глаза его загорелись золотым блеском, а из четырехугольной пасти потекла кровавая желчь.

Да, искусство разрушительно в некоторых случаях. Неистовство фантазий унесло моего достопочтенного деда от нашего мира в психушку, где он и провел остаток жизни, обмотавшись в грязные простыни, словно в саван. Там же на койке он и вскрыл себе вены, повинуясь инстинктам куда более древним, чем желания духа, пробудившегося в человеке. Ужас, о котором забыл людской род, погрузившись в заботы мирские, которым мы почему-то отдаем предпочтения более всего, словно это им мы обязаны служить, но не себе. Мой дед как никто другой знал сию истину… и отверг ее. Его поступок, вынужден признаться, в наивысшей степени безрассуден и не мог привести его к столь желанному утраченному источнику силы. Боюсь только что мне перешло это по наследству…

***

Дом безмолвствовал. Ада вернулась ближе к утру и стук ее каблуков отдавался звонким эхом в холодных пустых комнатах, когда она бродила по ним, словно одинокий призрак. От разгулявшегося снаружи ветра в столовой скрипело окно.

— Тейт? — позвала она, заглянув в гостиную, где у стены стояли диван и два мягких кресла. Аделаида вспомнила, как полулежала на диване в пеньюаре, поджав под себя ноги и укрывшись пледом, и читала вслух Хитроумного Идальго Дон Кихота, а я слушал, сидя перед камином на старом ковре. Вспомнила как мы грелись в тепле вместе. Но сейчас камин был не зажжен и от этого обстановка вокруг казалась мертвой. Сердце дома потухло.

— Тейт? — уже тихо и неуверенно прозвучал девичий голос, словно она боялась, что за этим вновь ничего не последует. Останется только неумолимая гробовая тишина, будто единственное, что здесь осталось, как символ давно ушедшего прошлого.

— Тейт! — пронзительно закричала Аделаида и бросилась по лестнице. Она быстро пересекла темный коридор второго этажа и ворвалась в спальню.

В комнате царил полумрак. Занавешенные шторы едва ли позволяли земному дню проникнуть внутрь. На полу и на ковре валялись смятые рукописные листы. Ада заметила меня на кровати и тут же бросилась ко мне, обнимая с таким жадным рвением, словно спасательный круг или я вот-вот должен был исчезнуть. Я обнимал ее в ответ, прижимая к себе крепче. Она была взволнована, дрожала и никак не могла успокоиться. Плечи ее тряслись, грудь тяжело вздымалась, слезы текли по белым щекам. Ада плакала.

— Что случилось? — спросил я в испуге и немного в изумлении.

— Я… я думала с тобой что-то случилось, — наконец, спустя некоторое время, вытирая слезы своей тонкой ручкой, робко произнесла Ада. К ее нежным ланитам вновь подступил румянец.

— Все хорошо, — успокаивал я ее, не отрывая взгляда от этих очаровательных сверкающих глаз. — Все хорошо. Я немного заработался с книгой, окончил первую часть… Снова боролся со своими демонами. Их было много и они знали куда бить.

— Тебе нужно сменить обстановку, — сказала Ада, лежа в моих объятиях. Она подняла голову и посмотрела на меня так, словно хотела в чем-то признаться. — Ты бы хотел уехать из этого города?

— Я бы хотел уехать из этого мира.

— Серьезно, Тейт.

— Ты правда думаешь, что мне это поможет?

— Конечно! — воскликнула Ада, в возбуждении сев на кровати. — В дороге ты напишешь о наших приключениях и подашь унылую реальность в увлекательном свете, как ты умеешь. — ее черные глаза загорелись как ночные звезды. От ее оживленной радости заискрилось мое сердце, захотелось смеяться. Какой загадочный огонь плясал в этих туманных грустных зрачках и делал их такими счастливыми? — Ты же мечтал в детстве путешествовать… Что? — спросила Ада немного обижено, немного смущенно, когда заметила легкую улыбку на моих губах.

— Порой мне кажется что ты не человек.

— А кто же я по-твоему? — удивилась она.

— Моя душа, — сказал, проводя рукой по ее волосам. — Ведь только живые души способны так заботиться о ком-то.

***

Одно из великих свойств музыки погружать нас в сумрачные пределы разума и доставать из его глубин темные рубины духа. Я поднял с дивана гитару, проверяя на ней струны. Мягко провел по ним кончиками пальцев, отчего возникла квинтэссенция чистых звуков, похожих на заливистый смех маленьких колокольчиков. Коснулся верхних струн, получая в ответ низкий плачущий ливень.

Закрыл глаза и неторопливо начал перебирать струны, инстинктивно, словно знал эту песню всю жизнь. Пробуждал жгущие пальцы аккорды, прислушиваясь к их необыкновенному мрачному строю — от медленного грозного гула, долгого и пронзительного, до мучительного крика, переливчатого, которым одаривал слух инструмент, покорный моим повелениям, потворствовавший скорбящей душе, отдававшей ему команды. Постепенно я погружался в это звучание, забыв обо всем на свете. Оно уносило меня, утаскивало за собой, как вихрь, призывая, чтобы я не боялся тех смутных и неуловимых очертаний. Меня охватил порыв — страх, какой свойственен нашей душе, когда ее похищает бесплотная сила, которой не владеешь.

Духи открыли мне истину. Страх, которого я боялся больше всего, и он должен был воплотиться в реальность, как мечта чьей-то злой воли…

Эти многочисленные бары с крикливыми ведьмами, снежные долины Ванкувера, плескающиеся цветными гирляндами. Пламенный кантон Берн, на кирпичные крыши домов которого садятся голуби. Огненная Швейцария. Я был везде с тобою рядом, моя любовь. Ты моя парижанка. Италийская красотка из мрамора и шелка. Ласковая Сапфо, как же я боялся тебя потерять…

Единое распадётся на кусочки. Живое растворится в сумраке дней. Гордость будет суровой, душу предаст тоской. Мой плот плывет в метафизике одиночества. Не изоляция, но вечная скорбь. Память не даст покоя, сердце нальется жиром страстей. Кто я такой, чтобы желать о свободе? Черная птица в мире идей, безрассудства, порока и горя.

Черный жемчуг на сером холсте природы — а люди в нем тихие модули случайных событий, беззастенчиво провожающие страдания по путям бесконечности, чтобы погреться в них от холода собственной ничтожности.

Великие достигают величия, а большинство остается на уровне песка морского. Но и великие уходят в забытье только сохраняя в себе долю осознанного потустороннего пламени, что однажды коснулось их во время созерцательных игр тишины…

Но она не просто скопление звёздной пыли — она как свет, которого мне вечно не доставало. И что если у меня ее после этого отнимут? Если Ада умрет? Призрак должен придти за ней, но я ее не отпущу. Она будет моей.

Помню как они явились в мой дом, словно саранча. Помню как насылали казни. О чем предрекали. Ее смерть. Но это не может исполниться. Это не может исполниться.

Грубость мира и милосердие музыки. Южная готика и сияющий золотом Пьюджит Саунд после заката, словно вечернее белое платье на девушке, а выделяющаяся на темном фоне башня Спейс Нидл — блестящее колье на ее груди. Люди, эти несчастные мотыльки, кажущиеся потерянными среди мусора, но они будут бродить по ее улицам и кутить всю ночь. И веселье не прекратится — ночь яркая, и она осветит все невзгоды, они просто пыль. Ты желанна и быть с тобою рядом значит не умереть никогда. Значит жить и воскреснуть заново. Значить быть кем-то другим, но не терять себя.

Под моей кожей огонь Аргентины. В венах соленый берег солнечной Мексики. Огайо — серый, Калифорния — жёлтый, в воздухе пыль, в лёгких пыль, длинная дорога на Техас, беззаботная Аризона у сердца. Изнуряющей походкой возвращаюсь в Сиэтл, похожий на скелет давно умершего динозавра. Но знаю наши пути расходятся.

И я продолжаю зажимать гриф, заскорузлыми пальцами терзать струны. Иглы впиваются в спину, пот смешался с кровью и извилистым маршрутом спускается по шее к низу живота.

Нью Йорк — это большое зеленое яблоко, оторвавшееся от земли с горьким вкусом. Ма Шери, жду месяцами. Смерть раздается в ушах, печальное лицо Аделаиды белее самой лилии, отраженное в воде, как в зеркале лесных фей. Невыносимый образ врывается в поток, как ураганный свист и разрывает сознание на клочки. От него у меня сносит крышу, немеет тело, скулы сжимаются от боли. Не хватает сил. Она падает в пропасть. И я вместе с ней. В последний момент хватаю за руку, держу, не отпускаю. Она смотрит на меня с испугом и доверием, я тоже боюсь, уставившись позади нее во тьму. Пальцы предательски становятся скользкими. Она широко открывает рот, но оттуда не вылетает слов, ни звука. Пальцы разжимаются. И она падает. Падает, падает, падает в пропасть. Но кажется, падаю я…

Так сочинилась музыка о беззастенчивой любви, требовавшей слишком многого, и в конечном итоге потерявшей все, кроме тех незабвенных ощущений, которые мучили и терзали ее, сводили с ума и заставляли непрестанно говорить о том прошлом, с чем пришлось навеки расстаться.

— Какая грустная мелодия, — сказала Ада и закрыла глаза. — Сыграй ее, Тейт. Сыграй.

Я играл на гитаре и она танцевала в полумраке комнаты. И я любовался ее стройной изящной фигурой, плавно двигавшейся в лунном сиянии. Вскоре присоединился к ней и мы танцевали в одном ритме, соединившись вместе, словно неразрывное единое целое, которому больше не нужно ничего.

— Это и вправду очень грустная музыка, — сказала Ада.

— Что она тебе напоминает? — поинтересовался я.

Она помолчала.

— Мое пятнадцатилетие… Та ночь, перед тем как мы встретились в лесу. Ты заставил меня почувствовать себя снова в прошлом.

— Помню тот момент отчетливо. Потому что он должен был раз и навсегда решить судьбу одного человека… Тогда я собирался совершить нечто ужасающее… А потом появилась ты. Поначалу я принял тебя за дриаду — ты была такой… сказочной.

Ада скромно опустила глаза, улыбнувшись, и зарделась.

— Тейт… раньше бы ты такого не осмелился сказать.

— Знаю, ты решишь, что я спятил, да. Мне трудно говорить о своих чувствах.

— Нет, Тейт, — сказала она, вновь прерывая, — … Я люблю тебя.