Весь город стоял на ушах, в полицейском участке было шумно, как никогда раньше. Все

готовились к огромной схватке, которую могли назначить с минуты на минуту. И это произошло —

уже сегодня, в 19:00 все соберутся... место не было сказано. Оно и не было нужно, ведь было и так

ясно — бунтующие будут по всему городу. Правительство собирало всех возможных людей

для охраны города, даже на патрулирование назначили детективов или дежурных. Среди них был

и Майерс. К 18:00 он уже должен был стоять у штаба Легиона Усмирения (который, правда, уже

собирались переименовать и перестроить, но времени для этого, мягко говоря, не было).

До начала дежурства оставалось три часа. Перед его началом Майерс решил проведать еще

одного из своих источников. Жилище его было намного хуже, чем у Мартина, ведь его по сути-то и

не было, но жизнь у этого источника была намного насыщеннее и интереснее. Он был в курсе всех

событий, знал каждый слух. Ему были известны все тайны большой части знати города.

Проще говоря, он был бездомным.

В городе на какой-то момент наступило затишье. Полицейские собирали снаряжение перед

бунтом, а их соперники привлекали все больше и больше людей, параллельно рисуя различные

лозунги на кусках от картонной коробки. Майерс воспользовался шансом спокойно пройтись

по городу, поэтому он за час успел дойти до бездомного. Находился тот в одном из самых светлых

переулков в городе, в данный момент с куском деревянной доски в руке озираясь по сторонам.

Его тело было покрыто невероятным количеством грязных курток, голову согревала синяя шапка,

а все, от челюсти до груди, занимала длинная седая борода. Ходил бездомный в почти полностью

изорванных ботинках, его джинсы были почти в таком же состоянии. Майерс подошел к нему

сзади.

— Хампер! — позвал он бездомного. Тот в ответ резко развернулся и чуть было не огрел Майерса

деревяшкой по лицу. — Спокойно, Хампер, это я!

— Они везде... следят за мной, хотят украсть мою еду... мой хлеб! — разбрызгивая слюни во все

стороны, сказал Хампер, параллельно осматривая каждый уголок переулка.

— Кто?

— Кто, кто, голуби, кто! Прилетели ночью и съели половину моего хлеба! — негодовал Хампер.

Убедившись, что голубей поблизости нет, он вернулся из конца переулка к Майерсу. — Тебе чего?

— Мне нужно узнать все, что ты знаешь про сегодняшний бунт. Сколько людей примерно будет,

может кто-то планирует что-то еще более масштабное?

— О, не-не-не, не расскажу я ничего!

— Уже семь лет так говоришь каждый раз и каждый раз все рассказываешь!

— Все эти семь лет я забываю, что было эти семь лет назад. А что было, кстати, эти семь лет

назад?

— Я в город приехал семь лет назад и тебя от пули спас.

— А-а-а, точно! Ну ладно, расскажу я тебе все, что хочешь. — махнув рукой, сказал Хампер. Он

кинул деревяшку на землю и сел около нее. — Бунт тебя значит интересует? Что я могу сказать...

— бездомный начал причмокивать губами и вспоминать все что ему известно. — О! Я слышал, что

кто-то где-то когда-то планирует устроить огро-о-омный взрыв, может даже несколько!

— «Кто-то где-то когда-то»!?

— Прости дружище, кто, где и когда я точно не знаю. Зато я знаю, что некоторые из ваших

замышляют перейти на сторону бунтующих!

— Это не удивительно. По правде говоря я... ладно, ничего, продолжай.

— Хм... Все вроде! Могу еще рассказать, как один бриллиант одна девушка...

— Спасибо, Хампер, ты мне помог. Я скажу, чтобы тебя никто из полицейских не трогал! — уходя

быстрым шагом кричал Майерс. Хампер остался сидеть на земле, пока вдруг не услышал самый

страшный для него звук, который сулил лишь одно — большие потери хлеба, ведь прилетели

голуби.

Все были готовы. Каждому дежурному дали по дубинке, пистолету и щиту, одели в специальное

снаряжение (Для некоторых оно было в два раза больше их самих) и дали приказ «не сдерживать

себя в критической ситуации». По сути, каждый мог воспринимать «критическую ситуацию»

по-своему, а это значило только одно — начнётся бойня. Многие полицейские этого ждали уже

давно. Они даже одно время требовали снять ограничение по времени в семь часов ночью, но

руководство их быстро усмирило. Однако, теперь это воплотилось в жизнь.

Оставалось менее десяти минут. Майерс уже находился у нужного здания, он сидел, опустив

голову на земле. Он не знал, чего ожидать от сегодняшнего дня. Победы? Переломов? Смерти?

Вариантов было множество. Он хотел было достать диктофон и записать, возможно, свою

последнюю запись, выговориться на полную, но было уже поздно. Пришло время выстраивать

оборону.

Майерс встал на ноги, снял со спины прозрачный щит и держал его перед собой. Он был облачен

в снаряжение из нескольких бронежилетов, полицейского шлема с стеклянной защитой для лица,

армейских брюк и ботинок и пояса, на котором была кобура и дубинка. На небольшой площади с

огромной скоростью начал собираться народ, пока к Майерсу присоединялись его коллеги.

Некоторые были в масках, но через некоторое время они их резко снимали и кидали на землю. У

каждого протестующего был грим на лице, изображающий лицо с кровоточащими под повязкой

глазами. Поднялся большой шум.

— Ну, поехали. — сказал кто-то из дежурных и встал в боевую позу, не убирая щита.

Через пятнадцать минут уже никто не понимал, что происходит. Разные лозунги смешивались с

криками о помощи, линия обороны полицейских превратилась в странную дугу, как и конечности

некоторых протестующих. Майерс оборонялся, как мог, но щит не мог долго держать на себе

ношу ударов руками и ногами. Он изо всех сил пытался выбежать из толпы хотя бы на метр назад,

и он сделал это только ценой щита — тот остался лежать на земле, пока его не подобрал один из

протестующих, который начал заливаться противнейшим хохотом. Звук его смеха Майерс узнал

сразу, потому что слышал его сегодня. Щит был в руках Джорджа Пауэлла, личность которого не

скрывал даже грим. Несколько серебряных зубов и отсутствие пальца сразу выдавали его.

— Пауэлл? — сказал сам себе Майерс. Он оглянулся по сторонам и увидел, что творится вокруг.

Люди без сожаления избивали друг друга до смерти, кровь полностью поглотила каждая подошва

на площади. В ход шли ножи, осколки, камни и обувь. Внезапно полил мощный дождь. Красный

от крови асфальт пропитался каплями дождя, по дорогам лились реки крови. Дождь, не

прекращаясь, лил, доводя уровень воды до лодыжек тех, кто не обращал на него никакого

внимания. Полицейских окунали в воду, будто топили, кидали на землю и избивали ногами, пока

во все стороны не начинала расплываться кровь.

Майерс стоял и смотрел. Он не мог пошевелиться. За семь лет он впервые пребывал в подобном

оцепенении, он не знал, что делать. По крайней мере до того момента, пока его тело не начала

постепенно переполнять ярость. Его кулаки сжались до посинения, руки дрожали, а грудь дышала

полностью, из его носа будто выходил пар, а лицо постепенно становилось все больше похожим

на волчье. Наконец, Майерс не выдержал и с оглушительным ревом бросился в толпу, взяв в руку

дубинку. Он повалил на ноги одного из множества людей. Его грим почти полностью растворился,

остался лишь полупрозрачный след от «повязки». Майерс решил завершить композицию и начал

бить свою жертву по лицу дубинкой так, что уже спустя несколько ударов у того все лицо было в

крови. Нос кровоточил, глаза стали красными и заплыли, а дыхание постоянно сбивалось.

Протестующий захлебывался от дождя, попадавшего в его рот и смешанного с его же зубами,

которые падали с челюсти прямо в горло. Он пытался противостоять Майерсу, но не протянул и

нескольких секунд. Он перестал двигаться и Майерс отошел от него. Не чувствуя абсолютно

ничего, он взял его за ногу и поднял. Майерс перекинул мертвое тело через свое плечо прямо на

кучку протестующих, каждый упал с ног.

Вдруг Майерс почувствовал резкую боль у затылка, которая лишь немного отвлекла его, но не

сбила. Он обернулся и увидел позади себя испуганного парня, который от одного вида детектива

начал читать молитву и медленно отходить назад. Однако это ему не помогло — взмахнув

дубинкой Майерс ударил его прямо в челюсть, после чего схватил за серую куртку и ударом ноги

вывернул колено атаковавшего в другую сторону. Тот с криком полным агонии схватился за ногу и

свалился на дорогу. Майерс решил оставить его в покое и перейти к другим.

Он осматривал каждого из них, словно хищник вынюхивал нужную себе жертву. Стекло на его

шлеме полностью покрылось кровью, но даже через нее он различал каждого. Но вскоре понял,

что найти нужного человека он может только позвав.

— Пауэлл!!! — крикнул он на всю площадь. Его зрение обострилось настолько, что он увидел на

расстоянии в полсотни метров резко обернувшегося мужчину. Тот, увидев смотрящего на него

человека в полном обмундировании, сразу отвернулся. Расталкивая толпу, он уходил как можно

дальше от того, кто шел прямо в его сторону. Майерс снял с кобуры пистолет, и уже через

несколько мгновений Пауэлл лежал на земле с пулей в ноге. Майерс медленно подошел к нему и

возвысился над Пауэллом.

— А ведь меня один из твоих освободил... — улыбаясь прошипел Пауэлл. Майерс замер, но

распустив из головы все навеянные словами Пауэлла мысли направил на его лицо пистолет. —

Тебе не кажется, что это слишком легко? — спросил сквозь боль Пауэлл.

— Я только начал. — спокойно ответил Майерс. Он перенаправил ствол на вторую ногу Пауэлла и

выстрелил в нее. Затем отстрелил левую руку, а затем и правую. Перезарядил пистолет и встав на

колени приставил его ко лбу Пауэлла, который орал во все горло в агонии. Повсюду была кровь,

она будто полностью оттеснила собой воду от дождя. Вся вода на земле стала красной. — Теперь,

думаю, можно пускать титры. — сказал Майерс и спустил курок. Крик Пауэлла прекратился.

Майерс оглянулся. Люди все еще дрались, пинали друг друга. Но их было меньше.

Меньше их было по той причине, что почти четверть из всех на площади бездыханно лежали на

земле, испуская последние капли крови. Полицейские, в том числе и сам Майерс, забыли, что им

нужно оборонять здание Легиона Усмирения. Поэтому было уже поздно, когда облитый кровью

детектив увидел вбегающих внутрь протестующих. Майерс побежал в их сторону что есть мочи,

пытаясь попутно целиться в некоторых из них, но тщетно — если до этого через кровь было хоть

что-то видно, то теперь видимость улучшали лишь маленькие капли дождя, падавшие на нее.

Протерев рукой стекло, Майерс наконец мог видеть почти все вокруг.

Он бежал и бежал без остановки. Перепрыгивал через трупы, сбивал с ног протестующих и

полицейских, которых он уже никак не отличал от своих противников. Для него уже не было

никакой разницы, во что был одет тот или иной человек на площади. Он видел, что все себя ведут

одинаково и он в том числе. Он стал частью этой борьбы, стал тем, кем никогда не хотел стать.

Он стал безжалостным, жестоким. Он стал убийцей, настоящим психопатом. Никогда Майерс не

позволял гневу себя пересилить, взять контроль.

Сегодня был другой день.

Сегодня все изменилось.

Наконец он вбежал в здание. Грязные, мокрые следы от ботинок вели через огромный эпатажный

холл со статуями каждого члена Легиона Усмирения, которые стояли в своих героических позах и

смотрели вдаль. Их лица изображали улыбки, а глаза смотрели на площадь, где каждую минуту

кто-то умирал, падал без сознания от боли и шока. Майерс даже не глянул на них — он просто

шел по следам. Они привели его к лестнице, которая вела наверх. Он шел по ней, все выше и

выше. Следы продолжались, в некоторых местах они скапливались, мешались с кровью, но все

еще вели наверх. В конце концов, Майерс оказался у входа на крышу здания. Зарядив последнюю

полную обойму в пистолет, он резко выдохнул и распахнул дверь что есть мочи.