Состояние Тило Энегеля он сам бы описал как отвратное своей противоречивостью. Он за последние несколько суток крайне устал и хотел спать, но не мог, поскольку в подсознании его раз за разом всплывала картина того, что скоро должно было случится. Удобство кареты его наставника — первого в Альтимус Виевере грандмастера, в виде мягких сидений и хорошей звукоизоляции, а также без преувеличения безупречность дорог в Провинции Тишины, этому не способствовали. А вот сам он в этот момент находился в совершенно ином настроении:

— И всё-таки что угодно можно про этих дельцов говорить, но в общении они люди приятнейшие. — так Бернт Кремер с довольной улыбкой на лице комментировал недавний приём нигде иначе, как в княжеском дворце Провинции, из которой они сейчас уезжали. — Стало быть, только с соседями ведут себя по-звериному, а прочих рады приветствовать.

— Да все эти князьки друг с другом так обращаются, обычное дело же в нашей внутренней политике.

Это в разговор встряла та, что Тило порою до такой степени раздражала, что хотелось встать с места, схватить её за талию и выкинуть за пределы кареты, причём прямо так, сквозь окно, не открывая двери. Никакого приличия и уважения — всегда считала, что любой разговор, что происходит где-то возле неё, это и её разговор тоже. Но Бернт Кремер в силу своей высокой воспитанности относился к ней со снисхождением:

— Да, безусловно, но всё же, в восточных Провинциях отношения между соседями всегда были гораздо жёстче, чем где-либо ещё. — ответил он Рут тоном, которым учитель обычно просвещает чрезмерно импульсивного ученика. — Потому что их история самая давняя, а гвардии у них самые сильные.

Как и следовало ожидать, Кирхнер на это, ядовито сделав высокие «хо-хо», ответила предсказуемым образом:

— Самые сильные говорите, грандмастер Кремер? Почему ж тогда Первая Чаша Предвестия одной лишь Провинции Блеска доставалась больше раз, чем всем восточным провинциям вместе взятым?

— Ха-ха, — попытался свести всё это в шутку Кремер. — Ну, это, наверное, Тило куда лучше объяснит… — Кремер повернул голову на своего ученика, но тот, уставившись на простирающиеся за окном просторы океана, задумался опять о своём и перестал слышать. — Эй, Тило?

Энгель встрепенулся, когда его имя произнесли чуть громче:

— Э-э-э, простите, наставник, отвлёкся, о чём речь была?

— Ну и ну… — Кремер откинулся назад в кресле и подложил их себе под шею, взглянув на Энгеля сочувствующим взглядом. — И пока мы во дворце чаи гоняли, ты как будто не в своей тарелке был, и сейчас вот о своём думаешь. Раньше я за тобой такого не замечал.

— Вы правы, наставник. — тот прикрыл глаза, и указательными и большими пальцами начал их массажировать. — В самом деле, до этого я по три часа в сутки ещё не спал.

— А отчего же так? — полюбопытствовал Кремер. — Неужели всё из-за того, что я сообщил тебе пару дней назад?

— А что вы ему сообщили?

Рут опять влезла между репликами, ни одна из которых ей не предназначалась. Как же сильно это раздражало Тило, но поделать он ничего не мог — подручную его наставника приходилось терпеть можно сказать как плату за общение с ним.

— Да, всё из-за этого. — подтвердил тот, глубоко выдохнув. — С тех пор, как вы рассказали о её скором приезде, мне стало сложно размышлять о чём бы то ни было ещё.

— Её? — переспросила Рут, похлопав глазами.

И тут Кремер, перед этим подавшись вперёд и сложив руки на колени, а на сами руки положив голову, решил сделать признание:

— Знаешь, что иронично? — задал он Тило риторический вопрос, поскольку тут же сам на него ответил. — Несколько месяцев назад по «Эону» я в дружеской беседе с Крюгером поинтересовался у него, есть ли среди его учеников кто-то, кто сможет стать Первым Грандмастером. — Энгелю уже здесь стало понятно, кого же назвал Крюгер, но перебивать он из уважения не стал. — Я ожидал, что он назовёт несколько имён подающих надежду молодых энергетиков, но вместо этого он уверенно сказал, что уже знает имя той, кто будет Первым грандмастером в ближайшем будущим, и добавил, что готов в этом поклясться. «Девочка, что родилась без способности видеть и до сих пор её не обрела. Пока она просто очень сильна, но в будущем она будет непобедима». Так он мне её описал.

Тило Энгель лишь без излишних вопросов кивнул, как бы демонстрируя, что спорить с Йонасом Крюгером, которого большинство симиларов считало лучшим грандмастером энергетических искусств всех времён, и который только несколько лет назад лишился этого звания, проиграв схватку за это звание его нынешнему наставнику, он не будет. Вместо того он просто занял похожую позицию и задумчиво уставился в пол кареты.

— Кого её? — продолжала хлопать глазами Рут, приблизившись к Бернту. — Скажите же, грандмастер Кремер!

— Двоюродную сестру Тило, чьему скорому приезду он так не рад. — ответил Бернт, устремив глаза вправо, но голову повернуть туда же, дабы получить возможность увидеть Кирхнер вблизи, он не соизволил. — Тогда я правда ещё не знал так много о его прошлом, и потому не был осведомлён, что она его родственница. Знал бы — спросил сразу же, а так отправил на одном из межконтинентальных рейсов своего человека — частного детектива, чтобы он разузнал, кто же это такая…

— Что?! — дёрнулся Энгель, который слишком уж сильно удивился этому откровению. — Наставник Кремер, это же опасно!

— Так ему платят за то, чтобы он рисковал, разве нет? — Бернт выпрямился, развёл руками и рассмеялся. — К тому же, крайний раз он телеграфировал, что сел на корабль, да не на какой-нибудь, а на «Королеву Льдов». Она уже вот-вот должна прибыть в Поднебесье, поэтому перед тем, как ехать в Парламент, мы заедем в Белый Порт, подберём его. — сообщил тот об их дальнейших планах.

— Ого! Никогда раньше её не видела. — речь в этом невероятно многозначительном восклицании от Рут шла не про двоюродную сестру Энгеля, само собой разумеется, а про легендарный океанский лайнер, что использовался для рейсов в самые холодные места Альтимус Виевере.

— Вот оно как… — слегка успокоился тот. — Всё равно, последствия могли быть…

— История сослагательного наклонения не терпит. — напомнил Кремер многовековую мудрость, тем самым оправдав своё нежелание углубляться в негодование своего ученика. — Но всё же, я полагаю, что какую бы информацию мы от него не получили, без твоих показаний о том, кто она такая, картина всё равно будет неполной.

Тило понимающим взглядом осмотрел Кремера, на секунду задев им Рут и подумав, что в иных ситуациях её можно терпеть, но вот сейчас она точно здесь лишняя. Он уточнил:

— Хотите, чтобы я рассказал о своих отношениях с ней?

— Ехать ведь нам ещё довольно долго. Лучше уж вообще всё про неё, чего мелочиться-то? — спросил Кремер в ответ. — Первое, что мне пришло в голову, когда я узнал, что она слепая: а как же она тогда в энергетики пошла? Но до меня довольно быстро дошло, что вероятно, раз она лишена способности видеть, то способность ощущать энергетический континуум, скрытая глубоко внутри каждого симилара, она должна была развить в себе для того, чтобы полноценно жить. Я ведь прав?

— Не просто полноценно, а вероятно, лучше, чем живёт любой другой симилар. — согласился тот.

— А почему она до сих пор слепая? — спросила Кирхнер. — Почему её не излечили?

— Её слепота связана с нарушениями в работе зрительного центра в головном мозге, а не с самими глазами. — объяснил Тило. — Недостаточно аккуратное энергетическое вмешательство может оказаться летальным. Я всегда считал, что её родители правильно поступили, решив не рисковать, а помогать ей становиться тем, чем она в итоге стала.

— Стала? — переспросил Кремер с улыбкой. — А что, она уже настолько взрослая? Ты же вроде говорил, что она намного младше тебя?

— Да, намного. На пять лет. — внёс двадцатишестилетний Энгель уточняющие коррективы.

— В этом возрасте, знаешь ли, юношеской глупости всё ещё предостаточно. — поделился тот своим опытом общения с предостаточным количеством симиларов.

— Зато силы более чем хватает. — удивительно, но Тило как-то нашёл повод хоть над чем-то посмеяться.

Карета, тем временем, заехала в тоннель в скале, что погрузило помещение в темноту, но скоро показались боковые искусственные источники освещения, на которые отвлёкся Кремер. Наблюдая за тем, как одна лампа стремительно сменяется другой, он спросил у Тило:

— И в насколько сложных отношениях вы находились? — наконец-то решился он перейти к главному вопросу.

— Смотря что понимать под «сложными».

— Ну, негативные, иначе говоря. — сделал Кремер круговое движение глазами. Сам Бернт это слово не хотел применять, поскольку оно у него в связи с родом деятельности плотно ассоциировалось с одноимённым видом энергетики.

— Тогда не насколько. — тоннель закончился, дневной свет опять полился внутрь, и опять всех стало хорошо видно. Этот ответ Первый Грандмастер совсем не ждал. — Она была самым близким и любимым мне человеком после родителей. Может быть даже ближе, чем родители. — задумчиво закончил Энгель, а потом добавил. — И я для неё, скорее всего, тоже.

— Вот так сюрприз. — Бернт не знал, чего же боле сказать. — Я был уверен, что вы с ней друг друга ненавидите по каким-то причинам, но раз всё ровным счётом наоборот — почему же ты настолько не рад тому, что скоро вы с ней встретитесь?

Тило замолчал. Ему не хотелось произносить последующие слова, они застряли у него в горле, но сделать это надо было. Только так он мог быть честен сам с собой и что самое самое главное, честен со своим наставником. Он почти до упора склонил голову к полу, прищурив глаза и сняв с себя очки, отложив их на соседнее пустовавшее сиденье. В таком положении он, полном ненависти к себе скрипящим голосом, признался:

— Потому что я её предал.

Почему-то мне кажется, что знакомы мы с ней были абсолютно всегда, с самого рождения, хотя я и знаю, что это не так, ведь и мы с ней из разных семей, и я сам родился гораздо раньше. Но я просто-напросто не помню своей жизни до неё, как и знакомства с ней. Моя мать рассказала мне, что, когда я ещё даже в школу не ходил, она приводила меня в дом её брата, чтобы я взглянул на младенца, который ещё только-только ходить научился. Но как бы сильно я не напрягал свою память, я почему-то не могу этого вспомнить. Может быть это от того, что этот блеклый эпизод был просто ничем на фоне любого из следующих.

Первое наше совместное воспоминание было много позже, когда мне было одиннадцать. Вот что я помню, и очень отчётливо. У нас дома в то время был бардак из-за косметического ремонта, потому мы целый выходной провели, приводя жилище хоть в сколь-нибудь приличный вид. Еле успев, мы встречали уже её семью к себе в гости в полном составе. Но сразу этого было и не понять, потому что она робко скрывалась за спинами своих родителей. Но по правилам приличий по приходу в гости надо всем надо было друг друга поприветствовать, потому ей всё же пришлось выйти чуть вперёд. И увидев её, я, как ребёнок, пришёл в полное изумление. Я не знаю, какая из её отличительных черт произвела на меня большее впечатление — фиолетового цвета волосы, которые, я готов вам поклясться, я больше не видел ни у кого за всю жизнь, или плотно прилегающие очки с линзами того же цвета, которые крепились к голове на ремень, видимо, для того, чтобы их можно было преспокойно носить в различных возрастах. В дальнейшем я узнал, что очень многих это отпугивало. Но мне наоборот показалось, что это её красит. Да даже не красит, скорее выделяет. Я обрадовался, что моя двоюродная сестра, о которой мне столько рассказывали, такая необычная и непохожая на всех, с кем я учусь в школе, кого я вижу на улицах и чьи портреты я вижу в книгах.

Её мать, Анника, назвала ей моё имя и сказала, что я её брат. Прозвучало это так, как будто мы с ней куда роднее, чем были на самом деле, но эти скучные нюансы, до которым детям уж точно нет никакого дела, всё равно ничего не значили. Она попросила подойти её ко мне и представиться. Подошла она ко мне, волоча по полу дрожащие ноги, и при этом с отвёрнутой в бок головой. Было видно, что она пыталась сохранять позитивный настрой, но волнение ей в этом мешало слишком сильно. Сейчас-то можно понять то, о чём мне в лоб не сказали тогда: это был её первый визит к друзьям, и с тем, как себя вести, она была ознакомлена только в теории, а потому боялась что-то сделать не так. Отчасти она и сделала что-то не так: подойдя ко мне, она так и не повернула голову в мою сторону. Я к счастью знал о её слепоте и был в курсе, почему она на меня не смотрит, но другому на моём месте, менее осведомлённому или более глупому, могло показаться, что так она выражает своё презрение. Но представилась она просто великолепно, с торжественным восклицанием, без запинок и правильно произнеся все звуки:

— Я — Кристина Штейман, дочь главы Управления Здравоохранением великого Орбиуса! Приятно познакомиться!

Я после такого даже потерялся, если быть честным. У неё вот отец — главный лекарь в стране, а мне как тогда называться? «Сын заместителя главы крупной виноводочной компании великого Орбиуса?». Я хоть и был ребёнком, но мне уже тогда было понятно, что прозвучит это максимально комично. Неужели не могла просто именем и фамилией представиться? Но тут встряла её мать, начавшая отчитывать за это приветствие:

— Кристель, невежливо хвастаться своим положением или положением своей семьи перед людьми. Извинись. — потребовала она.

Тогда я не понял, почему её мама называет её «Кристель». И на самом деле, не понимал я этого ещё почти десять лет, но сейчас не об этом. Кристине, я так понял, извиняться не хотелось, она надулась и как милый щеночек запищала, что не хвастается, а просто гордится своим отцом. Но родителям, а особенно тому самому отцу, проявившему к этой оде себе холодное безразличие, само собой, и все её восклицания были как до одного места гвозди, как того и следовало ожидать от подобной ситуации. Но всё же, она представилась только мне, а меня это ничуть не задело, и мне не хотелось, чтобы она передо мной извинялась. Тогда я решительно шагнул к ней почти вплотную, заслонив её от их нападок, и сказал что-то в духе:

— Отстаньте от неё, у меня отец вообще людей спаивает, я им и то горжусь!

— Почему именно это? — расплывшись в улыбке и без капли понимания спросил Кремер.

— Да не знаю, просто сказал первое, что взбрело в голову. — отмахнулся Тило. — Главное, что я своего добился и извиняться за то, за что не следовало, ей не пришлось. Глупо и по-хамски по отношению к отцу, конечно, но я его хорошо знаю, он из-за такого злится не будет, скорее всё в шутку сведёт. Тем более, что он и сам с этим согласен.

— То есть? — тут Кремер спросил ещё более недоумевающе, но уже без улыбки.

— Он сам — человек непьющий. — нехотя растолковал Тило, потому что на его взгляд, это отношения к делу никакого не имело. — И меня всегда учил, что алкоголь — зло. Но при этом говорит, что в предложении его другим он ничего злого не видит, потому что человек сам решает, будет ли его жизнь пущена под откос или нет. Мол, только если бы он связывал людей верёвкой и заливал им прямо в рот вино, он был бы злым человеком, а так он человек самый обычный. А ещё он любил повторять одну фразу, которая, когда я был ребёнком, мне казалась необъяснимой и противоречивой. Я просил его объяснить, а что же она значит, но он всегда отказывался, говоря, что я сам пойму, когда повзрослею. Фраза та была: «Все мы отделены неотчуждаемыми правами. Одно из них — право умереть».

— Хм… — задумался Кремер.

— Бред какой-то. — фыркнула Рут. — А что с вами сделали после того, как ты нахамил, скажи, а? — у кого что болело, тот о том и спрашивал.

Кристина была очень удивлена. Я конечно не видел её глаз из-за очков, но вот рот у неё раскрылся широко, кулачок туда точно можно было засунуть. Влетело нам, конечно… Ну, вы и сами можете понять, насколько сильно. Но один положительный момент в этом был — нас с ней думать над своим поведением загнали в один и тот же изолятор, который ещё и оказался очень уютной маминой спальней. В детскую загонять — было не похоже на наказание, а оставлять в прихожей или вообще выгонять на мороз было не очень гуманно, потому, думаю, мы и оказались там. В основном досталось мне, а мне на неодобрение взрослых было в принципе всё равно, и потому мы с Кристиной быстро начали общаться друг с другом. Хотя по большей части это было больше похоже на интервью:

— Скажи, а у тебя это натуральный цвет волос? — спрашивал у неё я.

— А что значит «натуральный»?

— Ну, у тебя такие волосы с рождения или ты их красила?

— Я ничего не красила…

— А тебе их кто-то другой красил?

— Нет, не помню такого.

Она, наверное, тогда даже не понимала, как этот процесс осуществляется. Думала, что приходит маляр, складывает шевелюру на гладильную доску и начинает орудовать валиком. Но позже я выяснил, что цвет у неё действительно натуральный. И увы и ах, это следствие генетического отклонения — ей не повезло со зрением, зато ей повезло с внешностью. Ну, на мой вкус.

— А насколько тебе трудно жить, не видя ничего вокруг? — прости меня Всевышний, я действительно спросил что-то настолько идиотское.

— Очень трудно, но я справляюсь. — уверенно ответила она.

— Мне мама говорила, что ты энергетический континуум учишься ощущать, это ведь правда, да?

— Неправда, я его уже очень хорошо чувствую.

Я не счёл хвастовством когда она в своё приветствие зачем-то добавила своего высокого положения отца, как будто мы были в зарубежном на тот моменте Оптимусе, но вот теперь я был уверен, что она преувеличивает свои способности. Я думал, что она ещё только кое-как различает объекты, чего ей достаточно, чтобы не врезаться в стены и в принципе ориентироваться на местности, и попросил её описать интерьер комнаты, в которой мы с ней находились.

— Да запросто! — приняла мой вызов она. — Кровать — большая, деревянная, двойная… С крышей, четырьмя круглыми колоннами по бокам… Ковра… нет! И на стене тоже нет. А на стене обои, они голубые, с узорами! В углу письменный стол, очень скучный и коричневый… Вон там вот шкаф стоит, крупный, от пола до потолка, зеркальный…

— Сколько дверей?

— Четыре двери!

— А вот и не угадала! — мне почему-то казалось, что она просто почувствовала четыре дорожки у пола, по которым двери можно катать туда-сюда, но их было по две на одну дверь. — Двери у шкафа всего две!

— Ты не сказал, что у шкафа! — возмутилась она. — Ты сказал просто, сколько дверей! А всего их четыре в комнате — две входные и две у шкафа! Сам виноват!

— Ну ладно… — нехотя, признал я её правоту. Не похоже было, что она за долю секунды выдумала себе отмазку. — А что стоит в коридоре прямо напротив двери?

— Тумбочка там стоит! Старая и убогая, трогать её неприятно, четыре ящика, самый нижний — побольше.

Вообще, почти всё из её описания можно было трактовать расплывчато, но вот то, как она своим шестым чувством узрела узоры на обоях и отсутствие лака на маминой тумбе, которая хоть и была безнадёжно устаревшей, но которую она не хотела выбрасывать, меня впечатлило, это уж точно был какой-никакой уровень для её возраста. Меня заинтересовала возможность иметь информацию об окружении даже в глубочайшей темноте и возможность знать, что происходит в соседних комнатах. Именно тогда я впервые принял стойкое решение начать изучение энергетических искусств.

— В самом деле? — спросил Кремер.

— Да. Встреча с ней точно была решающим фактором. — повторил Энгель без тени сомнения.

— Хорошо же вам там в Орбиусе было! — восхитилась Рут. — У нас искусство изучают поголовно для самозащиты, а у вас — как хочешь…

Энгель отреагировал резко негативно, потребовав от неё, чтобы она не рассуждала о том, о чём ни малейшего понятия не имеет. Но Кремер же всё это выслушивать не желал, он, спросил, было ли в этой первой встрече Тило с Кристиной ещё что-то важное. Он задумался, и всё-таки ответил положительно:

— Пожалуй да. Хотя я и не знаю, насколько это важно, но думаю, что это как минимум заслуживает вашего внимания.

Я в скором времени сделал нечто совершенно нетактичное, а именно, спросил, может ли она снять свои очки и показать мне свои глаза. Мне было просто-напросто любопытно, как они у неё выглядят, ничего более я не подразумевал, но она напрочь отказалась это делать, мотая головой из стороны в сторону и закрываясь ручками. Ну, не хочет — как хочет, настойчивость я проявлять смысла не видел. О чём мы с ней ещё болтали — плохо помню, но длилось это довольно долго, а вот родители наши никак не желали закончить наше пребывание в этой самодельной колонии, а нам с ней тем временем становилось всё скучнее и скучнее. Я решил пошарить по карманам и нашёл пару конфет, которые мама обычно давала мне перед сном — в синей обёртке такие, и приторные, «чёрная ночь» они назывались, или как-то так…

— Тёмная, ты хотел сказать? — исправил того Кремер. — Это те конфеты, которые в качестве снотворного используют, не так ли?

— Они скорее успокаивают, чем усыпляют, но это зависит от того, кому их даёшь и в каком количестве. — объяснил Тило. — А уж мне, глупому дите, вообще было невдомёк, что мой хороший сон как бы то ни было связан с действием каких-либо веществ. Потому я их и подтаскивал из верхнего шкафа на кухне и съедал понемногу, и это на меня слабо влияло.

Но это на меня. Кристине же было куда меньше лет. Когда я предложил ей одну из конфет, она, что самое интересное, с подозрением к ней отнеслась, сказав, что она похожа на отраву, но после того, как я сам съел такую же, всё-таки не выдержала и съела и свою тоже. Она сказала, что конфета очень вкусная — это меня удивило, поскольку сам я её очень уж вкусной не считал — и почти сразу же после этого слегла на кровать и засопела. Мои попытки её разбудить успехом не увенчались, а стучать в дверь мне не хотелось. Будучи в полном одиночестве в закрытой комнате, когда уже темнеет, сложно заставить себя бодрствовать, так что я через какие-то десять или пятнадцать минут отправился в сонное царство вслед за ней.

А когда я раскрыл глаза, то меня сотрясло от неожиданности, потому что я буквально уткнулся носом в её очки, что лежали на кровати, а из-под кровати доносились всхлипывания и какой-то невнятный бубнёж. На улице, кстати, было уже очень темно, но к нам всё ещё не пришли — наверное, отец достал свою коллекционную партию и о нашем с Кристиной существовании забыли абсолютно все, кроме нас самих. Спустившись под кровать, я обнаружил, что забилась она под самый её центр, так, то достать её было очень трудной задачей. Не повезло, что у нас в доме под ней никогда ничего не лежало, всё было рассортировано по шкафам, поэтому другого варианта к ней приблизиться, кроме как залезть под кровать самому у меня не было. Так я и сделал, и пока я преодолевал свой персональный диггерский путь, всё-таки смог различить слова в её бубнеже. Оказывается, она повторяла раз за разом слово «Почему?». Я её конечно пытался окликнуть, но она никак не реагировала. Лишь когда я взял её за плечо, то она, как я понял по еле различимому в темноте силуэту, повернула голову в мою сторону и обратила на меня внимание. На мой вопрос о том, зачем она залезла под кровать, да ещё так глубоко, она ответила весьма неожиданно:

— Не знаю… Я вроде бы на кровати засыпала.

«Неужели она ещё и лунатизмом страдает?» — подумал я, и разумеется, познания о лунатизме у меня тогда были настолько дилетантские, насколько это можно было себе представить. Сказал ещё, что она сама у себя много раз о чём-то спрашивала вслух, но и на это она тихим голоском сказала:

— Неправда. Я у себя вслух ничего не спрашивала.

«Точно лунатизм» — заключил я, потому что мне, как ребёнку, так было проще всё объяснить. Я ей предложил хотя бы вылезти из-под кровати на свет. Хотя света-то никакого не было, комната еле-еле освещалась луной из окон. Встав снова на ноги, я поспешил зажечь лампы в помещении, а когда я это сделал, Кристина уже была снова в своих очках. Причём чтобы вы поняли, времени прошло очень мало — она явно пыталась успеть надеть их назад на скорость. Но главного они не скрыли — на щеках я всё-таки смог различить следы от слёз.

— Кристина, почему ты плачешь? — спросил я, потому что больше мне ничего и не оставалось.

— Не знаю… — ответила она всё так же тихо, едва ли не переходя на голос.

Мне, естественно, не хотелось ей верить. Ну как это так, нельзя же не помнить, как ты под кровать залез, начал там в истерике биться и реветь не с того не с сего. Понятно же, что она просто-напросто врёт, чтобы не мне не говорить. Я медленно подошёл к ней, взял за плечи и переформулировал вопрос:

— Ты чего-то боишься?

— Нет… — ответила она.

— А тебя что-то беспокоит? — испробовал я последнюю попытку, и она наконец-то принесла успех.

— Я… Мне так жалко моего папу. — и тут она снова всхлипнула. — Он из-за меня страдает… — так озвучила она причину своей грусти, которая, если честно, ввела меня в ступор.

— Чего это ему из-за тебя страдать? — спросил я у неё.

— Он ведь самый главный лекарь в стране, а у него такая дочь родилась! — объяснила она, и кажется, опять заплакала, как и раньше. — Непонятно даже какая!

— И что с того? — я искренне не понимал её переживаний. — Ну родилась и родилась, с кем не бывает такого?

Это мне сейчас понятно, что такое действительно не бывает почти со всеми, но тогда надо было просто подобрать хоть какие-то слова для того, чтобы её успокоить.

— Так люди ведь не будут верить, что он их вылечил, если он даже свою дочь вылечить не может!

— И кто тебе такое сказал?

— Никто! Я сама это поняла! — мне в тот момент было интересно: это она так куражится? — Он меня из-за этого не любит! Мама меня любит, а он нет! Мама меня растит, беспокоится обо мне, кормит, а он ко мне даже подходить не хочет, потому что я ему жизнь порчу!

Всё это было странно. Её отец — или, говоря более развёрнуто, глава Управления Здравоохранением Андреас Штейман — в гостях у нас ведь иногда бывал, но я ни разу не слышал, чтобы он в разговоре как бы то ни было проявил свою неприязнь к дочери или рассказал о каких-то проблемах на работе из-за того, что дочь у него самого с недугом. Неужели лицемерил? Зачем, в конце концов, Кристине было врать мне об этом? Но я поспешил заверить её, что даже если это и было правдой — то с чего бы Кристине в этой ситуации жалеть его, а не себя? Я приблизился к ней вплотную, обнял её, и начал гладить по пушистой голове:

— Тише, тише, чего напридумывала себе на ровном месте? — забормотал я, прижимая её к себе. — Мой папа тоже со мной не нянчится, но это не значит, что он меня не любит. Просто наши отцы много работают, чтобы семью прокормить, поэтому на нас у них времени не остаётся.

— Правда? — спросила она у меня, хлюпая.

— Да, правда. Так чего ты его жалеешь? Он у вас молодец, важным делом занимается! Жалей лучше себя. — попытался пошутить я, но она конечно же подумала, что я это всерьёз.

— Но я не хочу себя жалеть! — отвергла она моё предложение. — Я хочу, чтобы меня любили и мной гордились!

— Тогда продолжай в том же духе! — посоветовал ей я. — Продолжай постигать искусство, ощущения, заклинания там… Стань настолько хорошей, насколько это вообще возможно, сделай так, чтобы ни у кого и мысли не возникло считать тебя неполноценной. Стань самой лучшей в своём деле. А я всегда буду рядом с тобой, чтобы поддержать тебя, чтобы не случилось. — заверил её я.

Кристина в ответ отстранилась от меня чуть назад и уставилась на меня с тем же открытым ртом, что и когда удивилась моей выходке у входа в дом. Не знаю, что она тогда чувствовала, но я подметил, что в очках её плавать под водой точно не стоит — слёзы сквозь небольшие прорези между оправой и лицом так и текли. Она спросила меня:

— Ты обещаешь?

В ответ я быстро взял её руку в свою — не знаю, зачем, сделал я это инстинктивно, видимо, чтобы она запомнила лучше — и со всем достоинством, которое у меня только было, ответил:

— Клянусь.

Это её окончательно успокоило. Она вся засветилась от радости, радостно улыбнулась, и сказала мне «спасибо». Мне до такой степени отрадно было видеть её такой, что спрашивать у неё ещё раз, а зачем же она всё-таки забилась под кровать, я не захотел.