Впервые он увидел её в одну из заснеженных суббот января. Не то, чтобы он удивился и испугался громких истеричных криков, но поспешил убраться, пока едва мигающий фонарь не позволил ей разглядеть его лицо.

Он гулко хлюпал ботинками по асфальту, сетуя, что в этот раз был особо неаккуратен. Но девица попалась резвая, пришлось повозиться. А потому — пятна на пальто и кровяные следы по асфальту. Потоптался немного в снегу, пятная его и разукрашивая в буроватый оттенок в неверном свете трёх часов ночной улицы. А уже дома скинул выпачканную одежду, сразу замочив, и устало повалился на кровать. Думать ни о чём не хотелось.

Ночь следующей субботы началась непримечательно. Даже обыденно. Девочку он подловил между пятым и седьмым домом, быстро выворачивая руки за спину и умело прикрывая рот ладонью. Девочка замычала.

Дальше — дело простое. Стянуть тёплые колготки до бёдер, провести рукой под юбкой, а затем — кружевными трусиками, которые, даже зимой, надевают на себя маленькие сладкие девочки. Жертва глухо проскулила.

Перчатка вместо ладони. Визг ширинки. Чисто вымытые холодные пальцы в промежности, раздирающие так, чтоб побольнее. Нетерпеливо елозить по всей длине члена, не желая причинять себе неудобство. Несколько рваных толчков и пара царапин свободной рукой. Через мгновение распространяется терпкий вкусный запах, и уже вместо царапин — открытые раны, а вместо плавных толчков — неистовое вколачивание. Последние фрикции сопровождаются каплями крови по ногам, и жертва тихо обмирает в руках.

Он резко отпускает девочку, и та сползает по стене, нелепо утыкаясь в собственные колени. Снова противно визжит ширинка, но маньяк не обращает на это внимание, потому что его глаза встречают чей-то пристальный взгляд. И он понимает, что — это она. Та самая, что была и в прошлый раз. Хочет подойти и сделать внушение: расскажешь кому-нибудь, и… — но вместо этого почему-то пятится и сбегает.

Уже в конце переулка оглядывается и застывает, не смея поверить глазам: она сидит рядом с трупом и, кажется, нежно и чутко оглаживает по лицу. Потом поднимает глаза, прямо на него, и он видит, как она шепчет. Слова, которые никогда раньше ему не говорили.

Она теперь близко, почти на расстоянии вытянутой руки. Но только вся она сейчас — в этих глазах, застывших и безжизненных; в раскрытых в крике губах, на котором скоро перестанут таять клубящиеся сегодня снежинки. Она бережно держит голову девушки в руках и целует в лоб.

Позже, много позже, наконец обращает внимание на него, и тогда накатывают волны истерики. В её глазах — боль и отчаяние. Но не ёё.

В этот раз она пришла даже раньше, чем всё закончилось. Он всё ещё трётся пахом о влажные, в крови, бёдра, иногда разнообразя сексуальное меню и занимаясь сексом с грубым проникновением. Ещё девушка жива, но сегодня весь концерт для неё — для той, что стоит рядом и пристально вглядывается в сумасшедшие глаза.

Последний вдох, и чужие невозможно белые руки подхватывают безвольное тело, крепко сжимая в объятьях. Лёгкой волной из белого кружева накрывает мёртвую, и снова шепчет — ему шепчет!

— «Я люблю тебя».

Эхом отдаются слова в мыслях, и вот уже на его голову тихо ложится погребальный саван, руки бережно прикасаются к щекам, а тихий голос всё шепчет: «Я люблю тебя».

» ···

Девочку звали Олеся, и она очень любила своих родителей. Нет, бабушек и дедушек она тоже любила, но родителей — больше. К тому же, она знала, что именно им сейчас труднее всего. Это было видно по тому, какими тусклыми были их обычно яркие-яркие глаза, рассказывающие все чудеса мира маленькой дочке. По тонким бледным — ей казалось, исцарапанным и потрёпанным — губам, так часто сжатым. По скорбным морщинкам. И тихим, вязким одиноким шепоткам.

Шептались родители и врачи. Ну, пожалуй, врачи и не шептали, даже не пытались, но Олесе всё равно казалось, что они должны. И не потому, что это — больница. А потому, что здесь умирали люди.

Лёжа в палате одна — мама и папа всегда пытались сделать всё для её удобства, — она часто слышала горький плач. Надрывный, на одной ноте. Ей так слышалось, что мелодия не меняется из раза в раз, хотя у неё и не было музыкального образования. Иногда слышался не плач, а вопли. Но тоже горькие. Вместе с тихими перешагиваниями по коридорам, скрипам капельниц по полу и нежным перемигиванием лампочек всё это удручало.

Но больше всего жалко было родителей.

Несмотря на то, что лейкемия считалась излечимой болезнью, Олеся знала, что не в её случае.

Она поняла это одним ярко-солнечным майским днём, когда открыла глаза. Нет, её не настигло озарение, молния не пронзила палату и гаданье на птичьих лапках не проводилось. Девочка просто увидела очень красивую женщину.

Женщина была бледна, но до бледности Олеси ей было ещё далеко. Женщина была одета в тёмно-серое платье, которое ей безумно шло. Женщина очень мягко и нежно улыбалась. Олеся знала, как её зовут.

На самом деле, ей не было больно или обидно. Просто хотелось ещё чуть-чуть порадовать родителей и отпраздновать свой десятый день рождения. Но гостья заверила, что никогда не заберёт Олесю, пока та сама этого не захочет.

Девочка искренне и безотчётно в это верила.

Но мама и папа искали выход. Они перевозили девочку из одной клиники в другую, пытались договариваться с иностранными больницами и просили делать дорогостоящие операции.

Олеся ласково улыбалась им и везде ходила, держась за руки, с новой подругой.

Потому что ночью, когда её рвало до бессилия над раковиной, она холодила сухой ладошкой мокрый в испарине лоб, тихо шептала нежным, до слёз, голосом и крепко держала за руку. Потому что она показывала чудеса — те самые, которые ещё не успела увидеть, — и рассказывала волшебные сказки. Потому что ей ничего не нужно было. Потому что только с ней Олеся могла не улыбаться вымученно, гадая, когда её настигнет приступ и начнётся лихорадка от очередной порции химиотерапии. Она могла плакать или бояться, из-за того что было страшно. И, сжимаясь от страха, разговаривать о том, что никогда не будет доступно живым, при этом судорожно цепляясь за сухую прохладную ладонь.

И снова, когда приходят врачи или гости, улыбаться так, будто ничего не болит и совсем её не волнуют не растущие волосы и боли в пояснице.

Десять лет — круглая дата — отмечали с размахом. Шарики и конфеты, охапки цветов и плюшевый мишка (кажется, это был подарок одноклассника, с первого класса тягавшего за косички). Пили детское шампанское и разговаривали аж до шести часов вечера. Все разошлись, пообещав зайти и завтра тоже. А потом так хотелось спать, что Олеся, не снимая праздничного кружевного — будто из небесной лазури — платья, заснула, с улыбкой обнимая мишку.

Она уже не видела, как прохладная рука ложится ей на лоб, отгоняя кошмары и даря чудесные, красочные сны.

» ···

Умирать в тюремной камере не хотелось. Да и вообще умирать не хотелось. Вот только у «сотоварищей» было другое мнение. Поэтому, когда сил на то, чтобы защитить голову или хотя бы живот, уже не осталось, пришли мысли.

Он, конечно, слышал, много раз слышал, что педофилов здесь не любят. Нигде не любят, откровенно говоря. Вот только одно его всегда смущало — ну, уже если посадили, закон такой есть, так дайте же отсидеть сколько там надо лет — десять, двадцать, — и не трогайте. Закон есть, отсижу, заплачу свою цену за живое дитя. За что же калечить? Неужто убийцы (те, кто и детей не щадит, между прочим) достойны жить больше, чем несчастный педофил?

Мужчин не был глупым. И впервые заметив у себя влечение, сразу же обратился к интернету. Пропустив ссылки вроде «Педофилы — исконное зло», «Отрезать педофилам яйца!» и все аналогичные, он попробовал почитать психологические статьи. Да, было много всяких разных слов, заумных терминов было ещё больше, а в некоторых за версту несло агрессией, неприятием и отвращением, но кое-что там было и полезного. Например, что педофилия — врождённое нарушение. Нет там ничего от нравов, распущенности и растления в малолетстве. Хотя и они, конечно, что-то он переборщил, роль играют. А также просмотр порнофильмов — чего отродясь за ним не водилось, — близкий контакт с отцом (этим пьяницей, что ленился даже зад свой поднять с дивана?) или собственным ребёнком — не довелось пока, — физические травмы.

Так много всего, а педофилом стал он. Именно он считал, что это несправедливо. Ведь он вовсе не хотел обидеть ту наивную маленькую девочку с двумя хвостиками, стоящую у школьных ворот с большим портфелем в руках. И другую — тёмненькую с кучеряшками — не хотел видеть в слезах. Сам герой нашего рассказа мог бы объяснить своё состояние только так: затмило что-то, попуталось в мозгах. Один раз попуталось, второй, — а двух девчонок уже попортил.

И он честно старался держаться от них подальше.

Мужчина в очередной раз отплевался кровью. Сокамерники его давно оставили (до обеда хотели успеть), но боль в переломанных — наверняка — рёбрах, желудке и ногах всё никак не хотела проходить.

Он вспомнил третью — последнюю свою девочку.

Светленькая, она была чисто ангел в своей розовой кофточке и джинсах, тетрадкой с котятами и небрежно накинутой на плечо сумочкой. От неё пахло чем-то сладким. А голос, как и взгляд, был очень нежным и волнующим душу.

Антагонист не собирался к ней подходить. Всю неделю он только смотрел на неё влюблёнными глазами и не смел подходить. И только когда она сама пришла к нему, заглянув в самую душу и призывно, но так мило, почти застенчиво улыбнулась, чтобы спросить, который час, позволил себе смотреть в открытую. Кажется, у неё разрядился телефон.

Потом — он помнил — был чудесный аромат её кожи со странными нотками (сандал, что ли?) и лёгкое прикосновение к руке. Нежная-нежная кожа, по которой он проводил пальцами и прилипшие к мокрой шее и щекам волосы.

Что было дальше, он знает только со слов прокурора. Его оттаскивали с такой тёплой девочки, нещадно били в живот и по голове дубинкой, запихивали в полицейскую машину. Тёмное, пропахшее куревом помещение, громкие разговоры, оскорбления и синяки по всему телу — герой уже помнил. Как и то, что не стал отрицать свою вину на суде, как отворачивалась в слезах, не желая на него смотреть, матушка, злобно смотрела из-под густо накрашенных ресниц психолог...

Женщина была красива. Какой-то болезненной, трогательной красотой. Герой не сразу понял, что это её руки ласково гладят ноющую голову. Но отчего-то сразу понял, откуда в нём все эти мысли.

Умирать не хотелось.

Но глядя в чёрно-звёздные глаза, нежно и только ему улыбающиеся, открыто, беззлобно, он подумал, что не всё так плохо. И несмело улыбнулся в ответ, протягивая руку к мигающей в пустой камере тусклым светом лампочке. Никогда так и не узнав, что спустя двадцать лет первая из его жертв — красавица Марина, — выучившись на психолога, открыла собственную группу по работе с детскими травмами. Не узнав, что светлая, вечно улыбчивая Мила стала замечательной драматической актрисой. А нежная Катя — последняя жертва — стала для всей своей большой семьи доброй чуткой бабушкой, заботливой и понимающей, дарящей свою любовь даже педофилам, осуждённым на пожизненное заключение.

Живи, дружище, живи.