Тем временем бой между Такедой и Бартусом продолжался.

Их мечи скрестились в бою, и от этого столкновения по складу разошлась ударная волна, сметающая всё на своём пути. Клинок Такеды, уже покрытый трещинами после предыдущей схватки, вибрировал, готовый рассыпаться в любой момент. Бартус давил всей своей массой, всей своей чудовищной силой, и Такеда чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Огромное количество энергии вырвалось наружу. Не просто Ки — сама воля двух бойцов, сжатая в точке соприкосновения клинков, рванула во все стороны, заставляя стены склада покрываться трещинами, а воздух — вибрировать на грани слышимого.

Но Бартус был тяжелее. Сильнее. Опытнее.

Его палаш, чёрный и неумолимый, переломил сопротивление Такеды. Самурая отбросило назад с такой силой, что он пробил бетонную стену, как пуля пробивает бумагу. Осколки бетона, арматура, облако пыли — и тело Такеды исчезло в проломе, вылетев в огромное по размерам помещение по ту сторону. Раздался глухой, сокрушительный удар — тело врезалось во что-то металлическое, и звук этот заставил Инупи похолодеть.

— ТАКЕДА! — завопил Инупи, и в его голосе смешались ужас и ярость.

Что-то в нём сломалось. Или, наоборот, освободилось.

Из его спины, разрывая ткань куртки, вырвались два крыла. Огненные. Алые, пульсирующие, сотканные из чистого пламени и его собственной, нерастраченной Ки. Они были красивыми и страшными одновременно — перьями в них служили языки пламени, а каждое движение крыла оставляло в воздухе раскалённый, мерцающий след.

Инупи не думал. Он не планировал. Он просто бросился за другом, взмахнув своими алыми крыльями, и воздух вокруг него загудел от жара. Он пролетел через пролом в стене, как падающая звезда, оставляя за собой шлейф искр.

— Куда собралась мелюзга?! — прорычал Бартус, делая шаг к пролому. Его рука, огромная, как ствол дерева, потянулась, чтобы схватить Инупи за крыло, раздавить, вырвать, уничтожить.

Но его рука не достигла цели.

Огромная песчаная рука, сотканная из тысяч и тысяч песчинок, спрессованных в единую, монолитную форму, обхватила Бартуса поперёк груди, прижимая его руки к туловищу. Песок скрипел, впиваясь в броню, пытаясь найти щели, чтобы просочиться внутрь. Бартус дёрнулся, но рука держала крепко, не давая ему пошевелиться.

— Постой, про меня-то не забыл? — раздался голос из облака пыли.

Хару вышел из-за обломков стеллажа. Его лицо было бледным, на виске пульсировала вена, из носа текла тонкая струйка крови — плата за поддержание такой массивной конструкции. Но он улыбался. Ехидно, дерзко, несмотря на кровь и усталость.

— Ты... — Бартус повернул голову, и его глаза, маленькие и злые, впились в Хару. — Песчаный червь. Думаешь, этот песок удержит меня?

— Не удержит, — согласился Хару, и его улыбка стала шире. — Но он задержит тебя ровно настолько, сколько нужно.

Песчаная рука сжалась сильнее. Бартус зарычал, напрягая мышцы, и песок начал осыпаться, не выдерживая давления.

— И сколько же, по-твоему, ты выиграл? — прорычал Бартус, разрывая песчаные оковы. Песок посыпался с его брони, как дождь.

— Достаточно, — ответил Хару, и его взгляд скользнул за спину Бартуса, туда, где в проломе стены всё ещё горел алый след крыльев Инупи.

Инупи летел прямо за телом Такеды, рассекая воздух алыми огненными крыльями. Ветер свистел в ушах, обжигая лицо, земля стремительно приближалась. Такеда, безвольная кукла после сокрушительного удара Бартуса, летел вниз, и Инупи понимал: если он не успеет — будет поздно.

За секунду до столкновения с каменным полом он рванул вперёд, выбросив руки. Пальцы сомкнулись на воротнике куртки Такеды, и Инупи, изогнувшись в воздухе, развернул крылья, подставляя их под удар. Алый всполох озарил огромное помещение, когда огненные перья коснулись камня. Искры брызнули во все стороны, жар опалил лицо, но крылья выдержали, гася инерцию, принимая вес двух тел на себя.

Инупи раскрыл крылья, расправляя их во всю ширь, и огонь, плясавший на перьях, медленно угас, оставляя после себя лишь лёгкий, мерцающий жар.

Он поднял голову и замер.

Вокруг, в нескольких десятках метров от них, стояли солдаты. Королевская гвардия. Не двое, не трое — целый десяток, а может, и больше. Их форма была безупречна, винтовки с длинными стволами смотрели прямо на Инупи и Такеду. Солдаты замерли, раскрыв рты, и в их глазах читалось непонимание — откуда здесь, в их тылу, в сердце складских помещений, взялись эти двое, один из которых дышит огнём, а второй выглядит так, будто только что прошёл сквозь стену.

Инупи медленно, очень медленно обвёл взглядом помещение. Это был не просто склад. Это был перевалочный пункт. Вдоль стен, на грубых деревянных стеллажах, стояли ящики — десятки, сотни ящиков. Некоторые были открыты, и в них, на чёрном бархате, покоились предметы, излучающие тусклое, болезненное свечение. Артефакты. Не один, не два — целая коллекция, приготовленная для аукциона.

А между стеллажами, согнувшись под тяжестью коробок, застыли рабы. Грязные, измождённые, в рваной одежде, с цепями на шеях и запястьях. Они смотрели на Инупи с недоумением и надеждой — той самой надеждой, которая умирает последней.

— Ты в порядке? — голос Инупи дрогнул, когда он опустил Такеду на пол, придерживая за плечо.

— Да... — Такеда говорил с трудом, каждое слово давалось через боль. — Жить буду... — Он провёл рукой по лицу, стирая кровь, залившую глаза. — Где мы?

Инупи огляделся ещё раз. Солдаты начали медленно, очень медленно смыкать кольцо. Их винтовки, до этого направленные в разные стороны, теперь смотрели в одну точку — на двоих беглецов, упавших с неба прямо в самое сердце их охраняемого периметра.

— Не знаю, — ответил Инупи, и в его голосе слышалась обречённость. — Но тут так себе атмосфера. — Он покосился на солдат, на их безупречные мундиры, на винтовки, готовые выстрелить в любой момент. — Есть идеи, как его остановить?

Такеда, опираясь на обломок арматуры, который подобрал с пола, медленно поднялся на ноги. Его тело ломило, рёбра ныли при каждом вдохе, но он стоял. И смотрел.

— Без понятия, — ответил он, и голос его был глух, но спокоен. — Его броню так просто не пробить... Да и к тому же... — он перевёл взгляд на солдат, на их оружие, на рабов, застывших с коробками в руках, на ящики с артефактами, — мы прилетели прямо не удачно, скажу так.

Солдаты сомкнули кольцо. Их командир, высокий мужчина с нашивками лейтенанта, поднял руку, и все винтовки щёлкнули, взводя затворы. Сухой, металлический треск разнёсся по складу, заставляя рабов вздрагивать и прижиматься к стеллажам. Десяток стволов смотрели прямо в грудь Такеде.

— Неприятный звук... — выдохнул Инупи, и в его голосе, несмотря на боль, прозвучала та самая насмешливая нотка, которая заставляла Инупи улыбаться даже в самые мрачные моменты.

— А то! — ехидно ответил Такеда, и его губы растянулись в кривой, кровавой улыбке.

Лейтенант гвардии, не оценивший юмора, поднял руку выше, готовясь отдать последний приказ. Его пальцы уже разжимались, готовые упасть, как гильотина.

И в этот миг стена взорвалась.

Не снарядом, не взрывчаткой. Огромная песчаная рука, та самая, что минуту назад держала Бартуса, пробила каменную кладку, как бумагу. Бетон, кирпич, арматура — всё смешалось в едином облаке пыли, которое вырвалось в склад, ослепляя, оглушая, заставляя солдат шарахаться в стороны.

В проёме, в клубах пыли и дыма, возникла фигура Хару. Его лицо было бледно, из носа текла кровь, но глаза горели — холодно, яростно, победно. Песчаная рука, державшая Бартуса, с размаху впечатала капитана прямо в пол склада.

Удар был чудовищным. Каменные плиты разлетелись осколками, из-под тела Бартуса вырвалась ударная волна, опрокинувшая ближайшие стеллажи. Послышался хлопок — такой мощный, что у солдат заложило уши, а у рабов посыпались из рук коробки с артефактами.

Бартус лежал в воронке, пытаясь подняться. Он рычал, как раненый зверь, но не мог двинуться — песчаная рука, вжавшая его в землю, не отпускала.

Солдаты смотрели на это с ужасом. Их командир, чья рука так и застыла в воздухе, не мог вымолвить ни слова. Винтовки, до этого направленные на Такеду, дрогнули. Кто-то из солдат попятился, кто-то, наоборот, поднял оружие на Хару, но песок, вихрем кружившийся вокруг него, не давал прицелиться.

— Наш шанс! — голос Такеды прозвучал как выстрел.

Он вскочил. Несмотря на разбитые рёбра, на кровь, залившую лицо, на руки, дрожащие от напряжения — он вскочил. Его тело двигалось быстрее, чем солдаты успевали реагировать.

Катана, верная спутница стольких битв, вылетела из ножен, и Такеда, превратившись в размытую тень, пронёсся возле всех десяти солдат. Не убивая — обезоруживая. Короткий удар плашмя по запястью — винтовка падает. Скользящее движение — ремень сумки перерезан. Хлёсткий удар рукоятью в висок — солдат оседает на землю.

Он двигался как ветер, как призрак, как сама смерть, торопящаяся успеть до того, как враги опомнятся.

И опомниться они не успели.

Когда Такеда, закончив свой стремительный танец, замер в центре склада и медленно, очень медленно убрал катану в ножны, десять стволов уже лежали на земле. Солдаты, оглушённые, обезоруженные, сбитые с ног, пытались подняться, но не могли. Их командир, единственный, кто удержался на ногах, сжимал пустые руки и смотрел на Такеду с выражением, в котором смешались ужас и неверие.

Щёлк. Катана встала на место.

Инупи тут же взлетел на своих алых крыльях к потолку. Его глаза горели алым, по коже бежали огненные разводы, и вся его фигура, сотканная из жара и света, казалась воплощением возмездия.

Он взмахнул крыльями, и из них вырвался мощнейший огненный залп. Не отдельные шары, не струи пламени — волна. Волна чистого, всепоглощающего жара, которая обрушилась на оставшихся солдат, на их оружие, на их форму, на их волю.

Солдаты, те, что ещё пытались подняться, рухнули, сбитые с ног ударной волной. Их форма задымилась, из рук выпали последние клинки. Кто-то из них, самый молодой, попытался дотянуться до рации.

— Подкрепление... срочно... в главном ангаре... — его голос срывался, пальцы дрожали.

Он не успел.

Инупи, сложив крылья, камнем упал вниз и приземлился прямо перед ним. Его кулак, сжатый и пылающий, встретился с виском солдата. Тот рухнул без сознания, не закончив фразы. Рация выпала из ослабевших пальцев и покатилась по полу, утыканному обломками и осколками.

Он повернулся к Такеде. Тот стоял, опираясь на стеллаж, тяжело дыша. Его руки, державшие катану, дрожали. Лицо было залито кровью, но он улыбался.

— Неплохо, — прохрипел Такеда. — Для новичка.

— Я не новичок, — буркнул Инупи, но его губы тоже тронула улыбка.

Хару, всё это время удерживавший Бартуса, наконец отпустил песчаную руку. Капитан, лежавший в воронке, не двигался — оглушённый, израненный, но живой. Песок, осыпаясь с его брони, медленно собирался у ног Хару, возвращаясь к хозяину. Врач подбежал к ребятам.

— Ну что, каков наш план, или мы так и будем махаться с этой махиной? — спросил он, бросив быстрый взгляд на воронку, где Бартус начинал шевелиться.

Такеда, опираясь на обломок арматуры, поднялся на ноги. Его тело ныло, каждое движение отдавалось болью в рёбрах, но он заставил себя стоять прямо. Он перевёл взгляд на Хару, оценивая его состояние. Песочник выглядел не лучше — кровь из носа всё ещё сочилась, веки тяжелели, но в глазах горел тот самый холодный, расчётливый огонь, который делал его опасным даже в таком состоянии.

— Да, Хару, отправляйся искать часть медальона, — голос Такеды был твёрд, не терпял возражений. — Твоя мобильность лучше, чем у нас. Я думаю, что ты быстро найдёшь. Артефакты где-то здесь, на складе. Ищи ящики с имперскими пломбами.

— А вы чем собираетесь заняться? — Хару, недоумевая, спросил у Такеды, смотря прямо ему в глаза. В его голосе слышалось не непослушание, а тревога — та самая, которая возникает, когда чувствуешь, что тебя отсылают подальше от настоящей битвы.

Такеда усмехнулся, хотя усмешка вышла кривой из-за разбитых губ.

— Мы с Инупи освободим заложников, завалим того громилу и вернёмся сразу к тебе.

Хару не ответил. Он лишь тревожно посмотрел на Такеду, на его разбитое лицо, на дрожащие руки, на катану, которая вот-вот могла рассыпаться. Потом перевёл взгляд на Инупи — на его огненные крылья, которые уже начинали угасать, на лицо, покрытое копотью и кровью, на глаза, в которых горела решимость, но чувствовалась усталость.

— Хорошо, — наконец произнёс Хару, и в его голосе не было уверенности. — Но вряд ли вам так легко удастся пробить броню «Зверобоя». — Он говорил медленно, подбирая слова. — Её ковали для того, чтобы убивать мощнейших существ. Не людей. Она выдержит и не такие удары.

Такеда, потянувшись к катане, провёл пальцами по потрескавшемуся лезвию. Металл, верой и правдой служивший ему столько лет, сейчас был покрыт сетью трещин, готовых рассыпаться при следующем же столкновении.

— Мы что-нибудь придумаем, — ответил он, и в его голосе прозвучала та самая стальная нота, которая не оставляла места для споров. — А теперь ступай. Время на исходе.

Хару лишь кивнул головой. Его тело дрогнуло, начало распадаться на песчинки, теряя человеческую форму. Ещё секунда — и на месте врача закружилась небольшая песчаная буря, которая, взметнувшись под потолок, стремительно унеслась в другую часть склада, скользя между стеллажей, просачиваясь сквозь щели, исчезая в темноте.

Остались только Такеда, Инупи и тишина, нарушаемая тяжёлым, звериным дыханием из воронки.

Силуэт Бартуса медленно начал подниматься из воронки. Из-под шлема сочилась кровь, смешанная с потом, капая на разбитые плиты пола. Его дыхание было тяжёлым, хриплым, но в нём чувствовалась та самая, неистребимая сила, которая поднимала его снова и снова, несмотря на раны, несмотря на усталость.

— Мелкие... твари... — прохрипел он, выпрямляясь во весь свой исполинский рост. Каждый сустав его тела, казалось, скрипел, когда он расправлял плечи. — Думаете... что победили?

Он вытащил из-за спины палаш. Лезвие, чёрное и тусклое, было покрыто пылью, но в свете аварийных ламп на нём проступили руны — те самые, что делали эту броню и это оружие смертоносными. Они пульсировали тусклым, багровым светом, будто сам клинок питался яростью своего хозяина.

Бартус встал, возвышаясь над разрушенным складом, как башня над руинами. Его тень накрыла Такеду и Инупи, и в этой тени не было спасения.

Такеда в этот момент прикоснулся к ножнам.

Синий огонь вспыхнул по всему его телу, окутывая его коконом мерцающего, холодного пламени. Это не был огонь Инупи — это была воля, ставшая светом, свет, ставший бронёй. Когда пламя угасло, на Такеде вместо разорванной куртки и окровавленной рубашки была самурайская броня. Старая, потрёпанная, со следами сотен ударов, но всё ещё прочная. Тёмно-синие латы с серебряной окантовкой, наплечники в виде драконьих голов, шлем с маской демона, скрывающей его израненное лицо.

Он оглянулся.

В углу склада, прижавшись к стене, стояли пленники. Те самые, кого они только что освободили. Десятки глаз, полных ужаса, смотрели на Бартуса, на его чудовищную фигуру, на палаш, готовый обрушиться. Они не могли бежать. Не могли даже пошевелиться — страх сковал их, как цепи, от которых они только что избавились.

— Инупи, — голос Такеды был спокоен, даже тих, но в нём звучала та стальная нота, которая не терпела возражений.

— А? — Инупи, заворожённый видом Такеды в новой броне, повернулся, не сразу понимая, о чём его просят.

— План меняется, — Такеда не отводил взгляда от Бартуса. Капитан уже стоял в полный рост, его палаш был занесён для удара. — Займись заложниками. Выведи их отсюда.

— Погоди, ты один не справишься! — голос Инупи сорвался на крик. Его крылья, угасшие было, снова вспыхнули алым, готовые ринуться в бой. — Я не оставлю тебя!

— Бегом, Инупи... — Такеда произнёс это тихо, но в его голосе было столько силы, что Инупи невольно сделал шаг назад.

Такеда тронулся с места на огромной скорости. Синяя броня, казалось, слилась с воздухом, превратившись в размытую полосу света, летящую прямо на Бартуса.

— ДАВАЙ! — закричал Бартус, и его палаш обрушился вниз, как молот судьбы.

Инупи, чувствуя, как сердце разрывается от боли и бессилия, развернулся к заложникам. Его крылья, алые и яростные, расправились, закрывая их от ударной волны, которая уже шла от места столкновения.

— ВСЕ ЗА МНОЙ! — закричал он, и в его голосе не было страха, была только воля. — БЕГОМ! К ВЫХОДУ! НЕ ОГЛЯДЫВАТЬСЯ!

Заложники, освобождённые от цепей, но всё ещё скованные страхом, начали двигаться. Сначала медленно, неуверенно, а потом, когда за их спинами раздался первый оглушительный лязг столкнувшихся клинков, они побежали.

Инупи, прикрывая их спину, оглянулся.

Бой между Такедой и Бартусом разгорался в центре разрушенного склада, и каждый новый удар отдавался в стенах глухим, металлическим гулом, заставляя пыль срываться с балок и кружиться в воздухе, словно в предчувствии бури.

Бартус атаковал первым. Его палаш опустился сверху с такой силой, что воздух перед лезвием сжался, превратившись в ударную волну. Такеда не стал принимать удар в лоб. Он скользнул в сторону, и палаш, рассекая пространство, вонзился в пол там, где секунду назад была его голова. Каменные плиты разлетелись осколками, и в воздух взметнулось облако бетонной пыли.

Такеда использовал эту дымку. Его катана, синяя в тусклом свете склада, вынырнула из пыли, целя в щель между наплечником и нагрудной пластиной. Удар был быстрым, точным, но Бартус, несмотря на свою массу, двигался с пугающей скоростью. Он развернулся, и его левая рука, покрытая броней, сомкнулась вокруг лезвия катаны.

— Слишком медленно! — прорычал он, сжимая пальцы. Металл заскрипел.

Такеда не стал тянуть клинок. Он отпустил катану, и в тот же миг его нога взметнулась вверх, целя в открытое лицо Бартуса. Удар пришёлся в шлем, и капитан, не ожидавший такой дерзости, качнулся назад, выпуская катану. Такеда, оттолкнувшись от его колена, перекатился в сторону, подхватывая свой клинок на лету.

Бартус, придя в ярость, обрушил на него град ударов. Палаш летел сверху, сбоку, по диагонали, и каждый удар был смертоносным. Такеда уходил, блокировал, уклонялся, и его тело двигалось в этом смертельном танце с нечеловеческой скоростью. Он был быстрее Бартуса, но капитан был сильнее, и каждый блок отдавался в руках Такеды болью, заставляя трещать кости.

Один удар он пропустил. Палаш скользнул по наплечнику, и синяя броня, выдержавшая столько битв, наконец дала трещину. Осколки металла брызнули в стороны, и Такеда, почувствовав, как лезвие входит в плечо, зашипел от боли, но не отступил. Вместо этого он шагнул вперёд, внутрь радиуса атаки, и его катана, описав короткую дугу, вонзилась в трещину на нагрудной пластине Бартуса.

Капитан взревел. Его рука, свободная от палаша, сжалась в кулак и обрушилась на спину Такеды. Удар был такой силы, что самурай пролетел через половину склада, сбивая стеллажи, ломая ящики, и врезался в дальнюю стену. Бетон треснул, и Такеда, оставляя кровавый след на камне, рухнул на колени.

— Ты храбрый, — прорычал Бартус, делая шаг вперёд. — Но храбрость не спасёт тебя от смерти.

— Да пошел ты... - Сплюнув кровь, заявил Такеда.

Такеда не ждал. Он не давал противнику времени на раздумья. Его катана, взметнулась вверх, и он нанёс не один удар — три. Три взмаха, три линии света, три энергетических лезвия, сотканных из остатков его Ки, вырвались из клинка и устремились прямо в Бартуса.

Прогремело несколько взрывов. Один, второй, третий. Они слились в единый гул, заставивший стены склада покрыться новыми трещинами, а с потолка посыпалась штукатурка. Облако дыма и пыли взметнулось вверх, закрывая фигуру Бартуса, и на несколько мгновений в складе воцарилась тишина — та самая, которая бывает перед бурей.

Такеда, опустив катану, тяжело дышал. Его руки дрожали, из разбитых костяшек сочилась кровь, но он не сводил глаз с облака пыли. Он ждал.

Дым не успел развеяться.

Из его глубины, с рёвом раненого зверя, вырвалась атака. Бартус, стоя на коленях, сделал один мощный взмах своим чёрным палашом — и из клинка, рассекая воздух, вылетело энергетическое воплощение удара. Огромный, серповидный сгусток чистой силы, сотканный из его Ки, его ярости, его неистовой воли, рванул вперёд, скользя по земле, подкидывая каменные плиты в воздух, как щепки. Плиты, подхваченные ударной волной, кружились в воздухе, разлетаясь осколками, и каждый осколок, казалось, летел прямо в Такеду.

Атака была не просто сильной — она была всепоглощающей. Серп энергии рос на глазах, вбирая в себя обломки камня, пыль, саму тьму склада, превращаясь в чёрную волну смерти, которая сметала всё на своём пути. Воздух перед ним сжимался, трещал, и казалось, что сама реальность не выдерживает этой мощи.

Такеда не отступил. Он не мог.

Он вскинул катану, и в этот момент в его груди вспыхнуло то, что он сдерживал весь бой — последний, отчаянный, яростный всплеск Ки. Меч на мгновение засиял синим светом, и Такеда, вложив в удар всё, что у него оставалось, рубанул навстречу чёрной волне.

Столкновение было таким, что воздух вокруг взорвался. Синий и чёрный свет смешались в едином, ослепительном вихре, и на секунду Такеде показалось, что он проиграл — что волна сметёт его, раздавит, уничтожит. Но катана выдержала. Синий свет, последний, самый мощный, разорвал чёрную тьму, и атака Бартуса, встретившая достойного противника, рассыпалась осколками, разлетаясь по складу огненными брызгами.

Такеда даже не дал себе времени выдохнуть.

Он рванул с места. Не побежал — исчез. Его тело, ещё секунду назад стоявшее на грани падения, двигалось быстрее, чем когда-либо за этот бой. Сапоги не касались пола — он летел над ним, рассекая воздух, оставляя за собой синий шлейф.

Бартус, только что закончивший атаку, не успел даже поднять палаш.

Самурай двигался, как молния, как ветер, как сама смерть, торопящаяся успеть до того, как враг опомнится. Бартус пытался поймать его взглядом, но скорость самурая была безумной. Он видел только синий свет, который метался вокруг него, как бешеный волчок, оставляя за собой кровавые следы на его броне, на его теле, на его лице.

— ТВАРЬ! — закричал Бартус, и в его голосе смешались ярость, боль и что-то ещё, похожее на отчаяние. Он закружился на месте, размахивая палашом наугад, надеясь задеть, остановить, уничтожить.

Но Такеда был везде. Спереди, сзади, слева, справа. Каждый его удар был быстрее предыдущего, каждый новый выпад — точнее. Он не давал Бартусу ни секунды на передышку, ни мгновения, чтобы собраться.

Он взмахнул палашом, и Такеда, отскочив, пропустил удар над головой. Но Бартус уже не целился — он просто отбивался, пытаясь выиграть секунду, чтобы перевести дыхание.

Такеда, остановившись в нескольких метрах, тяжело дышал. Его катана дрожала в руке, из разбитых пальцев сочилась кровь, смешанная с потом. Но он стоял. И смотрел на Бартуса — на этого колосса, который теперь стоял на одном колене, истекая кровью, с разбитой бронёй, с глазами, полными ярости и... уважения.

— Ты... — прохрипел Бартус, пытаясь подняться, но нога не слушалась, а плечо горело огнём. — Ты быстрее... чем я думал...

— А ты, — ответил Такеда, и голос его был слаб, но твёрд, — тяжелее, чем кажешься.

Он поднял катану, готовясь к последнему удару.

Бартус, глядя на него, усмехнулся — криво, кроваво, но в этой усмешке не было злобы.

— Убей меня, — сказал он, и его голос был спокоен. — Если сможешь.

В этот момент Инупи вместе с заложниками подбежали к огромным металлическим воротам. Тяжёлая стальная конструкция, покрытая ржавчиной и следами времени, казалась неприступной. Но Инупи, чувствуя, как за спиной нарастает грохот боя, как Бартус и Такеда рвут друг друга в клочья, не стал искать обходных путей.

Он разбежался, и его кулак, сжатый до предела, покрылся слоем огненной Ки. Удар пришёлся в центр ворот, и металл, не выдержав, прогнулся, треснул, а затем с оглушительным грохотом вылетел из петель, открывая выход в ночь. Свежий воздух, пахнущий свободой, ворвался в склад, заставляя рабов, привыкших к затхлой атмосфере, вдыхать полной грудью.

— Спрячьтесь! Бегом! Валите отсюда! — закричал Инупи, отступая в сторону, чтобы пропустить толпу. — Не оглядывайтесь! Бегите!

Люди, ещё минуту назад скованные страхом, теперь двигались. Они кивали, хватали друг друга за руки, помогали подняться тем, кто едва стоял на ногах. Первые из них уже шагнули в проём, когда Инупи, стоявший у самого выхода, заметил нечто странное.

Из темноты ночи, из-за пробитых ворот, медленно, неторопливо, выплыла розовая бабочка.

Она была маленькой, не больше ладони, но её крылья светились мягким, перламутровым светом, который, казалось, не имел источника. Она летела плавно, словно не замечая хаоса, творящегося вокруг, и направлялась прямо вглубь склада — туда, где всё ещё гремел бой Бартуса и Такеды.

Инупи, глядя на неё, замер. Рабы, толпившиеся у выхода, тоже остановились, заворожённые этим неестественным, почти мистическим зрелищем.

— Что это? — прошептал Инупи, и в его голосе прозвучало непонимание, смешанное с тревогой. Бабочка была прекрасна. Но в этом месте, в этом аду из крови, стали и разрушений, красота была страшнее любого монстра.

Он не успел додумать эту мысль.

За его спиной раздался грохот. Не взрыв — что-то более тяжёлое, глухое, сокрушительное. Звук, который не услышишь — который чувствуешь всем телом.

Инупи резко обернулся к воротам.

То, что он увидел, заставило его сердце пропустить удар.

Все рабы, только что стоявшие на ногах, полные надежды на спасение, лежали на земле. Все. Десятки тел, распростёртых на холодном камне, в неестественных, сломанных позах. Их одежда была разорвана, на телах зияли глубокие, рваные раны, из которых сочилась кровь, быстро растекаясь по полу алыми лужами. Кто-то из них ещё дышал — грудь едва вздымалась, издавая хриплый, предсмертный звук. Кто-то уже нет.

Глаза Инупи нервно, судорожно пробегали по каждому лицу, пытаясь осознать, что произошло. Секунду назад они были живы. Секунду назад он выбил для них дверь к свободе. Секунду назад...

Он поднял глаза чуть выше, и время для него остановилось.

Над грудой тел, на небольшом возвышении из обломков ворот, стояла девушка. Её силуэт, освещённый тусклым светом аварийных ламп и холодной луной, казался вырезанным из ночи. Она была одета в безупречный белый мундир королевской гвардии — такой же, как у солдат, которых они только что разоружили, но на ней он сидел иначе. Не как форма. Как крылья.

Из её спины, пронзая ткань мундира, торчали огромные, невероятной красоты крылья. Розовые. Такие же, как та бабочка, что только что пролетела мимо. Но если бабочка была нежной и хрупкой, эти крылья были огромными, хищными, смертоносными. Их перепонки переливались в свете луны, отбрасывая на стены склада причудливые, танцующие тени. Каждое движение крыльев сопровождалось едва слышным, но леденящим душу шелестом — будто миллионы чешуек трутся друг о друга, готовые осыпаться и отравить всё вокруг.

Её белый мундир развевался на летнем вечернем ветру, проникавшем через пробитые ворота, и в этом движении, в этом безмолвном, неторопливом танце было что-то пугающе прекрасное. Её лицо, бледное и спокойное, не выражало ни гнева, ни злорадства. Она смотрела на Инупи так, как смотрят на насекомое, которое случайно залетело в дом, — с лёгким любопытством и полным отсутствием сочувствия.

Она сделала шаг вперёд. Крылья за её спиной дрогнули, и от этого движения по складу прошла волна едва уловимой, давящей силы, от которой у Инупи перехватило дыхание.

Она начала движение прямо на Инупи. Не спеша, не торопясь. Её шаги были лёгкими, почти невесомыми, но каждый из них отдавался в груди парня глухим, тревожным эхом.

Инупи, чувствуя, как по спине бегут мурашки, попятился. Его крылья, всё ещё угасшие после боя, дёрнулись, пытаясь расправиться, но силы были на исходе. Он смотрел на девушку, на её безупречный мундир, на её огромные розовые крылья, на рабынь, лежащих у её ног, и не мог вымолвить ни слова.

Она остановилась в нескольких метрах от него, и её голос, чистый и холодный, как ледяная вода, разнёсся по складу:

— Так значит, это вы устроили такой выброс Ки?

Инупи, сжав кулаки, попытался ответить, но слова застряли в горле. Он смотрел на неё, на эту девушку с крыльями бабочки, на тела тех, кого только что пытался спасти, и понимал — всё только начинается. И этот новый враг страшнее Бартуса. Потому что Бартус был честен в своей жестокости. А эта...

Она улыбнулась. Тонко, едва заметно, и в этой улыбке не было ничего человеческого.

— Капитан Третьего отряда, Мисаки, — представилась она, и её голос прозвучал как приговор. — Вы арестованы за нападение на имущество клана Имубэ, за нанесение ущерба королевской гвардии и за... — она склонила голову набок, и её глаза, тёмные и бездонные, впились в Инупи, — за то, что посмели нарушить порядок.

Крылья за её спиной расправились, закрывая лунный свет, и тень, огромная и хищная, накрыла Инупи, как саван.

— Сопротивление бесполезно, — сказала она, и в её голосе не было угрозы. Была лишь констатация факта. — Ты и так уже мёртв. Просто ещё не понял этого.