**За день до начала операции на вокзале Иджи.**

Глухой, сокрушительный удар кулака по столу прогремел в кабинете Ансельма, заставив вздрогнуть даже вековую пыль на стеллажах с древними фолиантами. Карты и отчёты подпрыгнули, чернильница опрокинулась, оставив на пергаменте алое, пророческое пятно.

— Да как он посмел?! — гнев Ансельма был не криком, а низким, густым рокотом, тяжёлым, как предгрозовая туча, готовой разрядиться молнией. Его обычно бесстрастное лицо было искажено яростью и чем-то более горьким — разочарованием стратега, чей идеальный план дал трещину из-за человеческого фактора. — Он ослушался прямого приказа! Сорвался, как несмышлёный щенок! Теперь у группы нет ни единого стратегического шанса! Он собственными руками обрёк их на провал!

— Всё будет в порядке, Ансельм. Успокойся, дыши, — голос Таками, напротив, был спокоен, почти медитативен. Он сидел в глубоком кожаном кресле, откинувшись на спинку, пальцы сложены остроконечной пирамидой перед лицом, скрывая всё, кроме холодных, анализирующих глаз. Но в глубине этих глаз, скрытых за полуприкрытыми веками, читалась не тревога, а стальная решимость и… странное понимание.

— Спокоен? — Ансельм повернулся к нему, и его взгляд мог бы испепелить. — Он — сопляк! Мальчишка, ни разу не нюхавший настоящего пороха, не видевший, как на твоих руках чернеет кровь друзей! А теперь он в центре операции, от которой зависит **всё**! Не победа в стычке, Ансельм, а всё! Как я могу быть спокоен, Таками?! Как?!

— Акайо там. Акайо сделает всё возможное и невозможное, чтобы его прикрыть, вытащить, спасти, — Таками медленно, будто взвешивая каждое слово, выдохнул струйку дыма от невидимой сигареты. — Да, Тадаши совершил глупость. Ошибку юности, продиктованную обидой и жаждой доказательств. Мы с ним… очень серьёзно поговорим, когда они вернутся.

— Если они вернутся! — Ансельм с силой, словно его ноги подкосились, опустился в своё массивное кресло, которое жалобно заскрипело под его весом. Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте была беспомощность, которую он редко позволял себе. — Если мы потеряем и эту часть Медальона… можем забыть о победе в этой войне. Навсегда. Понимаешь? Полный и окончательный разгром. Мы будем бегать по лесам ещё лет десять, пока Деймос не выкурит, как крыс, последних из нас. И всё из-за мальчишеского порыва!

— Ещё не вечер, Ансельм, — тихо, но с непоколебимой, гранитной верой произнёс Таками. Он поднял голову, и его глаза встретились с глазами командира. В них не было пустых утешений. Была фактология воина. — Ещё не вечер. Они не одни. Там Педро. И Такеда. Это не группа новобранцев. Это лезвие. Острое, опасное. Да, с зазубриной. Но всё ещё лезвие. И оно может порезать.

Тем временем, на крыльце церкви. Поздний вечер.

Хару затягивался сигаретой, наблюдая, как призрачные кольца дыма медленно тают в прохладном, почти ледяном воздухе наступающей ночи. Его мысли были далеко, там, в пыльных коридорах памяти и в тревожных прогнозах будущего, которые он, как врач, ненавидел составлять.

— А ты чего тут стоишь, мрачный ты наш эскулап? — раздался мягкий, чуть хрипловатый от недавнего сна голос с порога.

Хару обернулся, не торопясь. В дверях, слабо освещённая светом из коридора, стояла Минами. Она была закутана в простыню поверх больничной пижамы, босые ноги ступали по холодным доскам осторожно.

— Минами? Тебе бы отдыхать, а не по шляться, как привидение. Организму нужен покой, а не ночные прогулки.

— Устала я уже валяться, как полено, — она сделала несколько шагов, вдыхая полной грудью свежий, колкий воздух. Его чистота была резким контрастом больничной стерильности. — Ноги сами просятся пройтись, кровь разогнать. Так что случилось? Вид у тебя прескверный, будто диагноз смертельный поставили.

Хару докурил сигарету до фильтра и щелчком, отработанным до автоматизма, отправил окурок в жестяное мусорное ведро с тихим звоном.

— Тадаши. Смылся. С ребятами, в Цитрониум.

Минами фыркнула, и её смех прозвучал неожиданно громко и жизненно в давящей ночной тишине.

— Ах он, мелкий хитрец! Нашёл-таки способ ввязаться! Я бы на его месте, наверное, тоже… — но её улыбка быстро сползла с лица, увидев выражение Хару.

— Боюсь, это была не смелая выходка, а роковая ошибка, — мрачно, глядя куда-то в темноту, произнёс Хару. — Но… что сделано. Будем надеяться, что пронесёт. Как девочка? Анна?

— Спит. Крепко, как сурок. Дышит ровно. С ней… вроде всё в порядке. Только иногда во сне вздрагивает и что-то шепчет. На непонятном языке.

— Это… хорошо, что спит. Сон — лучшее лекарство. Я ненадолго отойду, освежить голову. Присмотри за ней, если проснётся.

Минами кивнула, и её улыбка, появившаяся вновь, на этот раз была слабой, понимающей. Она развернулась и бесшумно скользнула обратно в здание, оставив его наедине с ночью и тяжёлыми мыслями.

**Где-то в глухой глуши. Горная тропа.**

Телега, скрипя всеми своими немаслёными суставами и отчаянно подпрыгивая на ухабах и корнях, тащилась по пыльной, едва накатанной дороге, вьющейся меж скал и чахлых сосен. Воздух здесь был тоньше, холоднее.

— Да какого чёрта этот пьяное, блевотное чудище с нами поехало?! — прошипел старик-возница, Игнат, бросая через плечо злобный, испепеляющий взгляд вглубь повозки, где на мешках с провизией развалился новый «пассажир». — Я везе́нт революционеров, а не цирк уродов!

— Простите, он сам влез! Честное слово! — смущённо оправдывался Инупи, пытаясь отодвинуться от мощного амбре, исходившего от Николая.

— А что не так, а? Всё пучком будет, старый ворчун! — весело бубнил Николай, обнимая очередную, уже третью по счёту, бутылку дешёвого виски, как самого дорогого и преданного друга. — Путь долгий, скучный. А я — душа компании! Развеселю!

— Ох, вот заполучили же мы себе обузу почище твоего Инупи, — с тяжёлым, многострадальным вздохом констатировал Кэзухиро, смотря, как бутылка ритмично подпрыгивает в такт телеге.

— Ладно, твоё счастье, что Ансельм вас прислал! — буркнул возница, смиряясь с неизбежным. — Но смотрите только, чтоб мне в телеге не наблевал! А то выкину на ходу, ищите потом в кустах!

Некоторое время они ехали в напряжённом, скрипучем молчании, нарушаемом лишь мерным перезвоном бутылки о дерево да храпом Николая, который то засыпал, то просыпался.

— Так-с, — Николай внезапно оживился, оторвавшись от горлышка с неестественной для пьяницы резвостью. Его глаза, мутные минуту назад, теперь смотрели на Кэзухиро с острым, проникающим интересом. — А на кой ляд вам, собственно, понадобился этот самый Храм Хиаши? Не туристическая же достопримечательность.

Кэзухиро насторожился, почувствовав сдвиг в атмосфере.

— Откуда вы… знаете про Храм? Вообще?

— Парень, это я тут вопросы задаю, — Николай усмехнулся, и в его улыбке было что-то лисье. — Знаю, ибо от тебя так и прёт энергией — древней, могучей, слегка ржавой, но узнаваемой. Хиаши. Ну, так что, отвечайте! Вы ж из Армии, я, получается, тоже почти свой, союзник. Можете тётеньке Николаю, местному гиду и знатоку старины, поведать.

Кэзухиро помедлил, обмениваясь взглядом с Инупи. Инстинкт подсказывал — ложь здесь будет бесполезна и даже оскорбительна.

— Меня зовут Хиаши Кэзухиро. Мы ищем храм, чтобы найти посох, который когда-то принадлежал моему клану. Символ власти.

Выражение лица Николая изменилось мгновенно. Вся пьяная дурь, вся напускная бодрость как рукой сняло, сменившись сначала шоком, затем дикой, неподдельной, почти детской радостью, которая странно преобразила его измызганное лицо.

— Не… не может быть… ХА! — он хлопнул себя по лбу, и бутылка едва не выскользнула из рук. — Я так и знал! Чёрт возьми, я **знал**, что клан Хиаши не вымер, не мог вымерзнуть до тла! Интуиция, понимаешь ли, не подводила! — Он затопал ногами по дощатому дну телеги, тряся бутылкой так, что жидкость захлестнула через край. — Так и знал!

— Эй, прекрати скакать, балбес, а то вывалю! — рявкнул Игнат, но уже без прежней злобы, скорее с привычным раздражением.

— Ладно, ладно, успокаиваюсь, — Николай понизил голос до конспиративного, хриплого шёпота, придвинувшись ближе. Его дыхание пахло алкоголем и тайной. — Так каким макаром вы выжили? Кто твои родители? Кто скрывал вас все эти годы?

— Мой отец… — Кэзухиро сделал паузу, — Хиаши Изана.

Челюсть Николая буквально отвисла. Он замер, уставившись на Кэзухиро пустыми, неверящими глазами, будто увидел призрак.

— Но… как? Изана… он погиб. Много лет назад. Все знают. Деймос лично… Как он вас не нашёл? Как вы ускользнули?

— Нас спас наш учитель. Вытащил из огня. Таками.

— Таками… Бог Грома… — Николай произнёс это имя с безмерным, благоговейным уважением, которого, казалось, не могло быть в этом пропойце. — Ну конечно… кто же ещё мог… Ладно, продолжаем. Откуда вы узнали, где искать Храм? Дорогу знали единицы.

— Ансельм дал нам карту, — Инупи, видя, что разговор принимает серьёзный оборот, осторожно достал из внутреннего кармана своей куртки потрёпанный кожаный свёрток.

— Карту? — Николай почти выхватил её, развернул дрожащими руками. Его глаза пробежали по выцветшим линиям, и он присвистнул, но уже не весело, а с неподдельным изумлением. — Ну ты ж ёлки-палки… Да как он её **расшифровал-то**? Это же…

— О чём ты? — не понял Кэзухиро.

— О том, парень, что Храм Хиаши был скрыт не просто так. Веками. Его местонахождение было тайной за семью печатями. Никто не знал, где он. Даже главы вашего клана лишь догадывались, получали намёки во сне или в видениях. Единственное, что мы, учёные, знали наверняка — это то, что путь к храму можно было отыскать, лишь расшифровав **эту** книгу. — С этими словами Николай с почти религиозным благоговением, совершенно не вяжущимся с его обликом, извлёк из своей засаленной, потрёпанной сумки массивный том. Книга была в потёртой тёмной коже, шершавой на ощупь, с потускневшими металлическими застёжками. — Эта книга… она не отсюда. Она — ключ. Ключ ко всем загадкам вашего рода. Ко всем. И, возможно, не только вашего.

— Но откуда она у вас? — глаза Инупи округлились до размеров блюдец.

— Много лет назад, в другой жизни, я преподавал древнюю историю и сравнительную лингвистику в столичном университете, — голос Николая стал далёким, профессорским. — Однажды этот фолиант попал ко мне в руки как часть конфискованной коллекции. Говорили, её привезли с самых Дальних Земель, из-за Великого Разлома. Язык… язык в ней был никому не ведом. Даже Таками, с его познаниями в древних наречиях, не смог его одолеть. Мы с Ансельмом обошли всех лингвистов империи, тайно, конечно. Но после… после **тех** событий в столице, после чистки… нам пришлось бежать, рассыпаться. Книгу я спрятал. И лишь недавно, по обрывкам, по намёкам, мы смогли сложить пазл и вывести из неё вот эту карту. Она — лишь тень оригинала. Направление, а не путь.

— Почему вы не продолжили изучать её сами? — спросил Кэзухиро, смотря на книгу, которая внезапно обрела в его глазах зловещий, мистический вес.

— Скажем так… — Николай не успел договорить.

Внезапно мир взорвался.

ГРОХОТ.

Не звук. Физический удар по реальности. Земля под колёсами телеги содрогнулась, как живое существо в агонии. Лошади встали на дыбы, испугано и пронзительно заржав, безумие загорелось в их глазах. Весь караван замер, скрипя и покачиваясь. Из леса с шорохом посыпались птицы.

— Эй, дед! Что за ху… что происходит?! — крикнул Николай, и в его голосе не осталось и тени хриплого веселья. Он был трезв, собран и смертельно серьёзен.

— Без понятия, чёрт возьми! Тишина была! — Игнат натянул вожжи, пытаясь успокоить взбесившихся животных, но его руки дрожали.

— Кэзу, пошли, посмотрим, что там! — Инупи уже спрыгнул с телеги, его лицо было бледным, но решительным.

— Ага! — Кэзухиро последовал за ним, сердце колотилось где-то в горле.

Они бросились вперёд, к голове каравана, обгоняя других перепуганных путников. То, что открылось их взору за поворотом, вогнало ледяную сталь в жилы и остановило дыхание.

Дорога была перекрыта. Не завалом. **Существом.** Оно возвышалось на десять метров мускулов, ярости и первобытного ужаса. Его серая, бугристая кожа, похожая на скальную породу, была испещрена чёрными, ритуальными полосами, светящимися тусклым, нездоровым светом. На мощных бёдрах — потрёпанная шкура неведомого зверя. Но самое жуткое — лицо. Его скрывала пугающая, стилизованная маска, напоминающая лики ацтекских богов жертвоприношений — изломанные углы, пустые глазницы, оскал. Маска была зелёной, цвета болотной тины, и обрамлялась ядовито-оранжевыми, шипастыми гребнями. А из-под маски, из тех пустых глазниц, на них смотрела не злоба, не голод, а бездонная, холодная, всепоглощающая **пустота**.

— Это… что ещё за хрень? — голос Инупи дрогнул и сорвался на фальцет.

— Понятия… не имею… — прошептал Кэзухиро, инстинктивно застывая в низкой, готовой к прыжку стойке. По спине бежали ледяные мурашки. Это не было похоже на монстров из рассказов. Это было **древнее**.

Чудовище медленно, со скрипом, будто каменные глыбы терлись друг о друга, повернуло к ним свою ужасную голову. Воздух вокруг него затрепетал, загудел низкой, угрожающей частотой.

И тогда оно заговорило. Голос был не криком, а содроганием самой атмосферы, давлением на барабанные перепонки, мыслью, вколоченной прямо в мозг:

— ПОДАТЬ… МНЕ… КРОВЬ!

Оно с оглушительным, хлопающим звуком, похожим на лопнувшую плотину, сложило свои огромные ладони, больше похожие на каменные плиты или копыта. Пространство перед ним **сжалось**, стало видимым — искажённым, как марево над раскалённым асфальтом. И затем рвануло вперёть.

Это была не ударная волна в привычном понимании. Это был **сгусток сжатой атмосферы**, кувалда из невидимого воздуха. Она накрыла Инупи, стоявшего чуть впереди, и с размаху, с чудовищным хрустом ломающегося дерева, **вмяла** его в массивный деревянный борт передней телеги. Доски треснули, разлетелись щепками. Инупи лишь успел издать короткий, захлёбывающийся выдох.

— ДА ЧТО ЭТО ЗА ХРЕНЬ ТАКАЯ?! — закричал Кэзухиро, едва удерживаясь на ногах под напором адского ветра, дующего со стороны чудовища. Его волосы и одежду рвало назад. Он чувствовал вкус крови на губах — от давления или от укушенной в шоке губы. Перед ним, из облака пыли и щепок, медпенно поднималась громада в зелёной маске. Игра была окончена. Началась охота.