**Деревня Чхен. Пересадочный пункт.**

— Эй, живые тушки, прибыли! Давайте вставайте, сонное царство! — чей-то хриплый голос, похожий на скрип несмазанных колёс, пробился сквозь свинцовую пелену сна.

Инупи и Кэзухиро, скрюченные на жёстких досках телеги, застрявшей в жидкой грязи деревенской улицы, медленно пришли в себя. Тело ныло от долгой тряски, каждый сустав отзывался глухим стоном. Воздух, ворвавшийся в лёгкие, был иным — не городским, пропитанным гарью и пылью, а густым, влажным, пахнущим сырой землёй, дымком очагов и хвоей с окрестных холмов.

— Че… Где мы? — Инупи протёр глаза, безуспешно пытаясь прогнать остатки тяжёлого, колыбельного сна, навеянного стуком колёс. Вокруг царили сумерки — не вечерние, а предрассветные, серые и беспросветные.

— Деревня Чхен, — раздался голос возницы, старого деда с лицом, похожим на кору векового дуба. Он уже спрыгнул на землю, всасывающую сапоги по щиколотку, и закидывал на плечо потрёпанную холщовую сумку. — Ваш пересадочный пункт. Так что вылезайте, расходите кости. Будете здесь ждать остальную часть каравана.

— Значит, отсюда уже прямая дорога до храма? — Кэзухиро потянулся, и его позвоночник ответил серией мелких, болезненных щелчков.

— Ага, — дед мотнул головой в сторону угрюмого горного массива, черневшего на горизонте, как спина спящего гиганта. — Дорога есть. Горная, серпантин. Но торопиться некуда — надо ждать попутчиков. Ансельм говорил, вам нужно срочно, так что постараемся управиться побыстрее, но природу не обманешь.

— Который сейчас час? Около десяти утра? — Инупи зевнул во всю пасть, и его зевок был похож на крик отчаяния.

— Примерно так, — буркнул дед, уже направляясь вглубь деревни, состоящей из двух десятков покосившихся изб.

— А сколько до храма-то ехать? — Кэзухиро достал из кармана смятое, чуть подгнившее яблоко и громко хрустнул им, пытаясь прогнать сухость во рту.

Дед обернулся, и его обычно невозмутимое лицо стало серьёзным, почти суровым.

— Храм — за тем главным хребтом. На телеге, если повезёт с погодой и дорогу не размоет, часов шесть по серпантину. Потом пешком через перевал Когтя Ворона — ещё часа четыре, если ноги не подведут и не встретим непогоду. Так что ваших десять часов — в самый раз. А может, и больше.

— Так… долго… — Инупи безнадёжно вздохнул, с тоской глядя на неприступные, затянутые туманом скалы. Они казались бесконечными.

— Ничего не поделаешь, — старик пожал узкими плечами. — Место то скрытное, священное. Путь всегда был не из лёгких. Да и опасный. Дай бог, чтобы ещё по дороге никто не напал. Это меня больше всего беспокоит.

— Напасть? — Инупи насторожился, его сонливость мгновенно испарилась. — Кому на нас нападать? Разбойники?

— Хуже, — ответил дед, и в его голосе прозвучала усталая, вековая привычка к постоянной угрозе. — Кочевые племена монстров. Те, что остались после Великого переселения в Далекие земли, век назад. Не всех тогда выкурили, часть ушла в горы, одичала. Частенько наведываются, особенно осенью. Грабят поселения, караваны… Обычное дело для этих мест. Как дождь.

— Но вы же нанимаете охрану? Обращались к правительству? К гвардии? — в голосе Инупи звучало не детское недоумение перед несправедливостью мира.

— Пробовали, — дед фыркнул, и в этом звуке была вся горечь бесполезных попыток. — Толку — ноль. Пришлют пару солдат, те постреляют в воздух, отберут налог «за защиту» и сваливают. А монстры через неделю возвращаются. Смирились уже. Живём как можем.

— Это же неправильно! — возмутился Кэзухиро, сжимая кулак так, что костяшки побелели. В его голове мелькнули образы брата, Ансельма, всей Революционной армии, которая, казалось, и борется именно с таким миром.

— Жизнь тут, парень, вся неправильная, — отрезал дед, и в его глазах читалось предупреждение не лезть в дела, которых не понимаешь. — Ладно, хватит болтать. Берите из телеги чёрные мешки и за мной. Тяжёлые, зато в них ваша еда и кое-какие припасы на дорогу.

Мешки и вправду оказались на удивление тяжёлыми, набитыми, судя по звуку, консервами и зерном. Сгорбившись под их весом, парни побрели за стариком по единственной улочке деревни. Их встречали молчаливые, скрытные взгляды из-за занавесок и приоткрытых дверей. Чхен был не гостеприимным перевалочным пунктом, а крепостью, привыкшей не доверять чужакам.

Вскоре они остановились перед самым большим зданием в деревне — двухэтажной постройкой из потемневшего от времени бруса с покосившейся деревянной вывеской, на которой едва угадывались слова «Таверна „У пропасти“». Войдя внутрь, они оказались в большом, полутемном помещении, где время, казалось, остановилось. Воздух был спёртым, густым, пах забродившим пивом, пылью веков и одиночеством. Десятки пустых столов и лавок стояли в глубокой тени, словно дожидаясь гостей, которые умерли много лет назад. Тишина была звенящей, почти физической.

— Эй! Здесь кто-нибудь есть? — крикнул дед, и его голос гулко, как в склепе, отозвался в пустоте, подчеркнув безлюдье.

Ответом было молчание.

— Ау-у-у… — неуверенно попробовал Инупи, и его голосок жалобно затерялся под низкими потолочными балками.

Внезапно из-за барной стойки, в самом тёмном углу, раздался шум — грохот опрокинутой бутылки, шарканье, нечленораздельное бормотание. На свет, точнее, в полусумрак зала, выползло нечто. Это был мужчина лет сорока, но выглядевший на все шестьдесят. Лицо обезображено глубокими морщинами и щетиной, в которую, казалось, можно было сеять зерно. Глаза были мутными, невидящими. Он неуверенно держался на ногах, цепляясь за край стойки, будто она была единственной опорой в тонущем мире.

— Кто… тут? — просипел он, с трудом фокусируя взгляд на тёмных силуэтах у входа.

— Ты? — голос деда стал опасным и низким, как рычание. — Где Арген?

— Какой… Арген? — пьяница тупо уставился на него, медленно моргая.

— Хозяин этой таверны, балбес! Глава каравана!

— А-а-а, он… — мужик мотнул головой и чуть не потерял равновесие, едва удержавшись. — Он куда-то… свалил. Часа три назад. А я тут… за главного. Пока… — он махнул рукой в сторону пустых полок за стойкой.

Дед с силой выдохнул, словно пытаясь сдержать ярость, копившуюся, вероятно, с самого утра.

— Иди и найди его. Сейчас же. Скажи, что пришёл груз и люди Ансельма.

— Не-а, — пьяница качнулся назад и самодовольно ухмыльнулся, обнажив пожелтевшие, кривые зубы. — Не пойду. Пока всё тут не выпью, не сдвинусь. Вернётся — мне же пизд… то есть, неприятности будет. Сижу, значит, на хозяйстве.

— Ладно, — прошипел дед, и в его глазах вспыхнули искры настоящего гнева. — Я сам его найду. А ты, — он ткнул пальцем в сторону пьяницы, — не уходи. И тебе уже хана. Арген не любит, когда его добро пропивают.

— Ну и ладно, — пьяница равнодушно махнул рукой, как отмахиваются от назойливой мухи, и принялся шарить за стойкой в поисках очередной, спрятанной бутылки.

Дед выскочил на улицу, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась пыль. Парни остались стоять посреди таверны в неловком, давящем молчании, под пристальным, хоть и мутным, взглядом пьяного «хозяина».

— Эй! — мужик окликнул их, высунувшись из-за стойки с полупустой бутылкой мутной, отвратительно пахнущей жидкости. — Гостям положено выпить! Хозяин угощает! Самогон, отменный!

— Нет, спасибо, — вежливо, но твёрдо отказался Инупи, слегка брезгливо сморщив нос. — Мы не пьём.

— Ну, как знаете, — он пожал плечами, и бутылка в его руке опасно качнулась. — Мне больше достанется. А вы… кого тут ищете, раз с этим ворчуном, старым Игнатом, приплелись? Небось, тоже в горы, за призраками?

— Мы ищем один храм, — осторожно, пробуя почву, начал Кэзухиро. — В южных горах.

Слово «храм» подействовало на пьяного, как ушат ледяной воды. Он замер, его мутный, плавающий взгляд внезапно прояснился, стал острым, цепким, почти трезвым. Он медленно, уже гораздо устойчивее, выпрямился.

— Храм? — он обвёл их взглядом, и теперь в его глазах не было и тени опьянения, только холодная, аналитическая внимательность. — Откуда вы знаете про храм, парни? Мало кто о нём слышал. И ещё меньше — знают дорогу.

Кэзухиро и Инупи обменялись быстрыми взглядами. Инстинкт подсказывал — ложь здесь будет бесполезна.

— Мы из Революционной армии, — прямо, глядя ему в глаза, заявил Кэзухиро. — Нас отправил Ансельм.

По лицу мужчины пробежала тень — не страха, а чего-то более сложного: узнавания, ностальгии, внезапно вспыхнувшей надежды. Ухмылка сползла, сменившись странной, почти болезненной серьёзностью.

— Вот оно что… Так вы с Ансельмом… — он произнёс это имя с таким почтением, что стало ясно — это не просто знакомый.

— Вы его знаете? — удивился Инупи.

— Знаю? — мужчина фыркнул коротким, сухим смешком, и к их изумлению, довольно легко и ловко, совершенно не по-пьяному, перелез через высокую стойку. Теперь, в полный рост, они увидели, что под грязной, засаленной одеждой скрывается крепкое, жилистое тело с рельефом мышц, говорящим о тяжёлом физическом труде или постоянных боях. Он вытер ладонь о потрёпанные штаны и протянул её. Рука была покрыта старыми шрамами и мозолями.

— Меня зовут Николай. И я хочу пойти с вами.

— **ЧЕГО?!** — их возгласы слились воедино и гулко, как выстрел, прокатились под сводами пустой таверны, заставив задрожать пыль на балках.

Николай лишь широко, почти безумно ухмыльнулся, и в его глазах, теперь ясных и острых, загорелся тот самый авантюрный, неукротимый огонь, который никакой алкоголь не мог потушить — он лишь приглушал его на время.

— Ахаха! Выражения лиц — бесценны! Ну что, когда отправляемся? Горы сами себя не перейдут, а у меня тут со скуки кости ржавеют.