Тишина в уединённой комнате была не мирной, а тяжёлой, насыщенной запахами старой древесины, пыли и осевшей на всё сажи. Она давила на уши, как вата. И её, словно камень, брошенный в стоячую воду, нарушил робкий, но настойчивый стук в дверь. Звук был похож на стук сороки о оконное стекло — не к месту, тревожный, предвещающий беспокойство.

— Входи! — отозвался Кэзухиро, не меняя положения. Он сидел на краю железной кровати, обхватив голову руками.

Дверь с тихим, заунывным скрипом, будто жалуясь, отворилась, впуская в скудное вечернее освещение комнаты узкую полоску желтоватого света из коридора. В проёме, вырисовываясь силуэтом на свету, возникла знакомая фигура.

— Как ты, Кэзухиро? — голос Акайо был нарочито мягким, но в самой его глубине слышалась привычная, командирская твёрдость. Он сделал шаг вперёд, и его быстрый, оценивающий взгляд скользнул по убогой обстановке.

Комната была аскетичной до болезненности. Голая, шершавая каменная стена. Единственное окно, затянутое паутиной и покрытое слоем уличной грязи. Железная кровать с тонким, продавленным матрасом, на краю которого и сидел Кэзухиро. Он казался не просто уставшим, а потерянным, растворённым в пространстве. Его взгляд был устремлён не на что-то конкретное, а в пустоту перед собой, где в пляшущих в луче закатного солнца пылинках кружились обрывки недавних воспоминаний — огонь, крики, запах гари.

— Да вроде… нормально, — его ответ прозвучал механически, безжизненно, как заученная фраза.

— Вижу, тебе совсем нечем заняться, — Акайо окинул взглядом почти пустое помещение. Единственной личной вещью, напоминающей о хозяине, была потрёпанная, в пятнах чужой крови и сажи куртка, небрежно брошенная на единственный деревянный стул с таким видом, будто она и была всем его нехитрым скарбом.

— Есть такое, — Кэзухиро горько, беззвучно усмехнулся, впервые за долгие часы подняв глаза на вошедшего. Взгляд его был мутным. — Вещей-то нет, нечего даже разложить по полочкам. Как будто… только вчера родился. Без прошлого.

— Понятно. А как раны? — Акайо сделал ещё шаг вглубь комнаты, его тень, длинная и худая, легла на голый каменный пол, достигнув ног Кэзухиро.

— Почти зажили, — молодой человек машинально провёл ладонью по груди, ощущая под тонкой тканью простой футболки рельеф свежих, ещё зудящих шрамов. Касание было лёгким, но память о боли — острой и яркой, как вспышка. — Таками-сенсей каким-то бальзамом помазал. Говорит, старинный рецепт.

Взгляд Акайо, скользнув по его груди, задержался на правой руке Кэзухиро. От запястья до локтя её спиралью, как ядовитая лиана, опоясывал старый, белесый и слегка выпуклый шрам. Он был странным, неестественным — не ровный след от лезвия и не рваная рана от когтя, а будто ожог, но оставленный не пламенем, а разрядом молнии, принявшей форму древнего, извивающегося корня. Шрам казался живым, пульсирующим в такт слабому свету из окна.

— Всё забываю спросить… — Акайо наклонил голову, его голос приобрёл лёгкие, осторожные нотки любопытства, искусно приглушённые тактом. — Откуда этот шрам?

— Без понятия, — Кэзухиро пожал плечом, и сам уставился на загадочный след, словно впервые видя его. Он повернул руку, разглядывая шрам при свете. — Он у меня с детства. Сколько себя помню — а он уже есть. И единственный, который никогда не затягивается до конца. Не болит, не чешется… просто есть. Как будто… он часть меня. Живая часть.

В коридоре послышались тяжёлые, уверенные, несгибаемые шаги. Знакомые до боли.

— Кэзухиро! — властный, низкий голос Таками, бога грома, прозвучал в маленьком пространстве комнаты не как речь, а как удар гонга. Его массивная, широкая фигура полностью заполнила дверной проём, отбрасывая на пол и стены огромную, колеблющуюся тень. — Как ты? Держишься?

— Привет, сенсей, — Кэзухиро выпрямился, инстинктивно принимая более собранный, почти строевой вид под взглядом учителя. — Всё в порядке. Живой. Что-то случилось?

— Хочу предупредить — завтра приступаем к тренировкам, — Таками скрестил на могучей, как дубовый ствол, груди руки. Его взгляд, скользнув по стоящему рядом Акайо, вернулся и заострился на юноше. — И не к обычным. К усиленным. Ты раскрыл часть своей силы в бою. Теперь её нужно обуздать, вывести на сознательный уровень. Выкладываться будем по полной. До седьмого пота. А может, и до восьмого.

— Ага, понял, — кивнул Кэзухиро, чувствуя, как по спине, несмотря на усталость, пробежал холодок странного предвкушения и лёгкого, почти детского страха перед «полной» тренировкой Таками.

— Ты Тадаши не видел? Хочу и ему сказать. И посмотреть, как он себя чувствует после вчерашнего.

— Он, вроде, на заднем дворе. С утра что-то копался у старого колодца. Говорил, хочет воду проверить.

— Понял. Отдыхай. Набирайся сил, — Таками коротко, по-военному кивнул, его взгляд на мгновение, с лёгким подозрением, задержался на задумчивом, непроницаемом лице Акайо, после чего он развернулся и вышел, притворив за собой дверь с таким грохотом, что задребезжала единственная стеклянная вставка в окне и с полки упала кружка.

Акайо медленно, будто размышляя, перевёл взгляд обратно на Кэзухиро.

— Всё ещё думаешь о том, что сказал Ансельм? — спросил он тихо. — О твоём… происхождении? Об отце?

— Да… — Кэзухиро тяжело вздохнул, снова потирая грудь, как будто шрамы там были не только физические. — Не могу выкинуть из головы. Как будто всю жизнь ходил в тумане, а теперь вдруг яркий свет ударил в глаза. И больно, и… не знаю. А ты… ты знал всё это время? Кто я? Кто мой отец?

— Нет, — Акайо покачал головой, его лицо оставалось спокойным, маской, но в глубине глаз плеснулась и исчезла тень чего-то сложного — вины? Сожаления? — Ансельм никогда не поднимал эту тему при мне. Думаю, не хотел бередить старые раны. Ни твои, ни свои. Или, возможно… ждал подходящего момента. Того самого, когда ты будешь готов не просто услышать, а принять это. Как часть себя. А момент так и не наступал. Пока ты не заставил его наступить сам.

— У меня ещё один вопрос в голове сидит… — Кэзухиро поднял на него взгляд, и в его глазах, помимо усталости, горел огонь настоящей, неотступной, грызущей тревоги. — Не даёт покоя.

— Какой? — Акайо присел на краешек стула, отложив в сторону куртку Кэзухиро. Его поза была открытой, готовой слушать.

— Как за столько лет… — Кэзухиро жестом показал вокруг, будто включая в это всю Армию, всю её историю, — …вы нашли всего одну часть медальона? Они что, невидимые? Заговорённые? Или их всего горсть на весь мир, и все уже давно сгинули?

Голос Акайо стал тише, серьёзнее, в нём появилась стальная, тяжёлая нота, которую Кэзухиро слышал лишь в самые критичные моменты боя.

— Они не невидимые. Они… очень, очень хорошо спрятаны. И охраняются. Не просто ловушками или стражами. Целыми культурами, которые выросли вокруг них за века. Легендами, которые отпугивают искателей. А иногда… и целыми бандами, которые считают фрагмент своим талисманом, своей святыней. — Он замолчал, сжав кулаки так, что кожа на них натянулась. — Поверь, чтобы заполучить даже одну… ту, что сейчас лежит в сейфе у Ансельма… пришлось пролить реки крови. Не метафорически. Буквально. Я… — он замолчал, сжал губы и отвел взгляд в сторону, в самый тёмный угол комнаты, где копилась тьма, словто прячась от света. — Я не хочу об этом говорить. Не сейчас. Не здесь. Когда-нибудь, может быть. Но не сейчас.

— Ясно, — Кэзухиро кивнул, понимая, что затронул не просто болезненную, а, возможно, запретную, слишком свежую рану. В воздухе снова повисла тишина, на этот раз густая, неловкая, нарушаемая лишь их размеренным, но напряжённым дыханием и далёким скрипом половиц в другом конце дома.

— А почему… — Кэзухиро начал снова, ломая тягостную паузу, его голос был тихим, но настойчивым. — ты сам вступил в Армию? Не по приказу же. Не из-за долга перед Ансельмом, как он говорил. У тебя был выбор? Настоящий?

— Выбора у меня не было, — Акайо горько, беззвучно усмехнулся, и эта усмешка была похожа на предсмертный хрип. — Если бы не это место, не эти люди… меня бы здесь, наверное, не было. Вообще нигде. Я бы просто… исчез. Как дым.

— О чём ты? — Кэзухиро наклонился вперёд, всем существом чувствуя, что сейчас прозвучит нечто важное, ключевое, что прольёт свет на всю загадочность Акайо. — Что случилось?

Он посмотрел на Кэзухиро, и в его глазах была не просьба, а предупреждение: линия, которую переступать нельзя.

— Ладно, — Акайо резко встал, отряхивая штаны, хотя пол был идеально чист. Его движения снова стали собранными, деловитыми. — Думаю, сегодня не время об этом говорить. Советую тебе поспать. Вчера была адская ночь. И завтра будет не легче. Увидимся утром.

— Ага… Увидимся.

Акайо вышел, на этот раз прикрыв дверь почти бесшумно. И Кэзухиро снова остался один в гнетущей, теперь ещё более насыщенной откровениями тишине. Он кое-как, почти не глядя, расстелил постель и лёг, уставившись в потолок, покрытый трещинами, похожими на карту незнакомого мира. Но сон, желанный и необходимый, не шёл. Мысли — о таинственном шраме, о погибшей семье Акайо, о загадке своего отца, о восьми частях Медальона — вихрем крутились в голове, сталкивались, порождая новые страхи и вопросы.

И когда забытьё, наконец, накатило, оно принесло с собой не покой, а кошмар. Яркий, ощутимый, в тысячу раз реальнее самой реальности.

**Кошмар.**

Ему снилось бескрайнее, выжженное дотла поле. Земля была чёрной, растрескавшейся, усеянной обломками доспехов, которые не ржавели, а словно тлели изнутри, и скрюченными, неестественными силуэтами, лишь отдалённо напоминающими людей. Воздух был густым, тяжёлым, им невозможно было дышать — он состоял из гари, пепла и чего-то едкого, химического. И повсюду — крики. Нечеловеческие, полные агонии, ужаса и безумия. Всё вокруг было окутано непроглядным, ядовито-жёлтым, светящимся изнутри туманом, сквозь который пробивались лишь багровые отсветы далёких, вечных пожаров.

*«Что происходит? Где я? Это чей голос?»* — пронеслось в спутанном сознании Кэзухиро. Он стоял посреди этого ада, но не чувствовал земли под ногами. Он был призраком, наблюдателем.

— Он уже близко! — чей-то хриплый, сорванный, полный чистого ужаса голос прорезал общий хаос, и тут же был поглощён им, заглушён новым визгом.

— Человек в маске уже тут! А-а-а! Спасайтесь!

Кэзухиро инстинктивно обернулся на душераздирающий крик. И увидел. Из гущи ядовитого тумана, медленно, неумолимо, на него надвигались несколько исполинских, искажённых теней. Тёмные титаны, высотой с башню, с силуэтами, составленными из углов и шипов. И глаза… глаза у них были не точками, а сияющими, фиолетовыми провалами, которые прожигали душу своим бездушным, всевидящим, абсолютно холодным взглядом. Они шли, не обращая внимания на крошечные, мечущиеся фигурки у их ног, просто сметая их.

— Ямато! Ямато уже здесь! — раздался новый крик, на этот раз — полный безумной, отчаянной, последней надежды. — Держитесь! Мы спасены! Ямато поможет нам!

*«Ямато? Кто это?»*

И тут алое свечение. До боли знакомое, пронзительное, как его собственный золотой огонь, но в тысячу раз более мощное, яростное, *первобытное*. Оно пронзило туман, как луч лазера, и врезалось в голову одного из идущих титанов. Чудовище даже не успело издать звук. Оно просто замерло, а затем с грохотом, от которого содрогнулась и вздыбилась сама земля, рухнуло, рассыпаясь на тысячи тлеющих, чёрных обломков.

*«Эта энергия… я её знаю… я чувствую её в самой своей крови, в костях… она зовёт… но чья она? ЧЬЯ?!»*

Оглушительный, всепоглощающий грохот, будто разорвалась планета. И ослепительный, чистый, белый свет, словно тысяча вспышек одновременно, ударил в глаза, выжигая сетчатку даже во сне. Топот. Глухой, сокрушающий, ритмичный топот тысяч и тысяч ног, идущих в унисон. Огромная, бесконечная, как сама степь, армия в сияющих, отполированных до зеркального блеска доспехах шла прямо на него. Солнце отражалось в их шлемах, слепя. От их массы, от их решимости дрожала земля.

— МЫ НЕ ОТСТУПИМ ПЕРЕД ЭТИМИ ТВАРЯМИ! ВПЕРЁД, ЗА ИМПЕРИЮ! ЗА ИМПЕРАТОРА!

Этот голос… Он был таким знакомым. Таким родным. Он отзывался эхом в самых потаённых, самых древних уголках его памяти, будто звал его домой. Кэзухиро в ужасе, с бешено колотящимся сердцем, метнул взгляд по сторонам. И увидел — с другой стороны, из-за чёрного, обугленного холма, на него, срываясь с гортанными, звериными криками ярости и ненависти, бежали другие тысячи. Воины в тёмных, рваных плащах, с дикими глазами и оружием, похожим на обломки кошмара. Две неумолимые, стальные стены, две реки из плоти и металла, были готовы столкнуться здесь, на этом проклятом поле. И он, Кэзухиро, стоял точно на линии их страшного, неминуемого удара…

— **А-А-А-А!**

**Пробуждение.**

Кэзухиро проснулся с душераздирающим, сорванным криком, отскакивая к холодной каменной стене так сильно, что ударился о неё плечом. Всё его тело было залито леденящим, липким потом, пропитавшим простыню и матрас. Сердце колотилось с такой бешеной, неистовой силой, что боль отдавала в висках, в челюсти, в кончиках пальцев. Он сидел, дрожа, обхватив себя руками, пытаясь понять, где он, кто он, что было сном, а что — нет.

— Что за хрень?.. — он прошипел сквозь стиснутые зубы, голос был хриплым от крика. — Что это было?.. Это… это было со мной? Или я это видел?..

Он с трудом, будто каждое движение давалось огромным усилием, отодрал от себя мокрую, холодную простыню и, шатаясь, подошёл к грязному окну. За стеклом лежала тихая, погружённая в предрассветный, самый глубокий сон деревня. Ни огонька. Ни звука. Было часа четыре утра, самое мёртвое время. Прохладный ночной ветерок, врываясь в щель в раме, обдувал его разгорячённое, влажное лицо, и ему стало чуть легче. Он прислонился лбом к холодному стеклу.

Медленно, будто двигаясь в густом тумане похмелья, он оделся. Одежда — та самая, грязная, помятая, всё ещё пахнущая дымом, порохом и чужим потом — казалась ему теперь чужой, костюмом из другой жизни. Он вышел в коридор. В доме стояла гробовая, давящая тишина. Пустота после кошмара, наполненного криками и грохотом, пугала куда сильнее, чем любой шум. Он прошёл на цыпочках мимо двери, за которой, он знал, спал Тадаши, и вышел на улицу.

На улицах деревни тоже никого не было. Ни души. Фонари не горели. Только бледный, холодный свет звёзд и ущербной луны освещал покосившиеся домики и пыльную дорогу. Было непривычно и жутко — такая абсолютная пустота после вечно шумного, никогда не спящего города, где даже ночью гремели повозки, слышался гул толпы из кабаков и мерцали тысячи огней.

— О, ты наконец проснулся! Долго же ты спал.

Кэзухиро вздрогнул так, что чуть не подпрыгнул, и обернулся, сердце снова ёкнуло, застучав в висках. На старой, рассохшейся скамейке у стены дома, в зоне, куда падал слабый свет из окна соседней хаты, сидел Акайо. В его руках была раскрыта толстая книга в кожаном переплёте, но взгляд он устремил не на страницы, а прямо на Кэзухиро.

— Д-доброе утро… — пробормотал Кэзухиро, смущённо потирая затылок и стараясь привести в порядок взъерошенные волосы.

— Я бы не сказал, что сейчас утро, — Акайо усмехнулся, мягко захлопывая книгу. — Но тебе можно так считать. Ты заслужил.

— А сколько времени? — Кэзухиро с наивной надеждой посмотрел на тёмное, усыпанное звёздами небо, где на востоке едва-едва начинала бледнеть полоска.

— Уже пять вечера.

— Неплохо я так поспал… — он попытался улыбнуться, но получилась жалкая, вымученная гримаса. Голова гудела, тело ныло.

— Ага, — Акайо поднялся со скамейки, его тень удлинилась, поползла по шершавой стене дома, приняв причудливые очертания. — Цельные сутки. Плюс несколько часов. Я уже начал по-настоящему беспокоиться, не впал ли ты в кому после вчерашнего перенапряжения. Заглядывал пару раз — ты не шевелился.

— **ЧЕГО?!** — Кэзухиро отшатнулся, как будто его ударили плетью по лицу. — Цельные… сутки? Я проспал целый день?

— И ночь, и ещё день, — кивнул Акайо. — Рекорд. Я уже устал ждать, когда ты очнёшься. Думал, к вечеру, если не проснёшься, придётся водой окатывать. Или звать Хару.

Кэзухиро снова посмотрел на небо, теперь уже с пониманием, почему оно такое тёмное. Он глубоко, с шумом вдохнул полной грудью прохладный вечерний воздух, пытаясь прогнать остатки кошмара и осознать этот провал во времени. Целые сутки вычеркнуты. Вычеркнуты кошмаром.

— Ладно, хватит стоять как вкопанный, — Акайо скептически, с лёгкой, почти отеческой заботой, оглядел его потрёпанную, пропахшую потом и страхом одежду. — Иди умойся. Приведи себя в порядок. Кстати, Минами очнулась. Днём. Хару сказал, что кризис миновал, она стабильна. Так что сходим навестим её. И вообще, — он ткнул пальцем в его футболку, — переоденься. Выглядишь как последний бомж, только что из-под завала. Новая, чистая одежда лежит в гостиной, на сундуке. Я принёс.

— Минами очнулась?! — лицо Кэзухиро озарилось искренней, живой, такой нужной радостью, впервые за долгие, тяжёлые часы (и сутки). Казалось, часть тяжести с души свалилась. — Правда? Она в порядке?

— Да, так что давай быстрее! — Акайо сделал нетерпеливый жест. — Я тебя тут ждать не намерен. Через десять минут у крыльца. Не опаздывай.

— Уже бегу! — крикнул Кэзухиро через плечо и рванул обратно в дом, на этот раз его шаги были быстрыми, а в глазах, помимо усталости, горела настоящая цель.