Я наконец-то смог удержать время в руках. Теперь оно шло медленно, как в детстве. У меня было много возможностей - делай, что хочешь. И все перед глазами. И есть время выбирать. Сейчас я чувствовал то же самое: все передо мной - бери на расхват. Я мог сжать горизонт в кулак и, расправив ладонь, растянуть его между пальцами. Причем синее небо в руке и оставалось, можно было его потрогать, почувствовать, какое оно прохладное и влажное.

Я смотрел на мир своими зелеными глазами и мог отражать в них весь мир. Я ведь действительно вижу все, охватываю взглядом все границы моего восприятия. И теперь, первый раз за очень долгое время, я видел вещи такими, как они есть. Я был пуст внутри, а пусто внутри - пусто снаружи. Все это время внешний мир был зеркалом, которое отражало то, что я ему показывал. И теперь все чисто. Я вижу все.

Том Йорк тихонько напевал мне в уши, аккомпанемент подхватывал его, очеркивая слова песни.

No alarms

And no surprises...

Я так и не понял, каким образом выжил в тот день, откуда появилась эта безумная воля к жизни. Ни когда я, голый и истекающий кровью, добрел до цивилизации, ни когда меня всего обрабатывали, зашивали и так далее, ни когда я пытался все-таки понять, кто я, ни даже сейчас я не мог понять, что вытолкнуло меня тогда наружу. Я должен был умереть - но вот я здесь. И нравится мне здесь или нет - понять не получается. Или я, мертвый, лежу в бетонной коробке, или я, живой, слушаю Radiohead - разнице в принципе никакой. Как тогда я ничего не помнил, так и сейчас ничего не помню. Иногда места, какие-то фрагменты событий появлялись перед глазами, но понять ничего не получалось. То же самое, как пытаться вспомнить сон, приснившийся тебе давным-давно.

Недавно Ева прямым текстом спросила меня об этом. Мол, помню ли я, как навещал ее кофейню до того, как пропал без вести. Естественно я ничего не помнил, так и сказал. Она всегда грустнела, когда я вновь и вновь напоминал о том, что я - не тот, кого она когда-то знала. Начинала, напрягшись, смотреть куда-то в сторону, при этом теребя свои немного кудрявые на концах, не очень длинные, пепельного цвета волосы. Я же, в свою очередь, растерянно улыбался, почесывая свою почти что лысую, постриженную как в армии голову. Наверное, в совокупности со шрамом на пол лица, моя внешность мало кому могла показаться привлекательной, если не отторгающей. Но Еву это, похоже, не смущало ни разу. Странная она все-таки.

Мы стали встречаться с ней все чаще и чаще, но ни я, ни она не замечаем ничего странного, будто это всего лишь один из пунктов ежедневной рутины. Все происходит как-то отстраненно, как-то безмолвно и робко, будто мы не можем разобраться в своих чувствах, поэтому ходим вокруг да около, как в очень медленном танго, плывем по течению, которое плавно подхватывает нас и тихим водоворотом кружит нас из стороны в сторону. Я медленно утопаю в пространстве, она становится все четче и четче, а вокруг все тише и тише. Может, это состояние и называется гармонией? Теперь мне ничего не нужно ни от кого. У меня нет цели. Может быть, я просто хочу встречаться с Евой до конца своих дней. Прожить то, что осталось от моей жизни, именно таким образом. Может и так.

Я перестал вслушиваться в музыку и попробовал представить, как Ева выглядит. Как ни странно, это оказалось непростой задачей или оттого, что работа моей памяти так и не восстановилась, или оттого, что внешность Евы была одновременно простой и довольно нестандартной, сложной для запоминания.

Я увидел абстракцию, фигуру, на которой медленно, как на фотопленке, проступали знакомые черты. Первыми вычерчивались шея и плечи, я не знал почему, просто так получалось. Это странно, но меня всегда привлекала Евина ключица - будто эта часть тела очень устойчива, но при этом хрупка и изящна, недосягаема: протянешь руку - не достанешь. Я чувствовал, что Ева дышит, что она существует и жаждет чего-то, как и все мы, когда я видел ее ключицу. Светлая кожа немного светилась в моей воображаемой абстракции, и свечение очеркивало овалы худеньких плечей. Далее начала проявляться голова, от которой мягко снисходили волосы. Тянучие, как плотная паутина, они обрамляли контуры лица и шеи, создавая дополнительную основу для воображаемой внешности. Волосы обрезались чуть выше спины, их кончики завивались, выделяя плечи.

Я продолжил.

Следующими показались уши. Красивые, просто замечательные уши. Ровные, они порождали чувство, что если дотронешься - порежешься. Снизу поблескивали простенькие сережки, а на правом ухе, кажется, был небольшой шрамик, я не помнил точно.

И только тогда проявилось лицо. Остренький подбородок, аккуратный рот с немного угловатой формы губами, небольшой нос, еле заметная линия которого поднималась к бровям, и глаза. У Евы были странные глаза. Вроде бы особо ничем не выделялись, обычные среднестатистические серо-голубые глаза. Никакой глубины, о которой можно было бы говорить бесконечно, там не было. Но их простота, ясно, на поверхности отражающиеся эмоции, понимание и легкость, которых выражала Евина сущность, просто сводили меня с ума. Я хотел бы просто смотреть в эти глаза и видеть в них свое отражение, то, каким она меня видит, ведь это - единственный "я", которого я знал, которого хотел бы узнать получше и которым хотел бы быть.

Воображаемая Ева было одета в изумрудного цвета свитер и джинсы. Свитера она носила очень часто, в абсолютно любую погоду, наверное, потому что легкость, воздушность и прохлада сопровождали ее не только в психологическом, но и физиологическом плане. Ева было по-красивому худой, ее маленькая грудь и длинные ноги идеально вписывались в образ. Роста, тем не менее, она была невысокого.

Тут, тишина резанула слух, и абстракция пропала. Я вздохнул, взял телефон и переключил плеер на "Ful Stop".

You really messed up everything...