Агония продолжалась.

Белизна, режущая глаза, разрывала мозги даже если эти самые глаза закрыть, хотя, куда уж там, больно было двигать даже веками: засохшие в спекшейся крови, они сильно липли.

Бескрайние просторы безумия капали, как вода, как слезы, которые окрашиваются красным.

Болит, болит, болит, болит, болит, болит, болит...

Нет, не болело, скорее резало, кромсало, только вот на ум приходило одно слово.

Боль.

А что вообще происходит? Кому какое дело, что болит, когда не известно где?

Боль растекается повсюду, очень сложно понять, где эпицентр. А стоит ли его искать? Зачем мучиться, когда лучше эту агонию закончить?

Хватит, больше тело не выдержит. Мозг просто отключится, все произойдет быстро. Пора ухо...

- Хрен там я уйду.

Мозг заработал. Кровь стала пульсировать, двигаясь и обжигая воспалившиеся сосуды. Мышцы напряглись, начали дрожать, а вот белизна стала сильнее, все ослепительнее.

- Я еще не закончил.

Верно, он далеко не закончил. Уж кому и надо уйти, так не ему. Он почувствовал отвращение к своей недавней слабости: даже мысль об облегчении, гипотетической смерти приводила его в неистовый гнев. Разве после всех жертв, на которые он пошел, он так просто сдастся?!

- Вставай, тряпка!

Он был ранен в живот. Пуля прошла насквозь, и теперь, когда он попробовал встать, по согнувшемуся шлейфу ранения заструилась темная кровь.

Но боли больше не было, он был ослеплен ею до этого настолько, что, возможно, уже перестал замечать ее вовсе. И все же, он смог только сесть. Было жарко. Пот стекал к подбородку, где терялся в бороде и спекшейся крови. Похоже, лицо выглядит не лучшим образом: липкие багровые пятна были повсюду. Плюс, правый глаз как будто ватный, возможно разбит.

Не слишком ли много крови он потерял? Ну, вообще-то в таком состоянии сложно судить в принципе, потому что практически ничего почувствовать он не мог. А шок и слепота проходили медленно, нельзя было оценить взглядом. Что тут сказать, оставалось только ждать.

Некоторое подобие мыслей, не инстинктов, начало крутиться в мозгу, разум постепенно возвращался.

- Что произошло?

Осознание приходило медленно, грузно; хоть здравые мысли и влияли на избавление от шока, в основном он двигался инстинктивно, отработано, движимый лишь жаждой к жизни.

Что за ней стояло? Какой-нибудь неисполненный долг, месть? Сказать трудно: память как-то подозрительно долго не возвращалась. От памяти остался лишь факт того, что настоящие события являются результатом определенных трагических случаев, иначе откуда появилось желание убивать, нежелание сдаться?

После того, что испытываешь при смерти, хоть и не умираешь, каждое последующее убийство становится неким откровением. Обязательным условием, которое не оставит тебя до конца жизни. Теперь ты чувствуешь, что чувствуют те, у кого ты забираешь шанс на искупление. Возможно забирать жизнь, убивать очень эгоистично, очень безответственно, но данные рассуждения не подкреплены фактами, в них нет ни толики гуманизма, милосердия. Да и, впрочем, какая разница.

- Разница есть.

Люди, которых он убивал, которых еще немало убьет, это уж точно, не заслуживали прощения. Они сделали ему больно, настолько больно, что если бы у них был шанс на искупление, они мало что смогли бы исправить. Даже то, что он ничего не помнил, не мешало ему чувствовать ненависть к своим врагам, которые, казалось бы, отношения к нему иметь не могли.

- Я вспомню.

Он поморгал, и зря: в глазах сильно защипало, видимо с разбитого текла кровь, хотя все давно должно было высохнуть. Также, в сухой глотке появилось неприятное, но подозрительно знакомое чувство.

- Я не могу забыть.

Он плакал. Боль, горечь, страдания, возникшие по причинам, которых он не помнил, навалились на него тяжким грузом, которого даже он не мог вынести. Именно из-за того, что он не знал, что потерял, ему было еще хуже. Безысходность - штука такая. Она заставляет тебя сделать выбор: умереть сдавшись, или умереть двигаясь вперед. Он издал булькающий звук - усмехнулся.

К счастью для него, ситуация не была безысходностью.

Внезапно, неожиданно для себя, он заметил, что слезы смыли мутную пелену белизны с глаз и он стал видеть. Его слегка контузило, но он смог разглядеть помещение.

Каменный, немного холодный пол был усеян кусками разломанных досок, которые были забрызганы кровью. Середина помещения была освещена лучами палящего солнца, которые проходили сквозь неровную дыру в потолке. В остальном, всю комнату, за исключением этого пятачка, окутывала тьма, так что больше ничего видно не было.

- Ладно.

Он было одет в смятую, рваную, липкую от пота, крови и грязи майку - хорошие новости, могло быть и хуже. он аккуратно отлепил одежду от тела, поморщившись от боли снял ее и начал обвязывать ранение.

Сердце пульсировало с завидной активностью, единственно, кровь, которая толкалась этим пульсированием, доходя до ранения, места незапланированного обреза сосудов, бессмысленно выливалась, начиная смачивать обвязанную ранее вокруг ранения майку и свертываться.

Если подумать логически, то, если кровь начала обильно сочиться из раны только после того, как он начал двигаться и думать, не так уж и много он этой самой крови потерял.

Он приподнялся и посмотрел вокруг. Хотя лужица все же осталась.

Он попытался встать на ноги, чувствуя себя ребенком, который учится ходить, неуклюже, дрожа от шока. Его все еще шатало не по-детски, но он что, слабак? Он мужчина, человек, который хочет жить и смеется смерти в лицо. Он зафиксировался на месте, наклонился, сжав руки в кулаки, и заорал, приобадривая себя. Он разогнулся, из-за чего появилось ощущение подступившего к горлу железного привкуса. Зря орал.

Хотя не зря: мысли прояснились, и он был готов действовать. Пару минут он тупо стоял, смотря куда-то, прислушиваясь. После, вздохнул и сделал первый шаг.

Первый раз за все это время его тело двинулось в пространстве так стремительно - естественно ему стало плохо. Пытаясь справиться со слабостью, он сделал несколько шагов, выйдя где-то на середину пятачка. Он выдохнул - все не так уж и плохо, тело функционирует где-то ниже среднего. Ну ничего страшного.

Он посмотрел наверх и пощурился - солнце светило в упор, из-за чего начала болеть голова. Он отвернулся и двинулся дальше, во тьму, куда лучи уже не доставали. После прямого контакта с солнцем он стал хуже видеть, но шага не сбавил.

Зря.

Ботинки ударились о что-то мягкое но массивное, и он чуть не упал. Оступившись, он подскользнулся, возможно из-за лужи, в которую он наступил.

Он постоял, подумал немного, подняв брови, сделал глубокий вдох, словно пробуя воздух на вкус.

А потом присел рядом с трупом.

Он не чувствовал ничего. Ни страха, ни шока, ни грусти, ни радости, только лишь осознание и неподдельный интерес - вот что вызвала у него эта ситуация.

А потом и интерес пропал. Потому что он сам убил этого человека.

Он хмыкнул - все же после падения тот не выжил. Сомнений не было - они сошлись в схватке и все привело к тому, что они провалились куда-то, но выжил только один из них.

Вспомнить все это он смог довольно легко, ведь вышеперечисленные события происходили в непосредственной близости к моменту пробуждения.

Все еще с оттенком недавней ухмылки на лице он начал ощупывать тело. Прикоснувшись к месту смертельного ранения, он поежился и продолжил дальше.

При себе у убитого были: телефон (разбитый), ключи, кошелек, нож-бабочка, рация и остатки протеинового батончика.

Он начал просматривать бумажник, попутно доедая батончик. 40 баксов. Да ну? Неплохо, но мало.

С ножом-бабочкой ему захотелось поиграть. И, на удивление, оружие село в руку как будто он орудовал им всю жизнь. Удивленно покачав головой, он убрал все вещи в куртку, а потом снял ее с трупа, забрал себе.

- Бывай.

Он помахал мертвецу и поковылял дальше, во тьму.