Разель застыла с широко распахнутыми глазами, бессознательно моргая.

"Подождите, что я сейчас вообще услышала?.. То, что только что прозвучало… ведь это было…"

— Почему не отвечаешь? Твой вкус и правда изменился? — Честер придвинулся ближе, будто намеревался вглядеться в самую душу. В его слегка дрожащем взгляде сквозила явная нервозность — он уже успел прокрутить в голове все возможные варианты: а вдруг Разель действительно скажет «да», а вдруг ей теперь нравятся серебряные волосы… Придётся перекраситься?

— Эм… Ты же… не ревнуешь, верно? — с осторожностью в голосе, боясь сказать лишнего, Разель бросила на него быстрый взгляд.

Его молчание ударило сильнее, чем любой крик. "Это что — согласие? Он ревнует?"

Ещё тогда, в тот самый момент, когда взгляд того мужчины задержался на Разель, у Честера будто что-то перекосило внутри. Каждый раз, когда она задавала вопросы о нём, в груди начинало разгораться пламя гнева — не к ней, а к тому мужчине. И с тех пор, день за днём, минута за минутой, он ощущал нестерпимое желание вышвырнуть того прочь, чтобы тот больше никогда не появлялся перед её глазами.

Если всё это действительно ревность… тогда да — он её испытывал.

— С-серьёзно?.. — Разель изумлённо посмотрела на молчаливого Честера. Молчание было равносильно признанию.

"Он и вправду… ревнует?"

Она не ожидала. Возможно, где-то в процессе допросов она действительно уделяла незнакомцу слишком много внимания, потому что опасалась, что упустит что-то важное. Но теперь стало ясно: Честер мог это воспринять как нечто большее. И она понимала его чувства.

“Если бы он проявил к другой женщине чрезмерное внимание, мне бы тоже стало не по себе…” — подумала Разель.

— Если я хочу, чтобы всё твоё внимание принадлежало только мне — это эгоизм? — Честер, глядя на неё сверху вниз, произнёс это с насмешкой и горечью.

Это была детская, почти жалкая ревность. Настолько глупое чувство, что даже он сам не мог понять, почему ведёт себя так. Он боялся, что, увидев его таким, она сочтёт отвратительным и покинет его. Вот почему всё это время он пытался не показывать своих эмоций, сдерживая их в себе.

Он не хотел нагружать её своим бременем, не хотел давать ей ни малейшего повода разочароваться в нём. Перед ней он всегда хотел быть идеальным мужчиной. Но теперь… он больше не мог это скрывать.

Всё происходящее было для него в новинку. Любить кого-то, ревновать, желать обладать и даже испытывать навязчивую одержимость — всё это было пугающе чуждым и непривычным. И, возможно, именно потому чувства к ней были такими яркими, такими острыми.

Он не знал, как правильно это скрывать, как справляться с этой бурей внутри.

— Ответь мне, — едва слышно произнёс Честер, опустив голову. — Я не хочу делать то, чего ты не желаешь.

Его голос звучал беспомощно и обречённо, лоб безвольно опустился на её плечо.

— А если я скажу, что не люблю, когда ревнуют? Тогда перестанешь? — мягко заговорила Разель, обняв его руками.

Даже в этой ревности чувствовалась его забота, его чуткость. Словно он был готов потерять всё — лишь бы не заставить её чувствовать себя плохо.

Он так ярко показывал свою ревность, будто был готов на всё ради неё, а потом... сдался — потому что ей это может не понравиться. Как можно не полюбить мужчину, который даже в ревности не забывает быть заботливым?

— Я постараюсь…

— Разве это дело усилий?..

— Я всё равно постараюсь. Я не хочу делать того, что тебе не нравится, — тихо, но уверенно ответил Честер.

— Посмотри на меня, — прошептала она, обеими руками отстраняя его руки от своей талии.

В его взгляде не было ни тени насмешки — только разочарование и глухая грусть. Увидев, каким подавленным он выглядит, Разель едва заметно улыбнулась:

— Я ведь тоже эгоистичный человек.

— …

— Я тоже хочу, чтобы твоё внимание принадлежало только мне.

Щёки её вспыхнули нежным, персиковым румянцем. Ей самой стало не по себе от этих слов — язык словно прилип к нёбу, а грудь сковал стыд.

— Правда?.. — удивлённо раскрыл глаза Честер. Он явно не ожидал услышать подобное.

— Конечно. Я ведь тоже люблю тебя, как и ты меня.

Разель улыбнулась так искренне и ясно, что в этот миг всё внутри Честера наполнилось тихим счастьем. Он понял: её чувства к нему не уступают его собственным.

— Такое ощущение, будто я только что снова услышал признание, — пробормотал он, глядя в её глаза.

Ведь, по сути, вся его ревность — это проявление любви. А значит, она только что вновь призналась ему в чувствах.

— Моя леди… — прошептал он, и всё то волнение, что терзало его сердце мгновение назад, растаяло без следа, как снег под первыми солнечными лучами. В его взгляде теперь не было ничего, кроме нежности к Разель, и сердце гулко забилось — от её сияющих чувств, от уверенности, что тревоги были напрасны.

"Честное слово… она безумно милая.

Люблю так сильно, что, кажется, сердце вот-вот разорвётся."

На его губах расцвела такая теплая и плавная улыбка, что любой, кто бы её увидел, почувствовал бы, как в груди становится светло. Честер медленно поднял руку и, нежно коснувшись мягкой щеки обожаемой Разель, заговорил:

— Моё признание показалось тебе недостаточным?

— Нет, вполне достаточно. Но ведь признания — это то, что каждый раз заставляет сердце трепетать.

Разель чуть прищурила глаза, ощущая щекочущее прикосновение его пальцев, пробиравшееся под кожу.

— В таком случае мне придётся делать это каждый день.

Честер, не сводя с неё взгляда, в котором плескалась неподдельная преданность, чуть опустил голову, а затем с многозначительным взглядом коснулся губами её лба и щеки, оставляя за собой мягкий чмокающий след. Чем ближе он становился, тем яснее ощущал её тёплое, как солнечный свет, дыхание — и его губы медленно опустились ниже, к губам, сладким, будто спелые ягоды.

— Кхм-кхм!

Резкое покашливание грубо прервало этот момент, врезавшись между ними, будто лезвие. Разель испуганно отпрянула и поспешно отвернулась.

— Рохан?

На месте, куда упал её взгляд, стоял дворецкий Рохан с выражением отчаяния на лице.

— С каких пор ты тут? — Честер бросил на него такой взгляд, будто собирался убить за то, что тот осмелился нарушить их уединение.

Почуяв исходящую от него жуткую угрозу, Рохан вздрогнул и пролепетал:

— Я… с самого начала… — он едва не заплакал.

"Я ведь был здесь ещё с того момента, как юный господин начал капризничать… А вы двое обращались со мной так, будто я стал невидимкой, и забыли напрочь, что тут есть кто-то третий. Еще и спрашиваете, когда я пришёл?..” — недоумённо подумал Рохан. Он давно хотел покинуть комнату, но был вынужден ждать — слишком важные слова он намеревался передать.

— Прошу прощения, но к вам пришла госпожа Уотсон, — ровным голосом доложил Рохан. — Уже почти час, как она ожидает вас в гостиной…

— Ах, — коротко ахнула Разель, только теперь, похоже, вспомнив о встрече. Сегодня был день, когда она собиралась познакомиться с гувернанткой, которую рекомендовала Кейси.

— Я слишком задержалась. Нужно идти, — пробормотала она, быстро выскальзывая из объятий Честера и торопливо направляясь к приёмной. Оставленный в одиночестве, Честер ещё мгновение провожал её взглядом, затем с мрачным лицом медленно повернул голову к Рохану.

— Прошу прощения, господин, — Рохан виновато склонил голову, будто осознавая, что совершил преступление против любви.

Не проронив ни слова, Честер лишь пронзительно уставился на него, после чего, сжав кулаки, молча отправился в кабинет. С того дня Рохану пришлось слушать один и тот же рассказ о том, чем грозит помеха в проведении времени с Разель — целый месяц, день за днём, что казалось уши покрылись мозолями.

* * *

— Осмотрим всё тщательно, — сказала Эйнсия, держа Рафеля за руку.

Оказавшись в саду, они неторопливо осматривали каждый уголок, не выпуская ладони друг друга.

Хотя Эйнсия считала, что было бы быстрее разделиться и искать поодиночке, Рафель упрямо настаивал, что нужно искать вместе. В конце концов, она уступила — не в силах игнорировать его опечаленное выражение и желание быть рядом.

— Куда же подевался котик... — пробормотал Рафель с печальной ноткой в голосе, всё ещё обеспокоенный внезапным исчезновением кота. Прошло уже два дня, но даже единственного клочка шерсти найти не удалось.

— Всё будет хорошо. Мы обязательно его найдём, — мягко ответила Эйнсия, стараясь приободрить его, и снова с удвоенной энергией продолжила поиски.

Как Рафель помог ей найти свою звёзду, так и она теперь хотела помочь ему — найти кота. Ведь отец учил: если получаешь помощь, не забывай отплатить тем же. И всё было только из-за этого. Совсем чуть-чуть. Совсем чуть-чуть — и точно не из-за каких-то других чувств.

Эйнсия, дрожа от холода, прочёсывала сад. Долго находиться на улице в такую погоду было нельзя, поэтому она двигалась быстро, почти бегом.

— О? — вдруг воскликнула она, будто что-то заметила.

— Что? — тут же отозвался Рафель.

— Посмотри! Тут паук в спячке! — присев на корточки, Эйнсия аккуратно приподняла сухой опавший лист и указала на маленькое спящее существо.

— Как интересно… — глаза Эйнсии блестели от удивления — она впервые видела паука, впавшего в спячку.

— Говорят, они так переносят зиму. Разве не чудо?

— …

— Рафель? — позвала она, заметив, что говорит только она.

Повернув голову, Эйнсия тут же побледнела: Рафель стоял, будто застыл, бледнее свежевыпавшего снега и дрожал всем телом.

— Рафель! Что с тобой?! — испуганно вскочив на ноги, она подбежала ближе.

Дрожь становилась всё сильнее, и теперь вместе с Рафелем дрожали и руки самой Эйнсии, сжимающей его ладонь.

— Х-хах… хах…

— Рафель! Рафель, что с тобой?! — с глазами, полными слёз, Эйнсия в панике смотрела на Рафеля, трясущегося, будто лист под шквалом ветра.

Она ни разу не сталкивалась с подобным, и потому мысли одна за другой срывались в пустоту — голова словно покрылась инеем изнутри. Рафеля хотелось немедленно подхватить на руки и со всех ног бежать домой, но Эйнсия быстро поняла, что не справится с этим одна. С губ, дрожащих от ужаса и бессилия, вырвался отчаянный крик:

— Кто-нибудь! Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь, сюда!

— Ха… Ха… — дыхание Рафеля стало прерывистым, глаза закатились, а маленькое тело начало застывать, словно превращаясь в застывшее бревно.

Эйнсия, едва сдерживая слёзы, снова и снова звала его по имени, но Рафель лишь трясся, словно во сне, залитый холодным потом.

В тот момент острое воспоминание, как лезвие, полоснуло его сознание.

“Какой упрямый...”

“Я сказал, бей сильнее.”

Мужской голос, полный ярости. За ним — движение чьей-то руки с татуировкой в виде паука, рассекающей воздух. Удар. Вскрик. И багровая кровь, залившая лицо Рафеля.

— А-а… — захрипел он, резко осел на месте, хватаясь за грудь.

— Рафель! Рафель! — голос Эйнсии звучал всё глуше и отдалённее, превращаясь в неясный гул, будто вода захлестнула уши. Он не понимал, что она говорит. Лишь слабыми, дрожащими пальцами шарил по лицу — и, почувствовав иллюзию той самой липкой, горячей крови, перед глазами всё окончательно потемнело.

— …

— Рафель! — закричала Эйнсия, но было уже поздно — мальчик потерял сознание и безжизненно застыл. И в последний миг, прежде чем погрузиться во мрак, он видел перед собой окровавленные, любимые лица — папу и маму, павших перед его глазами.