Первое, что предстало перед их глазами — странное место, погружённое во тьму. Почти полностью лишённое источников света, оно навевало ощущение чуждости и безмолвной угрозы. Лишь один объект нарушал эту вязкую темноту.

Перед ними возвышались девять фигур в белоснежных балахонах. В руках каждого из них покоились книги — древние, массивные, будто высеченные из пергамента и тайны. Из страниц этих фолиантов вырывались загадочные символы — сияющие глифы, витиеватые знаки, непостижимые и эфемерные. Они вихревым потоком окружили троих новоприбывших, плавно кружась в воздухе, будто подчиняясь какому-то сокровенному ритуалу. Это зрелище было подлинно мистическим и сюрреалистичным: символы испускали мягкое, флуктуирующее сияние, пока не начали поочерёдно рассыпаться в светящиеся частицы, исчезая подобно туманному сну.

Их свет был единственным источником освещения, и с их исчезновением тьма вновь заполнила пространство. Затем — разом, как по команде — все девять закрыли свои книги с глухим звуком, будто отсекая остатки магического действия. Один из них выступил вперёд и заговорил:

— Приветствую вас, иномирцы, — произнёс он гортанным, немного величественным голосом, в котором слышалась как уверенность, так и скрытая настороженность.

Трое стояли молча, охваченные ощущением ирреальности происходящего. Они не могли ни говорить, ни шевельнуться — только наблюдать, анализировать, пытаться осознать то, что ещё ускользало от понимания. Возникла долгая, почти ритуальная пауза. Наконец он вновь произнёс:

— Вы меня понимаете?

Но они по-прежнему оставались безмолвны. Стояли, как истуканы, охваченные оцепенением. В сознании говорящего зародилось сомнение — возможно, призыв был выполнен некорректно? Некий магический сбой, дебафф, как иногда случается в искажённых арканах, мог повлиять на их восприятие. Хотя прежде подобного не случалось.

Их лица оставались выражением неподдельного изумления — будто разум еще сопротивлялся признанию новой реальности. Возможно, они не до конца осознавали, что произошёл переход. Или не могли принять этого до конца.

Лучшее, что можно было сделать — предоставить им немного времени. Он чуть наклонился вперёд, будто в извинении, и обратился к остальным:

— Дайте им время.

Все безмолвно кивнули и начали подниматься по широкой, резной лестнице, скрываясь в мраке, оставив иномирцев наедине с собственными мыслями.

И только тогда они наконец вдохнули — впервые за всё время. Глубоко, жадно, словно вынырнули из глубины.

— Что это вообще было?.. — первой нарушила молчание Аяка, рухнув прямо на холодный, гладкий мраморный пол. Ее голос дрожал от напряжения. Ноги, заметно дрожавшие с самого начала, не выдержали. Была ли это реакция на страх, или что-то более глубокое, физиологическое?

— Вы… вы тоже это почувствовали?.. — голос Харуки был хриплым, будто проклёвывался сквозь спазм.

— Что именно? — отозвалась Аяка, всё ещё сидя на полу, обхватив себя за плечи.

— То чувство… перед тем, как оказаться здесь. — Он замер, подбирая слова, затем произнёс: — Будто тело разрывает изнутри. Каждый атом — в огне, каждая клетка — в агонии. Органы сдавливаются, зрение исчезает, будто глаза вырывают... адская боль...

— Нет… я ничего такого не почувствовала. Всё произошло мгновенно. Как только чёрный дым окутал нас, я… я открыла глаза — и мы уже здесь. А ты, Такэо?.. — спросила она, повернувшись к нему. Что-то в нём показалось ей зловеще непривычным.

Взгляд Такэо был устремлён вниз, глаза пусты и затуманены. Его руки и ноги подрагивали — неестественно, судорожно. Нижняя челюсть дрожала, будто обмороженная. Не выдержав, он рухнул на пол. Его тело начало содрогаться в неуправляемых конвульсиях. Глаза закатились, изо рта хлынула пена — густая, словно он обезумел.

— Такэо! — закричал Харуки, подскочив к другу. — Эй! Эй, ты слышишь меня?

Он подхватил его голову, осторожно приподнял, но никакой реакции не последовало. Его самого трясло — от страха, от паники. Аяка застыла, будто парализованная ужасом. Ноги словно вросли в пол. Мысли распались, превратились в обрывки.

«Это… это припадок?»

Такэо продолжал захлёбываться. Его тело выгибалось дугой, конечности сжимались от мощных мышечных спазмов.

«Судороги?.. Эпилепсия?..» — лихорадочно размышлял Харуки. Он пытался действовать, но паника теснила разум. Его друг умирал — прямо у него на руках. Он не знал, как помочь. Он был бессилен. Абсолютно.

— Мать твою… мать твою… мать твою… — он прикусил губу и, дрожа, сорвал с себя пиджак, комкая его в грубый валик. Подложил под голову Такэо и уложил его набок, чтобы рвота и слюна не перекрыли дыхательные пути.

— Позови кого-нибудь! Быстро! — крикнул он, бросив взгляд на Аяку. Но она не реагировала. Стояла, дрожащая, в оцепенении. — Позови на помощь! АЯКА! — взревел он с новой силой, и она дернулась, как от удара.

Глаза её заметались, не находя опоры. Она не понимала, что делать. Не понимала, куда идти, какие слова он произносит. Всё вокруг — нереальное, чуждое. Внутри неё всё кричало — отчаянием, страхом, параличом.

— Не стой столбом! Действуй! Аяка! Чёрт тебя побери!

Его голос с трудом пробился сквозь её мысленный шум. Сжав зубы, едва держась на ногах, она бросилась к лестнице. Мир стал вязким, как тягучий сон. Звуки будто застопорились, обострились, размазались. Мысли спутались, превратившись в смазанную вереницу образов. Но одно было ясно: если не двигаться — он умрёт.

На верхней площадке, возле выхода, стояла девушка. На вид — юная, но сейчас любая помощь была бесценной. Абсолютно любая.

— Помогите… — прошептала Аяка, с трудом выдавив слова. — Там… там мой друг…

Она не смогла подобрать правильных слов. Просто схватила незнакомку за руку и потащила за собой.

— Куда вы меня ведёте, девушка?! — с возмущением отозвалась та, но не вырывалась слишком активно.

— П‑прошу… помогите… мой друг умирает!.. — наконец прорвалось сквозь её отчаяние.

Незнакомка встретилась с ней взглядом. В глазах Аяки плескались хаос, мольба, смертельная тревога. Она всё поняла без слов. И пошла за ней — ведь они находились во дворце, а значит, угрозы быть не могло.

Они спустились вниз. Там она увидела двоих — один лежал, дёргаясь в конвульсиях, второй, судя по всему, звал на помощь.

— Отойдите. Дайте мне осмотреть его, — спокойно, но властно сказала незнакомка.

Харуки на секунду замер, затем инстинктивно отступил в сторону.

Она подошла к Такэо, положила руку ему на запястье, закрыла глаза и прошептала:

— Имя и молитва… Первомыслительница Сератия, что врачует плоть, душу и мысль. Благослови это тело покоем. Умиротвори страдание. Исцеление.

Яркий свет разлился по комнате. Он был мягок, как прикосновение матери, и в то же время исполнен силы. Он согревал, защищал, обволакивал. Свет исходил от неё и окутывал Такэо, будто вуаль из благодати.

Через несколько мгновений судороги начали утихать. Такэо затих, дыхание его выровнялось. Он начал приходить в себя.

Харуки отступил на шаг и провёл рукой по глазам, пытаясь унять слёзы. Его взгляд встретился с Аякой — она всё ещё дрожала, словно под ударом внутренней бури. Он подошёл к ней, обнял — не как брат, а как человек, который был с ней в аду.

Слёзы начали струиться по её щекам. И, уткнувшись в грудь брата, она разрыдалась — тихо, но пронзительно, наконец позволив себе отпустить боль.

Сперва Такэо просто лежал, недвижимый, на мраморном полу. Его глаза — безжизненно бледные — будто были лишены всякой искры, словно душа, доселе обитавшая в этом теле, покинула его. Он смотрел прямо в пустоту, и в этом взгляде не было ни осознания, ни реакции. Просто пустое, невыразимо тревожное «ничто».

Прошло несколько томительных минут. Неожиданно он медленно повернул голову и посмотрел на Аяку. Девушка вздрогнула, встретившись с этим пустым, туманным взглядом — словно он видел её, но не видел вовсе.

Такэо пошевелился, намереваясь приподняться, но целительница резко вмешалась.

— Вам категорически нельзя вставать, — строго произнесла она, сдержанно, но решительно попытавшись остановить его движением руки.

Но он, будто и не слышал её слов, продолжал подниматься, будто ведомый чем-то посторонним. В его речи появился бессвязный бред:

— Хочу домой… к ним… — произнёс он с блеклой, болезненной тоской. — Аяка… зачем ты там стоишь? Разве ты должна стоять… там?

Он медленно повернул голову в сторону целительницы, глаза его странно затуманились, лицо исказилось.

— Что ты делаешь?.. Кто ты?.. Что с твоим лицом?.. Оно…

Он не закончил. Целительница — Май — молча положила ладонь ему на лоб и прошептала нечто неразличимое. Мгновенно веки Такэо дрогнули, и он вновь погрузился в сон.

— Ч‑что ты с ним сделала?! — вскрикнул Харуки, инстинктивно дёрнувшись.

— Успокойтесь, — ответила Май ровным, почти безэмоциональным голосом. — Я лишь ввела его в искусственный сон. Его нейросистема — в глубокой дизрегуляции. Если не усыпить его, возможна катастрофическая перегрузка, вплоть до разрушения психики. Как я понимаю, вы — новые иномирцы?

— Иномирцы?.. — переспросил Харуки, ошарашенно. — Я не знаю, где мы… не знаю, как мы сюда попали… не знаю, что с моим другом… Я вообще не понимаю, что здесь происходит. Мы хоть в Японии? Или это сон? Или ад?.. Я больше ни в чём не могу быть уверен. Даже в тебе.

— Это разумно, — тихо отозвалась Май. — Слепая вера редко ведёт к добру. Но видеть коварство повсюду — тоже нездоровый путь.

— Тогда скажи чётко — где мы?

— Вы — в ином мире. Это Империя Доменика. А вы — иномирцы, призванные сегодня ночью. Я — целительница. Меня зовут Май. Приятно познакомиться.

Харуки продолжал смотреть на неё, не сводя глаз, словно надеясь найти в её лице хоть намёк на ложь. Затем, слегка смягчив тон, спросил:

— Что произошло с моим другом?

— Вероятнее всего, при пространственно-элементальной скачке между мирами, его нейронная структура подверглась гиперстрессовой компрессии. Иначе говоря, будто бы десятилетие неврологического стресса было влито в его тело за одно мгновение.

— Почему с нами всё в порядке?

— Возможно, у вашего друга была латентная патология. Или он просто не адаптирован к межмировому переносу. — ответила Май.

— Эпилепсия?.. — прошептал Харуки почти беззвучно.

«Но он… он ведь никогда не говорил об этом. Он бы сказал…»

— Понятно… — выдохнул он. — Сколько он будет спать?

— Столько, сколько потребуется, чтобы организм полностью восстановил внутреннее равновесие. Я лишь гармонизировала энергетические потоки. Остальное зависит от его витальной структуры.

— Ясно…

На этом диалог угас, уступив место тишине. Май оглядел новоприбывших с некоторым аналитическим интересом.

Парень, что разговаривал с ней — сгорбленная фигура, черные, спутанные волосы, тёмные глаза. Незаправленная рубашка, простые брюки. Среднестатистическое лицо, ничем особо не примечательное — разве что глаза, слишком внимательные для его возраста.

Спящий юноша был на вид более благороден: тёмно-русые волосы, спокойные черты лица, костюм с аккуратной алой вышивкой. Его лицо имело удивительно сбалансированные пропорции — эстетика, близкая к идеальной.

Девушка же обладала поистине выразительной красотой. Тёмные, густые волосы, карие глаза — глубокие и тревожные. Белая блузка, тёмная юбка, чёрный бант. Черты лица — изящные, тонкие, вылепленные с осторожной точностью.

Сама Май выглядела так, словно вышла из древнего мифа. Белоснежные одеяния, напоминавшие облачение жрицы. Её белоснежные волосы ниспадали волнами, а ярко-золотые глаза сияли в полумраке с пугающим благородством. В ней всё было величественно — от жестов до походки. Её фигура была скрыта тканью, не было видно ни клочка кожи, кроме лица. Даже в стоячем положении она источала ауру неприступного спокойствия и ритуальной строгости.

Харуки, пусть и не хотел признаться себе в этом, был поражён её внешностью. Он осознал это лишь теперь, когда первые волнения улеглись. Весь её облик был почти сюрреалистическим — словно она принадлежала не просто другому миру, но и другой реальности. Мягкие черты, нечеловеческие цвета волос и глаз — всё это вызывало одновременно трепет и настороженность.

Аяка всё это время не отходила от брата ни на шаг. Она стояла рядом, оберегающая, невидимая стена.

— Значит, ты у нас — целительница? — наконец спросил Харуки.

— Да, я жрица и целительница. Служу в Храме Святой Серторий — том, что был благословлён Первомыслительницей Сератией.

Харуки с трудом уловил половину слов. Жрица? Храм? Первомыслительница? Это звучало как нечто религиозное, но странное.

— Значит… ты религиозна? Вы поклоняетесь какому-то богу?

— Богу?.. — переспросила она, слегка приподняв брови в удивлении.

— Да. Бог. Божественная сущность, высшее существо… разве ваш храм не об этом?

— Я впервые слышу это слово. Хотя… — она задумалась. — Ранее некоторые другие иномирцы тоже употребляли его. Но я так и не поняла его смысла.

— Ты… ты не знаешь, что такое бог?! — Харуки замер, ошеломлённый. Это было трудно осознать. Слово «бог» — одно из самых фундаментальных понятий для человеческой культуры, даже для атеиста.

— Тогда… кому вы поклоняетесь? — спросил он, не в силах удержать вспыхнувший интерес.

— Мы — особенно Храм Святой Серторий — поклоняемся Первомыслительнице Сератии. — произнесла Май, сцепив руки в молитвенном жесте. — Она — та, что ведает всеми началами. Та, кто даровала нам знание, свет, способность к исцелению. Её сияние однажды озарило землю, и в нём мы нашли путь.

«Значит, концепт «бога» здесь трансформирован… или заменён. Возможно, это локальная религия, где «Первомыслительница» — эквивалент нашего Бога. Или даже больше — архетип. Но, возможно, в других регионах этого мира имя и роль «бога» сохранились».

Мысли Харуки текли быстро, аналитически, но он сам понимал — сейчас не время для философствований. Самое главное — Такэо. И Аяка. У неё с детства слабая психика, особенно к вещам, связанным со страхом и неизвестностью.

Он сделал выбор — ждать. Ждать, когда вновь появятся те загадочные девять в белых балахонах. Они вернутся. Он был уверен. Особенно после слов Май.

1

Прошло несколько дней — точнее, три. Всё более-менее нормализовалось. Но Харуки по-прежнему не в состоянии смириться с фактом: они в ином мире. Он просто отказывается верить, несмотря на то, что стоит здесь, ощущает под ногами землю, может видеть, слышать, чувствовать, касаться. Все сенсорные сигналы, передающиеся его нервной системой, абсолютно реалистичны. Это не иллюзия. Не сон.

После инцидента с Такэо у них троих состоялся откровенный разговор, в ходе которого вскрылась правда: у Такэо — наследственное заболевание, эпилепсия, передавшаяся по материнской линии. Мать умерла от той же патологии. Ему было нелегко об этом говорить, и потому собеседники не стали углубляться в тему, оставив всё как есть — с оттенком тактичного уважения.

Как позже признался сам Такэо, последний приступ случился три года назад и с тех пор больше не повторялся. Поэтому он никак не мог предвидеть произошедшее. Очнулся он лишь недавно, после того как проспал почти сутки. К вечеру второго дня он пришёл в сознание, но вставать ему пока категорически не разрешали — было необходимо восстановление.

Местные лекари, как выяснилось, вовсе не знали данной формы заболевания. Их познания в области неврологии оказались ограничены. Они не смогли предоставить полноценное лечение. Однако они предположили, что недуг может иметь нейрогенную природу — связанную с дисфункцией центральной нервной системы. А если так, то его, возможно, можно купировать — или даже излечить.

Так заявили специалисты этого мира.

Но возможно ли это в действительности?

В прошлом мире не существовало методов радикального излечения столь глубоко укоренившейся патологии. Хотя общий уровень медицинского прогресса был достаточно высоким, особенно в области фармакотерапии и нейрофизиологии. Как рассказывал сам Такэо, он обращался к множеству врачей, но вся терапия сводилась к назначению противосудорожных препаратов, режиму минимизации стрессов, нормализации сна и питания. Эффективного, каузального лечения никто предложить не смог.

А здесь — это в самом деле возможно?

Харуки не особенно верил в это. Мир, в который они попали, по его наблюдениям, не столь технологически развит, как прежний. Что уж говорить о медицине, требующей точности, лабораторных исследований, аппаратной диагностики… Но тут он вспомнил Май. Девушка, обладая какой-то магической техникой — он не знал, как это ещё назвать — спасла Такэо в момент приступа, всего лишь наложив руки, не используя никаких препаратов или инструментов.

«Магия?» — подумал он и поднял взгляд к небу.

Сейчас, по словам сопровождающих, он находился во Дворце Императора — в самом сердце королевского замка. Он сидел в саду, что располагался в центральной части замка. Это было открытое пространство, обнесённое стенами, своего рода — закрытый сад, исполненный умиротворения. Здесь царила изысканная гармония: диковинные, ранее не встречавшиеся растения, яркие, причудливо окрашенные цветы, и множество деталей, словно сошедших со страниц старинных ботанических трактатов. По периметру располагались скамьи, эстетически вписанные в ландшафт, словно являлись продолжением самого сада.

И вот, сидя на одной из таких скамеек, он погрузился в размышления о новом мире. Снова и снова возвращаясь мыслями к нему, будто надеясь через мысль пробудить понимание.

Император, как ему сообщили, пока не готов принять их. Дела государственной важности отнимают всё его внимание.

«Ну и чёрт с ним…» — безразлично подумал он.

Хочет он с ними встретиться или нет — какая, в сущности, разница? Сам Харуки не испытывал ни малейшего желания видеть кого-либо.

Сейчас он пребывал в глубокой интроспективной рефлексии. Не осознавая этого полностью, он отталкивал окружающих, будто желая уединиться в борьбе с самим собой. Он пытался принять нечто внутри себя — возможно, сам факт попадания в новый мир, а возможно, нечто более фундаментальное: осознание того, что он больше никогда не увидит друзей, родных, не вернётся к тем безмятежным вечерам, когда сидел дома, погружённый в игры — то за консолью, то за компьютером.

Почему?

Он сам не мог ответить.

Почему всё должно быть так тяжело?

Потому что...

Потому что он боялся перемен.

Рутина — это уютный кокон. Она проста, потому что предсказуема. Жизнь разворачивается по сценарию, в котором каждая сцена заранее прописана. Он знал, что будет завтра, послезавтра, и даже через неделю. Это было его континуум обыденности:

Школа — дом — игры — сон.

Школа — дом — игры — сон…

И так — изо дня в день, из месяца в месяц, как бесконечная петля Мёбиуса.

Но новое всегда страшно.

Потому что оно неопределённо. Ты не знаешь, что случится завтра. Или через час. Это как участвовать в рулетке с закрытыми глазами — ты не знаешь, выиграешь ли или проиграешь.

А когда на кону — твоя собственная жизнь, сама идея становится пугающей до иррациональности.

Новое — пугает.

Но, возможно, ещё страшнее — если нового никогда не будет.

Новый день. Прошлый вечер.

Новая жизнь. Старое прошлое.

2

Прошел ещё один день, и вот — все трое стояли перед Императором.

«Удивительно… Мы вовсе не в каком-то величественном тронном зале», — отметил про себя Харуки, бегло окинув взглядом помещение.

И действительно, это место куда больше походило на уютную гостиную. Комната была не особенно просторной: два кресла из насыщенно-красной шерсти, длинный стол, выточенный, а скорее — отполированный из цельного камня. Несколько живописных полотен украшали стены. Окно с тонкими рамами открывало вид прямо на сад — тот самый, где вчера Харуки предавался раздумьям.

— Ну-ну, чего же вы стоите? Садитесь, прошу, — произнёс Император с таким добродушным и располагающим тоном, что все трое невольно переглянулись, едва скрывая удивление.

Сам Император выглядел на удивление молодо — определённо, моложе тридцати, как подумал Такэо.

А вот Аяка…

«Ах, какой же он красавчик!» — восторженно вскрикнула она про себя.

Да, Император мог бы сойти за эталон фэнтезийной привлекательности. Его волосы — тёмно-фиолетовые, средней длины, мягко волнистые, с подчёркнутым объёмом и асимметричной прядью, опускавшейся на лоб, — выглядели безупречно. В образе ощущалась преднамеренная небрежность, та самая утончённая небрежность, свойственная аристократам или романтическим героям восточных новелл. Он будто вышел из страниц модной корейской манхвы.

Одет он был...

«Э-э... футболка?..» — Харуки заметно удивился.

Да, на Императоре действительно была обычная футболка, поверх которой — алый плащ с оторочкой из белоснежного меха. Брюки с белыми лампасами, по фасону — вероятно, от парадного костюма. На ногах — классические туфли.

— Возможно, услышав слово “император”, вы ожидали встретить некую величественную фигуру — статную, монументальную. Увы, реальность нередко разбивает ожидания, не так ли? — произнёс он с лукавой полуулыбкой. — Честно говоря, всё это парадное облачение вызывает у меня искреннее раздражение. Тяжёлое, неудобное, да и душит. Ваша же одежда, напротив, практична, лёгка. — Он указал на них пальцем, словно подтверждая свои слова.

«Что он имеет в виду?..» — не сразу понял Харуки.

— Да, ваша одежда из иного мира весьма удобна и лаконична. Откуда я это знаю? Видите ли, вы вовсе не первые, кто попал в этот мир. И, скорее всего, не последние. — Он сделал жест рукой. — Налей-ка нам чаю, — обратился он к девушке, стоявшей рядом.

Разумеется, Император находился не один. Слева от него застыл воин — явно не просто охранник, а профессиональный страж. Он держал копьё, а его тело было полностью заковано в добротные стальные латы.

Спустя несколько мгновений трое гостей наконец уселись напротив. Вскоре появилась та самая девушка с изящным серебряным подносом, на котором аккуратно были расставлены четыре чашки... а затем и пятая.

Харуки, поборов лёгкое волнение, осмелился спросить:

— А... кто-то ещё присоединится?

— Да, моя дорогая супругa скоро подойдёт. Ей тоже не терпится взглянуть на новых гостей из иного мира.

Харуки молча кивнул.

— Но пока мы в ожидании — можете задавать любые вопросы. Я охотно отвечу. — Император внимательно вгляделся в их лица. — Не бойтесь, говорите свободно. Формальности не обязательны — по крайней мере здесь, в приватной обстановке. Хотя... при публике — лучше их соблюдать.

Все трое синхронно кивнули.

— М-можно вопрос? — с нервной ноткой в голосе обратилась Аяка.

— Разумеется, — кивнул Император, отпив глоток чая.

— А... эм… как вас зовут? — произнесла она с заметной застенчивостью.

На мгновение повисла тишина, а затем Император не выдержал — разразился заразительным смехом. Его голос был глубоким, бархатистым, и благодаря пустоте в помещении эхом отразился от стен, усиливая впечатление.

— Ах... — выдохнул он, смахивая слезинку смеха. — Давно я так не смеялся. Меня зовут Гвальтар Доменикус Скаласерд. Приятно познакомиться, юная леди, — торжественно произнёс он, сделав благородный наклон головы.

— А почему вы так рассмеялись? — не унималась Аяка, искренне удивлённая.

— Прости, — мягко сказал он, — твой вопрос оказался... неожиданным. Обычно те, кто впервые оказываются передо мной, задают предсказуемые вопросы: «Где мы?», «Что это за место?», «Существует ли тут нечто вроде магии?» — из года в год одно и то же. Никто ещё не интересовался моим именем первым делом. Ты явно обладаешь другим складом ума.

«Я бы спросил то же самое… будь у меня тех знаний, что есть сейчас», — подумал Харуки.

Так завязалась беседа — живая, лёгкая, будто между давно знакомыми душами. Аяка, похоже, была в восторге. Харуки же с Такэо не вмешивались — позволили двоим говорить.

Пока не появилась Она.

Императрица.

Воплощённый образ истинной властительницы.

Как только она вошла в комнату, все взгляды — как по команде — обратились в её сторону. И в этот миг выражения лиц Харуки и Такэо заметно изменились.

Перед ними предстала женщина — стройная, но не изнурённо худая, излучающая внутреннюю силу. Её бело-красное платье было украшено гармонично подобранными золотистыми акцентами. Тёмно-фиолетовые волосы были изящно собраны, две пряди у висков аккуратно убраны за уши. На голове — изысканный лавровый венец, сиявший лёгким золотым светом, словно окутанный магическим ореолом. Каждый её шаг, сопровождаемый звонким стуком каблуков, звучал как заявление о силе.

Лицо её сохраняло серьёзность, но не было холодным — от него веяло умиротворением и достоинством.

Она присела рядом с Гвальтаром и окинула гостей внимательным, проницательным взглядом.

— Приветствую вас, странники из иного мира, — мягко и властно произнесла она, затем одарила их утончённой, почти материнской улыбкой.

— З-здравствуйте! — ответили трое в унисон, вскочив со своих мест. Их тела будто сами подчинились её ауре.

— Прошу, садитесь. Здесь нет нужды в излишнем этикете — по крайней мере, пока нас не окружает публика. — Её голос сочетал в себе благородную уверенность и почти гипнотическую мягкость. — Моё имя — Эльдария Доменикус Сердцегряда. Очень приятно познакомиться с каждым из вас.

Приветствие её было столь же грациозным и изысканным, как и её облик.

— А теперь, полагаю, очередь ваша, — произнёс Гвальтар с лёгкой усмешкой.

— Ах, да… - Начал был Харуки, как его перебила Аяка.

— Здравствуйте! Меня зовут Аяка Микагэ, а это — мой брат, Харуки Микагэ. Рядом с ним — наш лучший друг, Такэо Фудзивара. Нам всем чрезвычайно приятно познакомиться с вами. — С этими словами они одновременно поклонились с должным уважением.

— О, так «Микагэ» — это…

— Наша фамилия, — пояснила Аяка.

— Понятно… А «Фудзивара» — тоже? — поинтересовалась Эльдария с искренним интересом.

— Ага, — подтвердил Такэо, кивая.

— Какие прекрасные фамилии... — с умилением произнесла она, сложив ладони, словно в немом восхищении.

— Огромное спасибо, — ответил Такэо, расплывшись в искренней улыбке.

— Вижу, тебе уже куда лучше, Такэо, — вдруг заметила Аяка, в её голосе проскользнула лёгкая, почти шутливая строгость.

— Кхм… да, — пробормотал он, будто застигнутый врасплох.

Совсем недавно он чувствовал себя обессиленным и разбитым. Но сейчас, оказавшись в присутствии столь ослепительной женщины, слабость, казалось, испарилась. Красота, харизма и, увы, бурлящие подростковые гормоны сделали своё дело — и весьма эффективно.

3

Диалог у них получился на редкость продуктивный. Даже, пожалуй, выдающийся. Две группы обменивались разноплановой информацией о своих мирах, откровенно делясь как достоинствами, так и пороками своих цивилизаций. Это была подлинная беседа по душам, лишённая притворства и формальностей.

— Хорошо, есть ли ещё вопросы? — поинтересовалась Эльдария, отставив изящную чашку, из которой только что допила чай. — Налей мне, пожалуйста, немного холодного молока — здесь становится откровенно жарковато, — добавила она, протягивая кружку и обмахиваясь ладонью, как веером, с грацией, свойственной аристократке.

Харуки на миг задумался, перебирая в уме темы, которые ещё не были затронуты. Внезапно он вспомнил, как Май применяла нечто, напоминающее магическое исцеление — словно вырванное из видеоигр.

— Кстати, у меня возник ещё один вопрос. Ваша целительница, Май… Она, кажется, использовала что-то похожее на заклинание исцеления. Как это работает?

Такэо обернулся, слегка озадаченно нахмурив брови — видимо, не вполне улавливая суть. Зато Аяка, напротив, мгновенно поняла, к чему он клонит.

— Так вы уже с ней познакомились? — уточнила она с лёгкой улыбкой.

— Да, она была первым человеком, с кем я заговорил после прибытия в этот мир.

— Превосходно, — с воодушевлением произнесла Эльдария, хлопнув в ладоши так, будто услышала долгожданную новость. — Май использует третий тип эфира — исцеление. В нашем мире существует метафизическая сила, называемая эфиром. Это универсальная субстанция, своего рода энергия, наполняющая реальность и позволяющая влиять на неё. Эфир подразделяется на пять категорий. Первая — укрепляющий эфир: он способен усиливать физические объекты, делая их более прочными. Второй тип — аура: она значительно усиливает физические и ментальные показатели индивида. Третий — как вы уже догадались — это эфир исцеления, позволяющий восстанавливать ткани, устранять боль и даже затягивать раны. Четвёртый тип — элементальный, или, если угодно, стихийный эфир, дающий власть над природными феноменами — огнём, водой, ветром и так далее. И, наконец, пятый — бесформенный эфир. Самый загадочный и наименее изученный из всех. Подробности вы узнаете позже — всему своё время.

«Значит, и впрямь магия…» — мысленно удивился Харуки, чувствуя, как у него по спине пробегает лёгкий озноб.

— А когда же это ваше «позже»? — с нетерпением поинтересовался Такэо, едва сдерживая дрожь возбуждения в голосе.

— Посмотрим… — задумчиво протянула Эльдария, бросив взгляд в сторону Гвальтара.

— Ну-у… — протянул он, переводя взгляд с Эльдарии на троицу. — Думаю, вам пока не стоит начинать тренировки.

— Тренировки?!!! — воскликнул Харуки, будто отшатнувшись от самого этого слова. — К-к-какие ещё тренировки?!!!

— Самые обычные, — с невозмутимым спокойствием ответил император. — Вы — наши будущие воины в грядущей войне против демонов.

— Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э!!! — хором закричали трое подростков, и этот крик разнёсся по комнате, как гулкий раскат грома.

— Пожалуй, стоило с этого и начать, — заметила Эльдария, слегка приподняв бровь.

— Наверное, — сдержанно откликнулся Гвальтар.

Они обменялись короткими, почти сочувственными взглядами, после чего вновь перевели взор на трёх подростков, в глазах которых застыл чистый, неподдельный ужас от столь судьбоносного откровения.

4

Прошло ещё несколько дней — и наступило лето. С его первым дыханием для троих друзей началась новая глава — непрерывные тренировки. Три месяца интенсивных, почти аскетичных занятий, за которыми последует поступление в специальное учреждение с многообещающим названием — Программа «Эволюция». Там, в течение двух лет, они пройдут через испытания, формирующие личность, и, возможно, выйдут оттуда уже трансформированными — в чем-то новыми, в чем-то иными. Возможно, даже чужими самим себе.

Каковы могут быть последствия от столь изнуряющей рутины? Они могут быть масштабными, трансцендентальными — а могут быть едва уловимыми, почти микроскопическими. Всё зависит от субстрата — от самого человека.

Харуки, Аяка, Такэо. Трое друзей, спаянных годами, будто бы три несущие колонны одного архитектурного ансамбля. Им предстоит пройти через многое — и, возможно, преодолеть всё.

Кто-то из них стремится вернуться в свой уединённый, ламповый мир — будто домой после долгого путешествия.

Кто-то — в предвкушении нового, неведомого, интуитивно ощущая: движение вперёд — лучшее лекарство от внутренней пустоты.

А кто-то просто мечтает остаться с друзьями. Навсегда. До самой сингулярности. Пока не угаснут звёзды и космос не свернётся в точку. Они останутся друзьями. Не смотря ни на что.

Но даже самые преданные и духовно спаянные друзья не вечны. Наступает момент — и нечто ломается. Нечто рушится.

Кто-то проваливается в бездну — беззвучно, как свет за горизонтом.

Кто-то исчезает без следа — растворяясь во времени, как капля в океане.

И его уже не спасти…

Это пугает. Неизречимо. До дрожи в коленях. До мурашек под кожей.

Терять того, кто стал частью тебя самого — это травма, экзистенциальный удар.

Особенно, когда вас трое — и вы будто бы последние на всём земном шаре.

Вечно рефлексирующий, меланхоличный Харуки, за чьей ироничной улыбкой прячется бездна, может позволить себе смеяться — но только рядом с ними.

Аяка — эфемерная, как лёгкий весенний цветок, но уверенная в своих чувствах и в их нерушимой связи — будто стержень, удерживающий целое небо.

Такэо — жизнелюбивый, солнечный, но удивительно хрупкий внутри. Он — их путеводный свет во мраке. Даже если сам мрак поглотит всё сущное.

Они — как единый, слаженный механизм. Как сложная биомеханическая система, где каждый элемент — критически важен. Убери хотя бы одну шестерёнку — и вся конструкция рухнет. Навсегда.

Но ведь даже самая прочная машина не застрахована от времени. Шестерёнки стираются, масло иссякает, винты начинают скрипеть. И как бы ни старались друзья сохранить этот механизм, однажды придётся понять: ничего не вечно. Ни лета, ни программа «Эволюция», ни даже дружба, если она не питается верой, выбором, борьбой.

Наступают дни, когда тренировки кажутся невыносимыми, и тело сдается раньше духа. Когда дух тоже начинает трещать — тогда остаётся только одно: вспомнить, ради чего всё началось. Ради будущего? Ради мечты? Ради друг друга?

Харуки может потерять свою улыбку, как теряют перо на ветру — внезапно и навсегда. Аяка может понять, что её вера — это тоже хрупкий сосуд, который нужно беречь, иначе он разобьётся от одного неосторожного взгляда. Такэо… даже самый яркий свет гаснет, если его не кормить теплом…

Тринадцать лет дружбы пролетели, как в калейдоскопе — не успели оглянуться, как уже стояли на пороге старшей школы. И скоро — выпуск.

Вскоре каждый из них пойдёт по своему пути — уникальному, возможно отдаляющему их физически, но… связующему духовно.

Пути могут разойтись, но невидимая нить — крепкая, как гравитация между планетами — сохранится.

Однако ничто не вечно. И это знание не должно сеять страх — напротив, оно очищает.

Именно конечность, бренность делает чувства такими яркими, почти сверхреальными.

Сознание утраты придаёт вес каждому взгляду, каждому моменту.

Понимание, что кто-то может исчезнуть — заставляет держаться крепче. Жить глубже. Чувствовать чище.

Вечность — не в количестве прожитых лет, а в интенсивности переживаний.

В вечности одного момента.

В том, как вы смотрите друг на друга, когда мир рушится, но вы всё ещё здесь.

Вместе.