Я слышал странный, но мучительно знакомый голос. Этот тембр, проникая глубоко в сознание, пробуждал в душе нечто первобытное и болезненное. Казалось, он был соткан из печали, что расплывалась в воздухе едва уловимыми волнами. Этот голос был таким душераздирающим, что я невольно ощущал желание подойти ближе и заключить в объятия того, кто так надрывно, так истово и скорбно рыдал.

Помимо голоса, отчётливо прорывались всхлипы, словно разбиваясь о мои барабанные перепонки. Они звучали так звонко и пронзительно, будто сами слёзы стекали вдоль моего сознания.

— …прошу… — Словно эхо, голос обрывался в полутишине. — …не умирай снова…

«Снова?» Мелькнула мысль. «Не умирай? А я разве умирал?»

Моя память была окружена зыбкой пеленой, тягучей, как густой туман. Стоило сделать попытку прикоснуться к воспоминаниям, как эта невидимая завеса вызывала едва уловимое, но мучительное ощущение утраты. Казалось, вот-вот — и я утону в этих зыбких образах, захлебнусь и больше никогда не смогу подняться на поверхность сознания. Я едва улавливал собственные мысли. Должен ли я их слышать?

Я не знаю.

— …этого… не… должно… было… быть…

Голоса звучали у меня в голове прерывисто, теряясь в хаосе ощущений. Один из них принадлежал молодой девушке. Нечто в её интонации и в манере речи подсознательно говорило мне, что она красива и обладает внутренней утончённостью, граничащей с совершенством.

Но почему она так отчаянно плачет? Слёзы, как я смутно помнил, никогда не украшали женщин, особенно тех, кто погружается в горечь отчаяния слишком часто и слишком глубоко.

Я пытался что-то вспомнить, но каждый раз чувствовал, будто мой разум разбивается о невидимую барьерную стену. Это препятствие мешало мне проникнуть глубже, понять то, что могло бы осветить мрак моей амнезии.

И всё же, в этом мрачном хаосе кромешной безысходности мерцало чувство — нечто древнее, словно записанное в генной памяти. Всё, что сейчас происходило, казалось смутно знакомым. Это чувство дежавю было почти болезненным в своей навязчивости.

И вдруг, звуки, доносившиеся сквозь пелену, сменились новым голосом. Он был знакомым, но на этот раз интонации были грубее и хриплее. И всё же они заключали в себе нечто близкое, тёплое и необычайно значимое.

«Это... Лаура?»

Имя всплыло из глубин моего сознания, словно спасательный круг в бушующем море.

Я… знаю её. Да, Лаура — это имя сродни лучу света, который теплом озаряет что-то сокровенное в глубине моей души. Я чувствую её близость, интуитивно знаю, что она мне дорога — неизмеримо и бесконечно.

— Кевин… — произнесённое шёпотом имя словно хрупкое стекло прокатилось по безмолвию.

Кевин.

Так это я?

Кевин Мэнсон…

Лаура…

И я.

Но кто же я на самом деле?

1

Мои веки дрогнули и, наконец, приоткрылись. Взор натолкнулся на до боли знакомый мне потолок. Этот белесый, едва потрескавшийся свод, к которому каждое утро прикованы мои первые осознанные взгляды после пробуждения.

Это была моя комната.

— Как… — Голос сорвался с моих иссушенных, потрескавшихся губ, едва успев выкрикнуть вопрос, который так и остался недосказанным.

Я попытался приподняться, заставить своё тело сбросить липкое, будто пропитанное странным страхом одеяло. Однако любая попытка обрела трагическую тщету. Каждая мышца, каждая связка отказывались повиноваться воле.

Моё тело, некогда подвижное и исполненное жизненной силы, казалось, стало дряблым, а, быть может, полностью инертным. Это была неподвластная мне оболочка. Обессиленная, лишённая своего функционала биологическая система, существующая отдельно от моего разума.

Единственным, что мне удавалось, было слегка пошевелить большим пальцем на руке. Это движение, столь элементарное для здорового человека, сейчас представлялось сродни подвигу. Остальные части тела оставались неподвижными, неподконтрольными. Меня охватила парализация — полный абсолютизм беспомощности.

«Что со мной?» — Пронеслось в голове, как сигнал тревоги. Мой разум рождал череду чёрных, фатальных мыслей, которые крутились, будто зловещие фигуры карусели.

Страх стать таким навечно проник в самую глубь моего сознания. Мой рассудок поглотила бездушная паника, пробуждая в организме парадоксальный физиологический отклик: кожа покрылась липким холодным потом, в котором смешались отчаяние и первобытный ужас.

Я не мог позвать на помощь, ибо голос оставил меня. Казалось, мои голосовые связки выгорели дотла, став пустыми, высушенными жилками. Я не мог ни кричать, ни стонать.

Инстинкт самосохранения, казалось, взял верх над моими аналитическими процессами. Мои действия стали хаотичными: тело дёргалось на постели, совершая хаотичные рывки из стороны в сторону. Я не понимал, зачем и как это происходит. Фактор страха вытеснил рациональность, повергнув меня в состояние неподконтрольного содрогания.

Наконец, беспорядочные движения привели к тому, что я перевалился через край кровати. С глухим грохотом моё беспомощное тело рухнуло на пол. Голова болезненно ударилась об паркет, следом последовали локоть и плечо, но я не почувствовал ни малейшей боли. Мой паралич превратил тело в объект, лишённый сенсорного отклика.

Из пересохшего горла вырывались лишь глухие хрипы — как у старого, обессиленного паровоза. Рот судорожно хватал воздух, легкие старательно вбирали кислород, но сами движения казались неестественными. Моё размытое, отчаянное зрение было приковано к двери.

«Помогите… Где все? Лаура… помоги!»

Эти мысли стремительно пронеслись, словно крик души, и вдруг за дверью послышались едва различимые шаги. Кто-то шёл в мою сторону.

Дверь медленно открылась, впуская тусклый свет, очерчивающий силуэт девушки. Это была она. Лаура. Её фигура показалась мне одновременно знакомой и чужой.

Она увидела меня. Её лицо побледнело, словно в него ударила волна холода.

— О боже… что ты делаешь, Кевин? — Голос её был пронизан тревогой и нежностью, смесью сострадания и ужаса.

Подбежав ко мне, она, напрягаясь всем телом, подняла меня с пола. Её руки, сильные, но дрожащие от сдерживаемых эмоций, аккуратно сжали моё измождённое тело.

Её глаза, обычно сверкающие, словно кристаллы, сейчас потемнели, затянулись пеленой тоски. Лицо было изможденным, со следами бессонных ночей. Тусклые волосы выбивались небрежными прядями, а губы, такие же сухие, как у меня, выглядели потрескавшимися и уставшими.

Я видел, как она едва сдерживает рыдания. Сжав меня крепче, Лаура закрыла глаза, обретя выражение, сродни тому, что называют женской гримасой скорби.

— Прости… — произнесла она едва слышно, словно голос её предал.

Она мягко уложила меня обратно на кровать, словно бесценный, но хрупкий фарфор. Затем взглянула мне в глаза. В них читалось что-то огромное — одновременно жгучее раскаяние и непреодолимая боль.

Не произнеся больше ни слова, Лаура закрыла дверь за собой, оставив меня в кромешной тишине.

Я снова остался наедине с собой. Но теперь я знал: в этом доме, в этом мире я не один. Есть кто-то, кто будет меня охранять, даже в самой крайней точке отчаяния.

Мои веки невольно сомкнулись. Поток непрерывных мыслей обрушился на меня, словно водоворот. Под его тяжестью я быстро погрузился в сон.

Время теряло смысл. Сколько дней или ночей прошло — я не знал.

2

Одинокая повозка безмолвно застыла на запылённой дороге. Точнее, следы её прежней стоянки выдавали недавний рывок, закончившийся нелепо: повозка откатилась к краю дороги, увязла в кустарнике и грубо столкнулась с могучим стволом дерева.

Внутри царила пустота, лишь в полутьме лежал парень. Его поза была странной: неподвижное тело с полуприкрытыми глазами казалось мёртвым, но жизнь ещё тлела. Его губы приоткрылись, будто он пытался сказать что-то незавершённое, одна рука покоилась на лбу, другая безвольно свешивалась наружу, скользнув вдоль изношенных досок повозки.

Одежда была измята и покрыта плотной коркой пыли и грязи, пепельные волосы путались на голове беспорядочными завитками.

На улице царило неукротимое лето: солнце щедро дарило тепло, нежно касалось земли и безвольного тела Ютаки, медленно возвращая его к осознанию.

Тишина висела неподвижным покровом, пока его глаза не вздрогнули и не приоткрылись. Взор блуждал в нерешительности, всё вокруг зыбилось и скручивалось в зыбкие образы. Слёзы щипали покрасневшие глаза, просачиваясь горячими нитями вдоль утомлённой кожи.

Единственное, что тревожило его сознание:

— Где я?

Попытка подняться оказалась пыткой: тело сопротивлялось, дряблые мышцы не слушались, а суставы отзывались ноющей болью. Оказавшись на шатких ногах, он осмотрелся вокруг. Пространство было обманчивым — то ли помещение, то ли открытая территория, наводнённая солнечными лучами. Его взгляд наткнулся на выход, залитый светом, словно зовущий к истине.

С усилием ступая, он выбрался наружу, ноги утонули в мягкой, шершавой траве. Природа раскинулась вокруг: свежесть листвы, испещрённая солнечными пятнами, заполнила всё поле зрения.

Ютака повернулся к источнику своей одурманенной тревоги и, только сейчас разглядев повозку, недоуменно повторил:

— Повозка? — Его голос звучал хрипло, пропитанный усталостью. — Что я тут делаю?

Он глубже погрузился в своё сознание, судорожно перелистывая тёмные страницы памяти. Однако перед ним была лишь непроглядная пустота, как ненаписанная книга.

Словно подернутый дымкой беспамятства, его разум тщетно искал ответы. Тайна затягивала его всё сильнее, превращая каждую мысль в клубок тугого узла, где не было ни начала, ни конца.

Глаза Ютаки привлекло не только зрелище разбитой повозки, впечатавшейся в ствол могучего дуба. Его внимание вскоре привлекли алые следы крови, разбросанные по траве и влажным листьям. Поворачивая голову по следу, он столкнулся с невообразимым ужасом: тело старика, грубо пригвождённое к дереву, казалось вырванным из самого мрака. Остриё стрелы торчало прямо из его черепа, оставляя гротескное зрелище, едва прикрытое густыми кронами леса.

Сцена вызвала приступ отвращения; горечь подступила к горлу, но Ютака усилием воли подавил рвоту, ощущая тяжесть собственной слабости перед подобным зрелищем.

Осторожно ступая, он выбрался из укрытия, из которого только что наблюдал за произошедшим. Картина становилась всё мрачнее: на пыльной дороге лежали ещё два трупа. Все погибшие были мужчинами, их тела обезображены, лица застыл в масках мучительной агонии, свидетельствовавших о том, что смерть пришла к ним не сразу.

Ютаку заинтересовала эта очевидная закономерность: ни одной женщины среди погибших. Это наблюдение обострилось, когда он вновь обратил внимание на повозку. Заглянув внутрь, он обнаружил разбросанные предметы, явно свидетельствовавшие о женском присутствии. Лёгкие ткани белья, изысканные предметы гардероба и аксессуары выдавали ранее принадлежавшую им хозяйку.

Неужели монстры?

Мысль, словно игла, вонзилась в сознание. Одно упоминание повергло его в мрачное раздумье.

Гоблины.

Эти отвратительные создания – квинтэссенция мерзости и низости. Склизкие, уродливые, источающие едва переносимый запах, гоблины были воплощением подлости природы. Их существование становилось худшей эпидемией для деревень: существа охотились на женщин, похищая молодых и красивых, чтобы превратить их в жалких носительниц своего мерзкого потомства.

Для них не существовало граней морали, эти существа были воплощением слепых животных инстинктов – убийство, насилие и унижение были основой их «цивилизации». Обрекая жертв на судьбу, куда хуже смерти, гоблины не оставляли ни малейшего шанса на искупление.

Ютака стоял среди этого ужаса, не зная, как справиться с накатывающим чувством безнадёжности. Судьба девушек, оказавшихся в когтях этих тварей, представлялась ему до дрожи страшной: грязные пещеры, насильственная эксплуатация и боль, длившаяся до самой смерти.

Хотя альтруизм редко становился для него двигателем, Ютака понимал, насколько губительна судьба, выпавшая тем, кого забрали гоблины. Изнасилование – акт величайшего унижения, которое навсегда уродует человеческую душу, превращая страдающих в призраков прошлого. Которое так же проследовало его.

Проблема заключалась в том, что гоблины были мастерами скрытности, их логовища — настоящие лабиринты, продуманные и глубоко замаскированные. Одна лишь мысль об их местонахождении могла заставить лучших охотников отказаться от этой задачи, но нечто внутри Ютаки ощущало ответственность. Слишком много невинных душ уже погибло под этой тёмной тенью.

Ютака был полностью опустошён: у него не было ни оружия, ни снаряжения, ни даже клочка памяти, который объяснил бы, как он оказался здесь, в этой полуразрушенной повозке среди хаоса. Однако, в самой глубине его души горел неугасимый факел. Он знал единственную цель, ради которой продолжал дышать в этом бесчеловечном мире.

Месть.

Она стала его первопричиной, приоритетом среди обломков разума. В этих обжигающих воспоминаниях не было ни логики, ни места для компромиссов. Ютака хотел видеть смерть тех, кто вверг его в этот ад. Врагов, которые жестоко лишили его семьи и превратили их жизнь в цепочку нескончаемых страданий.

«Это была ошибка», – звучали в его голове слова, произнесённые холодным, равнодушным голосом.

— Ошибка? — прошипел он, стиснув зубы так, что челюсть заныла.

Эти моменты глубоко запечатлелись в его сознании, словно рвущие жилы когти. Фрагменты воспоминаний всплывали один за другим: он стоял рядом с родными на пороге роскошного тронного зала, окружённый золотом и тканями, символизировавшими величие королевства. Перед ним стоял король – властный мужчина, чья речь проникала не истиной, а ядом безразличия.

Тогда всё произошло, как в дурном сне. Ютака и его семью, случайно призванных в этот мир, выслушали безликие извинения. Их существование объявили не более чем казуистической ошибкой ритуала, ненужным сбоем механизма. А после — холодный приказ, от которого закипела кровь.

— Вы слишком слабы. Беспомощны. Ничтожны. Это не ваша война. Вам не место в нашем королевстве. Убирайтесь в дальние края, где климат и монстры сделают свою работу.

Ютака вспомнил этот момент с болезненной точностью. Пять лет назад его семью насильно отправили в смертельно холодные земли. Эти края, где снег никогда не таял, где вьюга не замирала, а монстры обитали в каждой тени, не оставляли ни надежды, ни шанса.

Мама, папа, сестра и младший брат. Они исчезли, как тающие снежные хлопья на горячей ладони. Они не выжили. Этих людей сломила жестокая цепь событий, каждая звено которой оборачивалось гибелью.

Ютака прошёл этот путь в одиночестве. Изнурённый голодом, перемежаемым кровопролитными схватками, измученный морозами, на которых обмёрзшие пальцы превращались в бесполезные обрубки. Но он выжил, даже если ценой стала его собственная человечность.

Его ненависть была не простой эмоцией, а чем-то большим — экзистенциальным топливом, определяющим каждое его действие. Монстры, проклинаемый король, его суд и армия, обрекавшие слабых на гибель ради удобства, стали символом того, что нужно уничтожить до последнего атома.

Ютака знал: для слабых здесь нет места, нет даже смерти с достоинством. Но он продолжал жить, силой воли соединяя разломанный дух. Единственное, что заставляло его двигаться вперёд, — искренняя, обжигающая жажда мести.

Размышляя обо всем этом, Ютака почувствовал еле различимый шелест травы, нарушающий первозданную тишину. Его обострённые инстинкты сработали быстрее сознания. Он стремительно обернулся и в последний момент увернулся от стрелы, которая стремительно пронеслась у его виска, лишь слегка зацепив воздух. Резким движением он отступил назад, переходя в защитную стойку, мгновенно начиная сканировать окрестность.

Но опасность была ближе, чем он предполагал. Ещё одна стрела, вынырнув из зелёной чащи, полетела в его сторону. Она была быстрее первой, направленной чётко ему в грудь. Но за миг до удара Ютака рефлекторно поймал её голыми руками. Хладнокровие, выработанное годами выживания в суровых морозных землях, позволило ему рассчитать точный момент перехвата.

Почти без усилий он переломил древко стрелы ближе к наконечнику, как ломают сухую ветвь. Затем, напрягая мышцы руки, метнул её обратно, направив в заросли. Неуловимая тень, скрытая в зелёном пологе леса, издала короткий стон и замолчала.

Ютака чувствовал, что действует словно машина, каждое его движение продумано до автоматизма. Это был результат лет, проведённых в условиях, где малейшая ошибка могла стоить жизни. Но даже его холодный разум иногда уступал эмоциональным вспышкам, подогреваемым ненавистью.

Когда напряжение немного отступило, его взгляд зацепился за отблеск металла. На земле среди травы лежал меч – оружие, видимо, принадлежащее одному из павших. Металлическое лезвие отражало солнечные лучи, словно напоминая о тех временах, когда оно служило своему владельцу. Ютака медленно поднял его, оценил вес и баланс.

— Я позаимствую его, – пробормотал он себе под нос, обращаясь скорее к мёртвому телу, чем к самому себе.

Он не забыл и ножны, спрятанные рядом с телом. Затянув ремень крепче, он зафиксировал меч, ощущая, как оружие дарит хоть небольшую иллюзию защиты. Затем направился в сторону леса, решив проверить, кого он только что подстрелил.

Двигаясь сквозь густые заросли, он освобождал путь, расталкивая ветки. Густой подлесок вонял сыростью и гнилым мхом, усиливая ощущение неизбежной опасности. Спустя несколько минут пробирания сквозь кустарник его глаза встретились с лежащим телом.

— Гоблин, — выдохнул он, склонившись над низкорослым существом. — Разведчик.

В его словах звучало отвращение и презрение. Подсознание мгновенно начало анализировать ситуацию.

Разведчик здесь, значит логово не может быть далеко, – мысленно прикинул он, пристально осматривая мертвого врага.

Ютака оглядел следы на земле. Трупы неподалёку ещё были свежими, слишком свежими для случайной засады. Он невольно запустил череду мыслей:

«Гоблины не успевают охотиться и возвращаться на дальние расстояния за одну ночь. Если бы логово находилось далеко, вероятность встретить разведчика здесь сейчас была бы ничтожно мала. Логично предположить, что оно рядом, возможно, их охотничьи тропы пролегают именно здесь. Девушек ещё можно спасти, если я успею добраться до них. Разведчик исчез — значит, гоблины заподозрят угрозу. Они непременно явятся сюда разобраться, устранив любой фактор угрозы».

Ютака почувствовал нарастающее волнение, но быстро подавил его. Логика подсказывала, что действие нужно выверить до мелочей. Чем больше гоблинов появится, тем легче будет проследить их путь назад.

Он решился ждать.

Сжав рукоять меча, Ютака занял позицию, откуда можно было контролировать всю местность. Он не чувствовал страха. Вместо этого жажда крови, как раскалённое железо, текла в его жилах. Сегодня он вознамерился вырезать всех, кто хоть каким-то образом причастен к этим зверствам. Уничтожить их род до последнего.

3

Прошло около десяти минут, но на горизонте по-прежнему никого не было. Лес застыл в тишине, нарушаемой лишь приглушенным шелестом травы, которую неустанно терзал мягкий, настойчивый ветер.

Ютака затаился на массивной ветке старого дерева, словно статуя, хранящая вековую тайну, и терпеливо ждал.

«Идут…» — подумал он, уловив почти неслышный, обрывочный ритм чужих шагов.

Его цель была не убийство. Ему надлежало лишь следовать за ними, найти укромное логово, где, словно язва, затаилось их племя, и уничтожить эту гнилую опухоль.

Боковым зрением он заметил, как сквозь густую сеть деревьев мелькнула тень — быстрая, эфемерная, едва различимая на фоне лесного полумрака. Это были они.

Гоблины.

По расчетам Ютаки, если они достигли этого места за десять минут, то их убежище должно находиться где-то в пределах четырехсот метров от главной дороги.

Гоблины всегда отличались своей мобильностью. Их маленькие, жилистые ноги передвигались с почти полной бесшумностью, а способность сливаться с пейзажем делала их смертельно опасными даже для опытных охотников. Эти создания были рождены, чтобы выживать в условиях тотальной скрытности и вечной охоты.

Закончив обыск местности и не обнаружив потенциальной опасности, разведчики начали отступать обратно к своему логову, не подозревая, что в тени их молчаливой поступи затаился безжалостный наблюдатель.

Ютака последовал за ними. Его шаги звучали еще тише, чем топот мелких ножек. Он превращался в идеальный хищный механизм, который лес принимал, словно своего.

Гоблины редко ограничивались простой пещерой для убежища. Зачастую их гнезда скрывались под землей, в заброшенных строениях или даже в скрытных поселениях, тщательно замаскированных среди густых крон и чащи леса. Еще хуже, когда среди них попадались «мыслящие» — те, чья когнитивная эволюция наделяла их зачатками стратегии и тактического мышления.

Этих сущностей было немного, но каждый такой гоблин представлял серьезную угрозу, так как их улучшенная физиология дополнялась умением командовать и, что страшнее, понимать врага.

Разведчики — отдельная каста гоблинов. Они являлись примером филигранного биологического развития этого вида: более умные, ловкие, обладающие особой чувствительностью к угрозам.

Ютака, скользя среди деревьев, ловко перепрыгивал с ветки на ветку. Его движения были отточены до предела, напоминая скорее хищного зверя или теневого воина древних легенд. Сверхъестественные способности, освоенные годами тренировок, делали это возможным.

Эфир — главная движущая сила этого мира — подчинялся его воле. Этот универсальный источник энергии, упоминавшийся в древних манускриптах, позволял не просто усиливать тело, но и манипулировать пространством, материей и даже собственной духовной сущностью.

Его способность формовать эфир достигла такой степени, что ограничений казалось не существовало. Ментальный интерфейс Ютаки с энергией был абсолютен: от создания эфемерных конструкций до превращения эфира в разрушительную волну.

Его таланты, подкрепленные владением всеми пятью первоэлементами — земли, воды, огня, воздуха и света, а также сильной внутренней дисциплиной, позволяли ему выделяться даже среди элиты. Обладая феноменальной способности к исцелению, благодаря третьему типу, закаленным духом и телом, он являл собой не только редкий образец эволюции, но и одновременно напоминание о том, на что способен человек, готовый превзойти собственные границы.

Он двигался вперед, беззвучный, хищный, сосредоточенный. Гоблины даже не подозревали, что станут лишь нитями, ведущими к разгадке большей тайны.

Гоблины, сбросив свой стремительный темп, остановились перед загадочным строением, чье уродливое очертание словно вырастало из самого ландшафта. Вход вел вниз, в недра земли. Это напоминало заброшенную военную базу или древнее подземное укрытие, давным-давно поглощенное лесом. Здесь они нашли свое убежище.

Ютака напряг зрение, окутывая глаза эфирной оболочкой. Сияние мистического света обволокло его зрачки, придавая им сверхъестественное мерцание. Однако его способности, позволявшие проникать сквозь толщу материала и улавливать вибрации эфира, оказались бессильны. Нечто мощное блокировало его восприятие.

— Шаман, — произнес он едва слышно, с легким оттенком раздражения.

Шаманы среди гоблинов являлись редчайшей ступенью их эволюции. Эти создания обладали способностью к высокоуровневой манипуляции эфиром, умением возводить барьеры и создавать иллюзии. С их помощью базы могли оставаться невидимыми даже для самых проницательных глаз и эфировых сенсоров, подчиненных лишь строгой ментальной дисциплине. Это явно усложняло ситуацию.

Когда последние гоблины скрылись за массивными дверями, Ютака начал продвигаться следом.

Единственный вход охраняли двое. Гоблины-стражи держали позиции, блестя своими тупыми, но опасно внимательными глазами. Однако это была лишь тривиальная помеха для Ютаки.

Он поднял руки, изображая в воздухе идеальный изгиб, как будто тянет невидимую тетиву лука. Через мгновение пространство вокруг него вспыхнуло, и его ладони окутались ярчайшим сиянием эфира, трансформировавшимся в архаический лук света.

Оружие, созданное его ментальным фокусом, было вовсе не тем, что стреляло привычными стрелами света, подобно снарядам Хроноса. Этот концентрированный пучок лазерного излучения был создан, чтобы уничтожать, аннигилируя препятствия на молекулярном уровне. Один миг — и голова ближайшего гоблина была испепелена. Второй не успел даже моргнуть, прежде чем тоже пал жертвой ювелирно точного выстрела.

Ютака молча спустился с дерева и медленно направился ко входу. Он осторожно открыл массивные двери, распахнув их без единого скрипа, и ступил внутрь.

Темнота встретила его кромешной глухотой. Влажные стены испускали холод, сырость проникала в каждую пору воздуха, наполняя его тошнотворным запахом разлагающегося металла.

Он двигался вперед по коридору, выложенному грубо обработанным камнем и булыжником, прислушиваясь к каждому звуку. Однако путь оставался пустынным, гоблины словно растворились в тени.

Чем дальше он углублялся, тем насыщеннее становился зловонный дух. Металлический привкус сырости смешивался с удушающей эссенцией, напоминавшей запах концентрированной хлорки, и кисловато-прелыми нотами, будто источник гнили таился где-то поблизости.

По его расчетам, стандартное логово гоблинов могло вместить от двух десятков до пятидесяти особей. Но не раз встречались колонии, где численность переваливала за сотню.

Наконец коридор разветвлялся, обнажая развилку. Ютака осторожно выглянул из-за угла. Бродящий гоблин, казалось, бесцельно изучал обстановку. Но, если Ютака принялся за зачистку, каждый из этих тварей был обречен.

Подняв небольшой камешек, он метнул его вперед. Камень, упав, породил резонирующее эхо. Гоблин сразу насторожился и направился к источнику звука. Когда он приблизился, Ютака молниеносным движением обрушился на него. Взмах — и клинок разорвал врага на части. Гоблин даже не успел издать звука.

— Третий, — сухо отметил Ютака, вытирая лезвие.

Он не задержался ни на мгновение и пошел дальше, скрываясь в глубине заброшенного лабиринта.

Чем глубже Ютака погружался в это лабиринтоподобное строение, тем больше тварей становилось на его пути. Каждого гоблина он лишал жизни, используя разнообразие способов, подчиняя их кончину своему настроению: быстрое, бесчувственное прощание или мучительная, изобретательная казнь. Его меч, окровавленный до основания, источал зловонный запах гнилостной жидкости — эта кровь была странной смесью зеленоватого и буро-красного оттенков, идеальным воплощением нечисти.

— Девять, — холодно прошептал он, останавливаясь, чтобы стряхнуть капли с клинка.

Запах смерти и сырости, наполняющий воздух, начал смешиваться с чем-то новым. Уши Ютаки уловили отчетливые звуки, ритмичные, проникающие до глубины сознания. Это были женские стоны — мучительные, исполненные боли и отчаяния.

Прямолинейность звуков дала ему направление. Его интуиция подстегнула решительность, словно невидимая сила вновь манила его к очередному испытанию, от которого другие могли бы отказаться.

С каждым его шагом стоны становились громче, сильнее, насыщеннее эмоциями. Но странным образом гоблинов по мере продвижения становилось всё меньше. Наконец, тьма подземного прохода слегка рассеялась, и его зоркие глаза заметили группу существ. Они переговаривались, хихикали своим скрипучим голосом, излучая мерзкое веселье, что усиливало гнетущую атмосферу.

Ютака, не тратя ни секунды, призвал свои эфирные способности: два выстрела света пронзили тьму, обратив парочку гоблинов в безжизненные, покрытые дымкой тела. Те рухнули на пол, не успев понять, что произошло.

За ними, около массивных дверей, стояли еще два стража. На первый взгляд, эти двери выглядели основательными, обитые металлическими полосами и запечатанные на замок, который, казалось, мог выдержать даже мощный удар. Однако Ютаку это совершенно не беспокоило. Именно за ними скрывались источники криков, терзающих пространство.

Оглядев конструкцию, Ютака отметил, что подземная структура, несмотря на ее грязь и убогость, имела несвойственную ей продуманную архитектуру. Высокие потолки, вырубленные в камне, извилистые туннели, ведущие к неизвестным целям, — все это было частью масштабного комплекса. Возможно, база использовалась задолго до прихода сюда гоблинов.

Сосредоточившись, он задействовал второй уровень манипуляции эфиром, одевая своё тело в мощную защитно-усилительную ауру. Теперь его мышцы, суставы, связки — каждая частица тела действовала на пределе физической оптимизации, усиливая его потенциальную мощь.

Один мощный удар — и дверь, массивная и казавшаяся неприступной, рассыпалась в щепки под его ногой, увлекая за собой клубы пыли. Легкий взмах рукой — и порыв эфирового ветра рассеял эту мутную завесу, обнажив картину, достойную самых ужасных кошмаров.

Перед ним открылся огромный зал, который, судя по ритуальной символике и разбитым архитектурным элементам, изначально задумывался как храм. Однако алтарь, некогда исполнявший свою сакральную функцию, был разрушен; вокруг него располагались массивные студии, часть из которых зияла проломами, а оставшиеся удерживали на себе облупившиеся барельефы древних символов. Все пространство храма было захвачено гоблинами.

Их было не меньше двадцати. Желтоватые, кроваво налитые глаза уставились на Ютаку, мгновенно выделяя его как угрозу. Среди гоблинов слышался хриплый смех, но тот медленно затих, когда они осознали, кто вошел.

На алтаре и около него находились пять женщин, их тела, изуродованные синяками и ссадинами, говорили об их страданиях. Три из них лежали на осколках разрушенного алтаря, их застывшие лица выражали лишь подавленный ужас. Еще двое были распяты на импровизированных крестах, безвольные, почти безжизненные. Их слабые, жалобные крики и мольбы о помощи с каждым мгновением затихали, поглощенные отчаянием.

Гоблины совершали отвратительный акт насилия прямо на глазах Ютаки. Их неприкрытая безнравственность переполнила его душу. Челюсти Ютаки сжались, в глазах разгорелся холодный, всепоглощающий гнев. Каждая эмоция — ненависть, отвращение, ярость — сплавились в один мощный заряд.

Его тело застыло на секунду, словно глыба сконцентрированной энергии, готовая обрушиться на гоблинов, превращая их в прах.

Гоблины, не сговариваясь, устремились всей толпой к Ютаке, подчиняясь животному рефлексу атаковать врага. Однако их натиск оказался бесполезным — всего за мгновение Ютака исчез из их поля зрения, словно растаял в воздухе, и мгновенно переместился на возвышение, где лежали изломанные души тех самых пленниц.

Внимание воина было приковано к их изуродованным, покореженным судьбой телам. Эти женщины потеряли не только физическую целостность, но и что-то неизмеримо более ценное — внутренний стержень, душу, способность чувствовать себя человеком.

«Сколько же пыток они перенесли здесь?..» — эта мысль глубоко резонировала в его сознании. Не оборачиваясь, Ютака ощутил присутствие гоблина, который пытался нанести коварный удар сзади.

Едва слышимый шепот со стороны Ютаки заставил воздух вокруг гоблина напрячься до предела. В следующую секунду его голова лопнула, как перезревший плод. Это был результат использования эфировых звуковых волн, которые Ютака умел направлять с хирургической точностью, концентрируя их в минимальной точке пространства.

Повернувшись к оставшимся монстрам, Ютака посмотрел на них взглядом, который был пронизан холодной решимостью и беспощадностью.

— Вы умрёте... — его голос был тихим, словно предвестником бури. — Все до единого!

Звук его слов трансформировался в волновой удар, унесший жизни десятков гоблинов, буквально расколотив их внутренности. Те, кто сумел выжить, еле держались на ногах, но Ютака не оставил им шансов.

Вытащив меч из ножен, он принялся методично кромсать их тела с ужасающей скоростью и силой. Каждый удар был точным, каждая смерть — неизбежной. Лезвие его меча отрубало конечности, вспарывало торсы и оставляло за собой кровавую бойню, что больше походила на творение не войны, а казни.

Спустя несколько минут шум прекратился. Ютака стоял один среди горы мертвых тел. Его руки и лицо были измазаны их вязкой кровью, меч, сверкающий в полумраке, издавал тихий скрежет, когда он убирал его обратно в ножны.

— Фух... — облегчённо выдохнул он, мысленно убедившись, что гоблины уничтожены.

Но его покой длился недолго. Позади почувствовалось знакомое сгущение эфирных потоков. Когда он обернулся, перед ним предстал тот, кого он надеялся не встретить: шаман гоблинов.

Это был настоящий архетип звериной мерзости, окутанный тёмным балахоном, который, казалось, пропитывал все вокруг густой зловещей энергией. Его скрюченные пальцы сжимали ритуальный посох с чёрным кристаллом в его центре.

Однако не это остановило Ютаку. Шаман стоял, вцепившись грязными когтями в одну из девушек. Его лапы отвратительно ощупывали её оголённую грудь, а из его горла вырывался шипящий, наслаждающийся смех. Девушка, чья внешность говорила о юном возрасте, не издавала ни звука, кроме дрожи ужаса.

Языком он проводил по её щекам, превращая момент в пародию на мерзкий фарс.

Ютака стиснул зубы. Это было слишком. Сложно найти слова, чтобы выразить ту бурю эмоций, что поднималась в его душе.

Шаман, издевательски улыбаясь, резко взмахнул посохом, направляя чёрное заклинание в Ютаку. Тот инстинктивно попытался защититься, но магическая волна, насыщенная плотной эфирной субстанцией, поглотила его. Боль от темной энергии скрутила его тело, заставляя Ютаку встать на колени.

Однако эта ситуация, парадоксально, дала ему преимущество. Рука Ютаки начала медленно формировать световой кинжал — маленькую смертоносную конструкцию из эфира. Но когда он был готов к нападению, истерический крик девушки заставил его замереть.

Шаман начал разрывать её плоть своими когтями. Глаза девушки были полны ужаса, тело содрогалось в предсмертных конвульсиях.

Гнев Ютаки достиг апогея. Он вложил всё своё эфирное искусство в кинжал света и метнул его с такой скоростью, что шаман не успел среагировать. Световой кинжал с хрустальным звуком рассёк воздух, мгновенно поразив голову гоблина. Его дряблое тело повалилось, а посох рассыпался в пыль.

Ютака бросился к падающей девушке, подхватил её и начал исцелять видимые раны исцелением. Однако сердце его сжималось от осознания, что ни одна из этих девушек уже не сможет вернуть своё прошлое.

Ютака завершил лечение всех пострадавших, применив эфирные техники для устранения физических повреждений, и раздал им простые накидки, которые он смог найти здесь. Голые, измождённые женщины теперь имели хотя бы минимальную защиту от жестокой реальности вокруг.

Пока он завершал подготовку к возвращению, его взгляд мрачно пробегал по залу. Тридцать три убитых существа, включая шамана. Это число говорило о серьёзности угрозы, ведь такая плотность гоблинов указывала на их организованность.

Внезапно тишину нарушил странный звук, раздавшийся из глубин зала — нечто среднее между плачем и визгом. Ютака насторожился, его взгляд мгновенно стал внимательным.

Откинув тяжёлую ткань, завешивающую вход в отдельную секцию, он наткнулся на троих детёнышей гоблинов. Маленькие, крошечные существа выглядели жалкими, но это ощущение тут же сменилось отвращением и яростью.

Перед Ютакой замаячил непростой моральный выбор. Глядя на эти создания, он ясно видел их будущее — жестокие насильники, хладнокровные убийцы, чьё существование станет источником страданий для других.

Он медленно обнажил меч, готовясь покончить с их жизнями. Но прежде, чем он успел сделать первый шаг, его прервал тихий, хрипловатый голос:

— Вы убьёте их...

Ютака обернулся и увидел, что это говорила одна из девушек — та самая, что была пленницей шамана. Её голос, ещё слабый и дрожащий, нёс в себе непреклонность.

— Да, — твёрдо произнёс он, не отводя глаз от монстров.

Она сделала паузу, а затем произнесла слова, которые даже он не ожидал услышать:

— Тогда… можно это сделаю я.

Его брови непроизвольно нахмурились. Это просьба застала его врасплох.

— Ты уверена? — спросил он холодным, но в то же время проверяющим тоном.

— Да. — её голос прозвучал угрюмо, без проблесков сомнений.

Ютака, будучи воином, научившимся ценить право каждого на месть, протянул ей свой меч. Он не мог отказать в этом праве, понимая, что месть иногда становится единственной путеводной звездой для сломленной души.

Её слабые, ещё дрожащие руки едва смогли удержать вес оружия, но её шаги были тверды. Она подошла к детёнышам, и, ни секунды не медля, начала жестокую расправу.

Звуки писка, визжащего крика смешивались с приглушёнными ударами стали по плоти. Она методично наносила удары, пока кровь не залила её одежду. Казалось, она больше не видела перед собой детёнышей — лишь воплощение своей боли и ненависти.

— Вы… порождённые мною монстры… — проговорила она сквозь слёзы, завершив свою тёмную работу.

Убив последнего из них, она рухнула на колени, тяжело дыша, обессилевшая как физически, так и духовно. Руки всё ещё крепко сжимали рукоять меча, его лезвие трепетало от ряби её дрожащих пальцев.

— Я… они… держали меня здесь больше десяти месяцев… я ненавижу себя… — её голос срывался, становясь всё более шёпотом.

И прежде чем Ютака смог хоть что-то сказать или даже приблизиться, она направила клинок себе в горло и одним чётким движением проткнула себя насквозь.

Кровь моментально залила её бледное, измождённое лицо, а глаза остекленели, став неподвижными. Она падала медленно, почти беззвучно, унеся с собой весь груз своей боли, ненависти и искупления.

Ютака стоял в шоке. Несмотря на его опыт и виденное прежде, эта сцена заставила его ещё сильнее задуматься о том, что монстрами становятся не только существа вроде гоблинов, но и мир, что создаёт такие ситуации.

Он закрыл её безжизненное тело накидкой и вздохнул глубоко, позволив себе короткую передышку. В этой истории не осталось победителей, только уничтоженные судьбы и рассыпанные фрагменты человеческой сущности.

4

Ютака увёл из плена оставшихся девушек, обретая с ними долгожданную свободу. Однако он понятия не имел, что делать дальше.

Вокруг раскинулся бескрайний лес, деревни или даже намёка на человеческое поселение поблизости не было. Путь до ближайшего жилища мог занять сотни километров, и перспектива такого перехода казалась практически невыполнимой. Девушки и так находились на грани истощения — их тела, иссушенные страданием и болью, еле держали их на ногах.

Солнце медленно сползало к горизонту, окрашивая небо в ало-золотистые тона и уступая своё место новой хозяйке — луне, чьё тусклое свечение только начинало проявляться сквозь тёмную вуаль наступающей ночи.

— Что с нами теперь будет? — раздался неуверенный голос одной из девушек, прерывая тишину.

— Я… не знаю, — ответил Ютака с заметной нервозностью, которая проскользнула в его голосе.

— Но вы ведь не оставите нас? — Её слова прозвучали как мольба, пробившаяся сквозь страх.

— Прошу, не уходите! — Подхватили ещё двое, их голоса дрожали. Они заговорили почти хором, будто боясь потерять единственную опору. Только четвёртая девушка молчала, стоя в отдалении. Её фигура казалась особенно хрупкой на фоне длинных теней деревьев. Лицо её застыло в угрюмом выражении, словно душу поразила незаживающая рана.

Ютака невольно задержал взгляд на этой незнакомке. Вопросы теснились в его сознании, но задавать их он не хотел. Что толку в том, чтобы раскрывать чьи-то мучения, когда каждый из них только что сбежал из ада, каким был плен гоблинов?

Повернувшись, Ютака взглянул на закат, чей едва заметный мерцающий свет казался вечным и мгновенным одновременно. Миг красоты в мире, полным жестокости.

Его отвлекло лёгкое касание руки. Повернувшись, он увидел ту самую отстранённую девушку, которая, наконец, нарушила своё молчание. Её голос был тих, почти шепчущий.

— Скажите… та девушка… которая вошла в ту комнату… она умерла? — Её вопрос был столь прям, что Ютака мгновенно застыл.

Спустя мгновение, набрав в грудь воздух, он ответил резко, без тени колебания:

— Да.

Услышав это, девушка покрылась слезами, будто смывая с себя груз безысходности. Глубокий вдох, короткий всхлип — и спустя мгновение она тихо проговорила:

— Она… она была моей младшей сестрой… — голос дрожал, слова растворялись в сотрясающих её плачах. — Я… я не смогла защитить её. Она погибла, потому что я… я…

Ютака почувствовал, как её рука крепче вцепилась в его предплечье. Внутри него вскипало что-то тёмное, неизвестное. Это была смесь ярости, боли, жалости и какой-то остро ощутимой вины. Вина за то, что он не смог спасти её сестру, не успел вмешаться, когда ещё был шанс. Всё закончено.

Девушка начала терять равновесие, но Ютака подхватил её. Её обессиленное тело почти рухнуло в его объятия. Он обнял её, одновременно прижимая к себе её голову и поддерживая за спину. Девушка уткнулась в его грудь, продолжая всхлипывать, а он шептал:

— Прости… Прости за то, что я не смог помочь твоей сестре.

Она обмякла в его руках, словно всё её страдание воплощалось в неутолимом плаче. Ютака только крепче прижал её к себе, безмолвно борясь с собственной бурей внутри.

Ночь захватила лес быстро, словно затянула его своим мрачным саваном. Темнота была полной, непроницаемой, но оставалась тёплой и молчаливой, словно сама природа хотела дать этой маленькой группе людей время для тихого исцеления. Впрочем, для тех, чьи души были изломаны, время могло растянуться в вечность.

5

Ютака и трое девушек осторожно продирались сквозь густые заросли кустов и переплетение древесных ветвей. Его память услужливо сохранила дорогу к разрушенной повозке, что осталась на том месте, где он очнулся незадолго до того, как спас девушек.

Решение вернуться к повозке казалось Ютаке наиболее рациональным. Это место могло стать их укрытием на ночь, а среди обломков, возможно, ещё удастся найти припасы — пищу или хотя бы воду.

Десять минут пути, наполненные шорохом листьев и скрипом веток, остались позади, и они уже почти достигли цели. Ещё минуту вперёд — и перед ними открылась смутно различимая линия главной дороги, рядом с которой всё ещё покоилась полуразрушенная повозка, накренившаяся о массивное дерево.

На спине Ютаки безмятежно спала девушка, чья младшая сестра трагически погибла. Она сама попросила нести её, прежде чем молча провалилась в глубокий сон. Её лицо, расслабленное в дреме, всё же выдавало следы невыносимой боли — её утрата была, вероятно, тяжелей всех.

Войдя в повозку, они осмотрели её мрачное нутро. Вещи, разбросанные в хаотичном беспорядке, напоминали о недавних событиях. Среди этого хаоса удалось заметить несколько сумок, которые, к удивлению, оставались нераспечатанными. Была надежда, что внутри может оказаться что-то ценное.

Ютака аккуратно уложил спящую девушку на пол, поскольку ничего лучшего для её отдыха не нашлось. После этого он взял одну из сумок и начал её обыскивать, стараясь действовать максимально деликатно. Остальные последовали его примеру, стремясь хоть немного разгрузить его заботы.

— Здесь есть немного молока... и ещё хлеб, — неожиданно произнесла одна из девушек, доставая найденное. Её голос звучал сдержанно, словно она боялась вспугнуть хрупкое равновесие их ситуации.

Ютака молча кивнул, принимая эту новость. В других сумках, к сожалению, ничего полезного не нашлось. Эта странная нехватка припасов была тревожной, но, возможно, закономерной: путешественники, как правило, берут только самое необходимое. Или же повозка давно стала добычей мародёров.

Теперь им предстояло решить, как разделить два черствых куска хлеба и половину бутылки кислого молока на пятерых... или, возможно, на четверых.

— Я откажусь. Ешьте сами, но оставьте что-то для неё, — тихо, но твёрдо сказал Ютака, взглянув на спящую девушку.

Девушки кивнули почти синхронно и начали трапезу, стараясь есть как можно медленнее. Хлеб оказался твёрдым, как высушенный камень, а молоко — едва не скисшим. Но, несмотря на это, одна из девушек внезапно расплакалась, едва откусив первый кусок. Слёзы текли по её щекам, и трудно было понять, что именно вызвало такую реакцию — облегчение, благодарность или что-то более глубокое и необъяснимое.

— С-спасибо тебе... — произнесла она сквозь слёзы. — Я... совсем забыла отблагодарить за всё, что ты для нас сделал...

— Да, и я тоже. Спасибо за спасение, — добавила другая, её голос дрожал от эмоций.

— Огромное тебе спасибо, — едва слышно произнесла третья.

Ютака лишь кивнул, принимая их слова с молчаливой сдержанностью. Ему не нужны были благодарности — он делал всё, что мог, чтобы спасти их и дать шанс выжить.

Три девушки, поблагодарив Ютаку за избавление из чудовищного плена, продолжали делиться воспоминаниями, которые звучали словно отголоски кошмара. Одна из них, сдавленно прикрывая рот дрожащими руками, заговорила:

— Там… нас заставляли есть... нет, даже не пищу, а какую-то отвратительную субстанцию. Это был настоящий навоз — несъедобный, зловонный, аморфный. Каждый раз, когда вспоминаю это, меня охватывает приступ тошноты... Но это была лишь малая часть ада. Каждый день, божий день, они... они издевались над нашими телами, превращая нас в живые орудия своих извращений. За один месяц... я почти потеряла рассудок.

Её голос дрожал, а глаза наполнились ужасом, словно эти воспоминания всё ещё держали её в своих когтях.

Вторая девушка осторожно подала голос:

— Я пробыла там меньше всех, но даже за это время... — Она не смогла договорить, её взгляд потускнел, а губы задрожали.

Ютака слушал их, погружённый в свои мысли. Однако его внимание привлекла одна деталь, и он задал вопрос, который давно крутился у него в голове:

— Вы никогда не ездили на этой повозке?

Все трое отрицательно покачали головами.

— Нет, я впервые вижу её, — ответила одна из них.

— Я тоже.

Третья девушка лишь молча кивнула, подтверждая слова подруг.

«Странно... — думал Ютака, нахмурившись. — Если никто из них не был связан с этой повозкой, откуда здесь женская одежда? Неужели я что-то упустил, пока вывозил их из логова? Возможно, кто-то остался там…»

Его взгляд скользнул на спящую девушку.

«Может быть, это она ехала на этой повозке? Но тогда почему она не узнала меня? Вроде бы я тоже был внутри…»

Вопросы скапливались в голове, как обрывки размытого сна, не складываясь в единое целое. Ютака понимал, что ответы, возможно, появятся лишь тогда, когда девушка пробудится.

Пока же ночь шла своим чередом. Девушки ели, тихо обмениваясь словами, а Ютака сидел, облокотившись на стену повозки, и предавался своим мыслям.

— Как тебя зовут? — спросила одна из них, обратив на него пристальный взгляд.

— Называйте меня Хаякава, — ответил он безразличным тоном, решив скрыть своё настоящее имя. Возможно, это было связано с недостатком доверия. А может, и с чем-то иным, более личным.

— Приятно познакомиться, Хаякава. Меня зовут Ева, — произнесла девушка.

Следом представились и остальные:

— Зельда. Приятно познакомиться.

— А я Циния. Тоже рада.

После этого все трое слегка склонили головы в знак уважения, и Ютака отметил, что, вероятно, это был порыв вежливости, не более.

Ева, высокая и статная, обладала фиолетовыми волосами средней длины. Зельда, напротив, была самой миниатюрной из них; её короткие волосы, окрашенные в насыщенный бордово-красный цвет, обрамляли лицо, словно осколки заката. Циния же уступала Еве в росте совсем немного. Её коричневые волосы с длинной челкой спадали до лба, а сама густая шевелюра тянулась почти до копчика.

Однако их внешний вид выдавал испытания, через которые они прошли: растрёпанные волосы, измождённые лица, грязная, словно прозрачная кожа, уставшие, стертые руки и ноги. Они напоминали призраков, вырвавшихся из заброшенного замка, но всё ещё не нашедших покоя.

Девушки заговорились, и вскоре между ними установилась особая связь — они стали подругами по несчастью, связанными общей болью.

Ютака же продолжал молча ждать рассвета, строя планы на следующий день. Ему нужно было как можно быстрее отправиться в путь и достичь города Смины. Там его ждала судьба или, быть может, очередное испытание, которое необходимо преодолеть, чтобы его душа наконец обрела покой.

6

Прошло несколько дней с момента, как я очнулся. Точнее, два дня, как я смог подняться с кровати, не обременяя заботой Лауру и не тревожа её, как в первые моменты.

Моё тело было измождено до крайности. Каждое движение давалось с невыразимым трудом, словно мышцы превратились в бесполезные канаты. Даже простой жест — сжать кулак — стал для меня невыполнимой задачей. Постоянная сонливость овладевала мной, словно вязкая мгла, и это был не единственный недуг.

Мои ноги… я их не чувствовал.

Будто они полностью атрофировались. Никакой связи, никакой реакции. Эта странная немота пугала меня до глубины души.

Я поделился этим с Лаурой, и она незамедлительно вызвала Джона. Его репутация в области медицины была непререкаемой. Ему можно было довериться, хотя волнение всё равно тяготило меня.

— Нервная система в нижних конечностях повреждена, — вынес Джон свой вердикт, осторожно исследуя мои ноги. Его пальцы, словно инструменты хирурга, касались кожи, тыкали в разные точки, проверяя рефлексы. — Твои ноги утратили связь с центральной нервной системой. Это функциональный паралич.

Его слова звучали, как приговор, но он быстро продолжил:

— Реабилитация обязательна. Я могу инициировать процесс восстановления, применяя эфирный стимул, чтобы заставить твои нервы возобновить работу. Однако дальнейший прогресс будет зависеть только от тебя. Нужно терпение и адаптация.

— Ты согласен, Кевин? — осторожно спросила Лаура, её голос был пропитан тревогой.

— А что ты будешь делать? — обратился я к Джону, всё ещё пытаясь понять масштабы предстоящего.

— Я проведу процедуру глубокого нейро-мышечного стимулятора, — спокойно объяснил он, показывая два пальца. — Пропущу поток эфира через мышечные ткани, вводя его непосредственно в нервные волокна. Для этого мне придётся вручную воздействовать на мышцы, вводя пальцы глубоко под кожу.

Мои глаза невольно расширились от удивления.

— Но… я же не чувствую своих ног, даже при прикосновении.

— Именно поэтому это будет болезненно. Чтобы восстановить связь, я должен вызвать нервный шок. Твои нервы будут буквально «просыпаться» в агонии, восстанавливая функциональную цепь.

Я сглотнул.

Мой разум сопротивлялся, паника нарастала. Что, если это не сработает? Что, если я останусь инвалидом? Но перспектива вечной неподвижности ужасала больше, чем любая боль. Я слишком много пережил, чтобы сдаться сейчас. В свои четырнадцать я не мог позволить себе стать беспомощным.

Стиснув зубы, я выдохнул:

— Я согласен.

— Хорошо. Главное — не бойся. Я сделаю всё, чтобы ты снова встал на ноги. Доверься мне, — произнёс Джон. Его слова звучали сдержанно, но тепло, как обещание, в которое хотелось верить.

Однако дальнейшие действия разрушили это кажущееся спокойствие.

Едва он начал процедуру, боль обрушилась на меня волной. Казалось, что мои нервы горят, мышцы судорожно сжимаются, а разум погружается в беспросветный хаос.

Дом наполнился моими криками — гортанными, рвущими воздух воплями, которые эхом разлетались по стенам. Казалось, что время остановилось.

Прошло двадцать минут. Двадцать мучительных, бесконечных минут. И затем всё стихло.