Поел, ему руку осмотрели потом и отправили спать.

Утром начался дождь.

Кап-кап.

Кап-кап.

Бил по крыше, по дороге пыльной из белого камня бил, в окно стучался тихо. Небо было серое, как сталь. Загремело где-то вдалеке, громко. Дождь сильней полил, застучал по земле холодным маршем, листья под его напором сминались, тушились лампы, разбегались от него те, кто рано вставал или поздно приходил домой.

Повис туман на широких улицах, белесый, как молоко, такой же, как и над морем зелёным. В жёлтое грязное месиво превратились дороги из Карфагена, и никто по таким ездить не будет, сколько лошадей в повозку такую ни запрягай.

Однако стоял развозчик хлеба под стойлом в дурацкой шляпе и посматривал на свою пятнистую лошадку. Ей-то без разницы, топать сколько придётся по этим мокрым улицам, а он старый уже, заболеет, вот и стоял, ждал, пока кончится дождь.

Сено сыреть начало, вонять, и мужчина поморщился. Высохнет, надеется, не сгниет. А дождь все лил и лил, грязная вода лилась с журчанием по канавам, пузырилась, спотыкалась о камешки, растворяла кучи из грязи и продолжала рваться вперёд, прихватывая за собой сухую траву и листья.

Долго он стоял или не очень, но присел потом на короб деревянный: ноги заболели. Лошадь фыркала изредка, махала красивым хвостом, перебирала ногами, пила дождевую воду и смотрела на хозяина умными черными глазами.

У неё морда была добрая и гладкая, светло-коричневые пятна расплывались по розовому носу, а длинная шея блестела. Старик в сумку свою полез и яблоко достал, укусил сам сначала, а потом лошади отдал, как увидел только, как она потянулась к нему своей смешной мордой. Лошадь захрустела довольно, но у него с собой ничего больше не было.

— Какая ты, — сказал мужчина и хлопнул легонько лошадь по круглому боку. — У меня ничего больше нет, красавица, — и уставился на город.

Дождь кончался, туман стал ещё гуще, до дрожи пробирал его холодный шепот, но старик и не такое видал, так что залез на лошадь и поехал к воротам.

У Стаха было лицо пустое, когда он в окно смотрел; все так же моросил дождь. Скоро должны были покормить, а пока он, голодный, ссутулился у холодного подоконника, наблюдая за черным клочком моря, раскинувшимся где-то вдалеке.

После тех двух никто не умер, и последние несколько дней орк был холодный, спал да ел, Ангора, правда, приходила иногда, и все. Но больше всего он у окна высматривал гонца.

***

Потом днём солнце выглянуло. Может, ненадолго только, озарило все бледно-жёлтым светом: грязь, траву сухую, здание госпиталя из камня; море ярко заблестело вдалеке.

Дур’шлаг вместе со всеми на улицу засобирался, как к нему Зарипа подскочила, всучила в руки что-то.

— Что это? — спросил тихо.

— Тебе. Холодно на улице.

Орк развернул свёрток, кафтан длинный из ткани плотной с белыми пуговицами.

— Наденешь?

Орк натянул кафтан. Зарипа погладила по плечам:

— Большой немного.

— Да ничего, — Дур’шлаг ей улыбнулся криво, обнажив клыки, — спасибо.

Встал на пороге у палаты, не зная, что делать. Идти или нет? Может, сказать ещё что-нибудь?

— Иди уже, — Зарипа выглянула в коридор, — скажешь потом, тепло ли было.

Орк кивнул, опустив глаза, пошёл вперёд. Он последние дни сидел в палате, нога разболелась после того, как он в бане поскользнулся на воде, но теперь все прошло и он научился ходить без костылей. Долго, конечно, но лучше сам.

Вышел на улицу. Солнце в лицо ударило. Холодно. По тропе грязной побрел вперёд, чуть подальше ото всех; голоса все утихли, и орк слышал только, как ветер под ногами шуршит. Тихо.

Снизу где-то город раскинулся, подмерзший, спокойный, как будто сонный, в предвкушении зимы. Уж орк не знал, какая зима будет, где он проведёт зиму… проведёт ли? Задумался. Город был скучный, он его каждый раз видел, запомнил даже, кто живёт где: та ребятня — в маленьком доме, где низкий забор покосился, там окно ночью всегда занавешивают толстой тканью. Тот людь с кобылой далеко живёт, а встаёт рано; женщина с вёдрами в руках совсем рядом, в том большом доме…

У всех дом был, он только жил в госпитале.

Что-то зашумело слева.

Орк обернулся.

Орк какой-то, устроился в траве, тоже на город смотрел. Лучше отойти.

Присмотрелся. Смутно знакомый силуэт как будто он увидел, и екнуло сильно в груди, аж до боли.

— Стах? — почти шёпотом спросил, и орк развернул к нему лицо, глянул на него холодными янтарными глазами, подскочил, как гарн с цепи сорвавшийся, взъерошив траву под собой.

Стах!

Друг старый, любимый друг, брат, он живой! Перед ним стоит — крепкий, как камень, не убитый, не перемолотый в труху войной, не скрученный, не согнутый пополам. Чистый. Стоит перед ним прямо, гордо. Стах!

Кинулся к нему в объятия, орк сжал его покрепче, и Дур’шлаг к нему в плечо уткнулся. Единственный родной, кто ему остался. Орк закряхтел Стаху в плечо что-то, но не хотел отрываться ни на мгновение, ведь впервые он только может родное ощутить.

— Я так скучал, друг, — сказал надрывно, сам не зная, что ему сказать, и сжал опять его плечи широкие обеими руками.

Говорить хотел, много слов, и все сразу! Что любит, что скучал. Сильно! Что искал, что родной, что брат, что дурак, что не обижается и что простил.

Не мог ничего сказать. Застыли слова ненужные.

Стах улыбнулся только как-то криво, у него лицо расплылось и глаза стали мокрые. Уткнулся головой ему в лоб.

— Я тебя искал… Я тебя везде искал, а ты под носом был! — он ему прям в глаза посмотрел. Близко. — Дур’шлаг. Что ты здесь забыл? Как ты здесь оказался?

Орк молчал, и Стах похолодел, отцепив его от себя.

Дур’шлаг взглянул на него испуганно.

— Что случилось? Ты сам сюда пришёл? Со Свитьодом у Карфагена сухопутная граница вдоль моря проходит через лес, — орк застыл, — как ты здесь оказался? Ты нашёл корабль? — орк глянул ему прямо в глаза, а Дур’шлаг продолжал молчать. — Чего ты молчишь?!

— Нет! — ответил Дур’шлаг быстро и опять притих.

— Ты лодку нашёл?

Орк кусал губы.

— Нет.

— А как ты тут оказался? Дур’шлаг, не молчи! Ну! Скажи мне! — Стах приблизился к нему, взял за плечи худые.

— Я спрыгнул в море…

— Что?! — не дал договорить ему Стах. — Как ты мог?! — заорал он ему в лицо и схватил за грудки. — Я искал тебя, дурак! Я сил потратил сколько, чтобы что? Чтоб узнать, что ты поступил как трус?! — орк словами плевался, потрясывая Дур’шлага.

Юноша вцепился ногтями в его сильные руки, вытаращившись мокрыми глазами, внутри все свернулось, а в горле ком застрял, он вдохнуть не мог и трясся только, смотря в янтарные, как будто покрасневшие от гнева глаза друга.

— Я не знал, что так будет, — сказал еле слышно и закашлялся.

— Ты не знал?! Да ты, — зарычал Стах и дал ему в нос, — это ты не знал?! — орка трясло всего и голос его дрожал. — Я пережил взрыв, я убивал эльфов, я под обстрелом артиллерийским стоял, Дур’шлаг, а ты не мог найти дорогу, ты не мог себя в руки взять?!

Почему ты это сделал?! Почему не пришёл домой, почему ко мне не пришёл?! Что ты выбрал?! — орк ему лицо обдал горячим дыханием. — Почему?!

— Я заблудился, — смог выдавить из себя и схватился за нос.

— И не смог найти дорогу! Да? — Стах зарычал. — Что за ерунду ты говоришь? Ты…

— Я испугался, я шёл долго по лесам, пока не наткнулся на деревню, — быстро заговорил Дур’шлаг, — Ула сказала мне, что ты ушёл, что отец мой…

— Твой отец?! — Стах застыл, поджал губы, разжал кулаки. — Что же ты наделал? Я не хочу на тебя смотреть… Когда ты стал таким?

— Я всегда такой был.

Стах фыркнул. Вот оно что.

— Стах, подожди! Подожди, пожалуйста, — крикнул орк, когда Стах отпустил его, — не уходи, Стах, — орк в слезах захлебнулся, поник телом всем, — мне так одиноко было без тебя, — прихрамывая, двинулся за ним, и только почти дошёл, как тот развернулся и толкнул его несильно.

Дур’шлаг ничего сказать не мог. Воздух выбило весь, он затрясся, как будто его ударили.

Вот и все.

Теперь точно конец. Нашёл, потерял. Нашёл, потерял.

Что Стах, что отец.

Он бы ухватился за него всем, что было, но он его опять сбросит. Он уже ушёл.

Просто ушёл. Правда?

Спустя столько месяцев разлуки?

Да за что ему это? Что он сделал такого страшного? Чем он заслужил такое? Почему ему никто не говорит?

Орк опустился на траву. Улёгся, как когда-то.

Он не помнил толком, что было потом, его нашёл кто-то, отвёл в госпиталь, что-то с носом сделал и в кровать уложил, а орк уснул потом мертвым сном.

Любимый друг, почему ты ко мне так жесток?

Утром он проснулся, но понял сразу же все ещё непроснувшимся шатким умом, что ошибки такой не повторит. Осталось до ночи дожить. Он в бане мылся, оделся в чистую одежду, ел еду вкусную и смотрел в окно пустым взглядом.

Потом пришла Зарипа, что-то у неё на лице было нарисовано, как будто она видела, что случилось.

— Дур’шлаг, — она его взяла за плечо, — твой друг все поймёт, когда придёт время.

— Я не могу больше ждать.

Эльфийка покачала головой:

— Не становись таким же.

Потом исчезла.

Ночь покрывалом тёмным и густым накрыла землю. На небе ни единой звёздочки не вылезло, луна с аштар спрятались стыдливо за облаками синими и тяжелыми. Темно, хоть глаз выколи. Орк встал с постели тихо. Подошёл к окну. Пролез еле как, спрыгнул на землю.

Холодно на улице.

Пошёл вперёд.

Он бы хотел, хотел то же самое сделать, что и раньше, только без страха.

Не стучало больше сердце в груди так же сильно, как тогда. Он не знал даже, какое у него лицо злое, как брови чёрные сведены, как клыки обнажились в презрении. Он думал, что ничего не чувствует.

Орк шёл к обрыву, сам себя убеждая, что хочет просто посмотреть на море. Он большую воду давно не видел, но помнил, какая она холодная, как заливается вода горькая в нос и рот.

Подошёл.

Уставился на чёрное тяжёлое пятно.

Высота его больше не пугала.

Ничего больше не было такого, что могло бы задеть его. Ни вода, ни Стах, ничего. Ничего.

Большое, чёрное и пустое. Прям как вода снизу.

Пусть в лепёшку расшибется. Никому жалко не будет.

Долго стоял, как будто думал. Здесь, у воды, все, о чем он думал, пропало, а юноша не мог решить.

— Дур’шлаг! — услышал голос женский почти в унисон мужскому.

Она в руках держала что-то, кажется, тот самый кафтан. Её подарок.

А в кафтане ему и правда тепло было. Спасибо ей. За все. Вслух не сказал.

Мужской силуэт двинулся тихонько в его сторону.

А он стоял как вкопанный, не в силах сделать шаг вперёд.