[Оригинальное название главы 袖を引く手 буквально означает “рука, дергающая за рукав”. В японской культуре этот жест часто означает робкую просьбу, попытку остановить или привлечь внимание.]

На территории императорского дворца располагалось несколько архивных хранилищ, собиравших древние книги и классические тексты*. Академия Хунтао была одним из них — и, пожалуй, наиболее прославленным: здесь хранились произведения особой ценности. Наряду с трактатами об иноземных законах и исторических уложениях, предназначенными для ученых, здесь были рукописи в роскошных переплетах и редчайшие списки повестей о чудесах и призраках.

[*В оригинале 典籍 — термин, означающий канонические и авторитетные книги, которые считаются важными для культуры, управления и образования. Например: исторические хроники, философские трактаты, ученые и технические тексты.]

— Ты бывал в Западных землях? — спросил Гаоцзюнь.

Он сидел в одной из комнат Академии Хунтао, обращаясь к Чжицзи.

Страна, рассеченная горным хребтом надвое, издавна делилась на Восточные и Западные земли. Столица находилась в Восточных; Лангу же, где жило племя хатань — сородичи Исыхи, — лежал в Западных.

— Мне доводилось служить в провинциях Дунчжоу и Инчжоу. В Дунчжоу я исполнял должность секретаря при западном наместнике, в Инчжоу — судебного инспектора.

Мягкие черты лица Чжицзи и его глубокий, мягкий голос располагали к себе. И так же, как тень, порой набегавшая на его лицо, в его голосе звучала тихая печаль.

— Дунчжоу... Должно быть, там было нелегко.

Там был остров изгнанников, да и несколько других островков — управлять этим краем было непросто. Морские течения там яростны, а климат суров.

— Зимние холода давались тяжело, — ответил Чжицзи, согласно кивнув. — Ветра слишком сильны, посевы растут скудно. Зато там процветают кузнечное дело и ремесла. Столяры и кузнецы — народ крутого нрава; ученому чиновнику с ними не совладать. Но и воин, привыкший брать верх одной лишь силой, пользы не принесет.

— Наместник хорошо справляется?

— Тот наместник, при котором я служил, был человеком образованным — воин с душой ученого. По слухам, нынешний наместник тоже пользуется хорошей репутацией

— Вот как, — произнес Гаоцзюнь и кивнул.

Назначение наместника было его прерогативой.

— В Инчжоу есть Лангу, там живет племя хатань. Несколько евнухов оттуда служат при мне.

— Тот край... не слишком богатый, — негромко произнес Чжицзи, опуская взгляд. — Когда семья не в силах прокормить детей, она вынуждена расстаться с ними. Но тогда убывают и работники. Бедность не отступает. Замкнутый круг. Было печально видеть торговцев, приезжавших скупать мальчиков для оскопления.

Произнеся это, он словно вспомнил, с кем говорит, и вскинул голову.

— Прошу простить меня.

— Нет, ничего... — тихо отозвался Гаоцзюнь.

В его памяти всплыло лицо Исыхи.

"Совсем дитя. Лет десяти, не больше. Вэй Цин тоже вошел в гарем примерно в таком возрасте."

— В целом Западные земли беднее Восточных, — продолжал Чжицзи. — Говорят, раньше рыбный промысел был там столь богат, что одним лишь ловом можно было нажить состояние, достаточное для постройки усадьбы.

— Да. Исыха говорил, что старики у них часто вспоминают те времена с тоской...

— Исы...? Он из племени хатань?

Судя по всему, он понял это по звучанию имени.

— Евнух из племени хатань. Некоторое время он служил в Дворце Нингуан. Теперь он в Зале Йемин.

— В Зале Йемин... — тихо повторил Чжицзи.

Прибывший в Императорский дворец совсем недавно, он, вероятно, еще не знал об устройстве гарема. Гаоцзюнь уже хотел пояснить, но Чжицзи опередил его:

— Говорят, там живет Супруга Ворона.

— Ты знал об этом?

— Нет, узнал лишь здесь, при дворе. В провинции я и не слыхал о существовании Супруги Вороны. Скажите... правда ли, что она берется за любое дело — от поиска пропавших вещей до смертного проклятия?

— Ну, в общем-то...

Он ни разу не видел, чтобы Шоусюэ прибегала к смертоносным чарам. Да и вряд ли она пошла бы на это.

— Позвольте спросить...

Чжицзи уже открыл рот, обдумывая слова, когда в дверях появился Вэй Цин.

— Ваше Величество, прибыла Супруга Утка.

— А, вот как. Сегодня, значит.

Он вспомнил, что Хуанян просила разрешения прийти сюда, чтобы взять почитать книги, и он выдал ей дозволение на выход.

Хуанян вошла в сопровождении нескольких придворных дам и евнухов. На ней было платье приглушенного серовато-голубого цвета — свежего, точно предрассветный воздух. В волосах покачивались заколки с подвесками, издававшие легкое, приятное позвякивание.

— Ты хотела взять томик поэзии, Хуанян?

— Его я уже взяла, благодарю. Мне говорили, что в этом зале хранится копия иллюстрированного свитка с Каками. Я хотела бы одолжить его.

Она добавила, что хочет посмотреть его вместе с Супругой Вороной. Шоусюэ была её любимицей.

— Свиток с Каками...

Гаоцзюнь окинул взглядом ряды полок.

— Где-то здесь должен быть.

— Позвольте, я принесу, — уже поднявшись, произнес Чжицзи. Похоже, он успел запомнить, что где лежит.

Вернувшись с несколькими свитками в руках, он передал их Хуанян, и та поблагодарила его с улыбкой.

— Как любезно с вашей стороны. Вы из ученых мужей? Мы встречаемся впервые.

Хуанян бывала в Академии довольно часто и знала большинство ученых в лицо.

— Я недавно был удостоен звания ученого. Мое имя Линху Чжицзи.

Он поклонился учтиво и неторопливо.

— Вот как. Откуда вы родом?

Гаоцзюнь встрепенулся и сказал первым:

— Из Хэчжоу.

— Я служил заместителем наместника в Хэчжоу. Родом же я из Пушуй в провинции Личжоу.

Улыбка Хуанян на мгновение застыла.

— Вот как. — Она тут же вернула прежнее приветливое выражение. — Тогда позвольте взглянуть на содержимое свитков и выбрать те, что я возьму с собой.

Она прошла в глубину зала к длинному столу. Евнух со свитками и придворные дамы последовали за ней. Проводив их взглядом, Чжицзи тихо обратился к Гаоцзюню:

— Мне не следовало умолчать о Личжоу?

— Нет. Просто... она потеряла там близкого человека.

Гаоцзюнь ограничился этими словами, скользнув взглядом по Чжицзи.

"Показать себя с выгодной стороны перед наложницей, чтобы снискать расположение при дворе — он оказался проворнее, чем я думал."

— Впрочем, речь не об этом. Ты ведь что-то хотел сказать перед тем, как нас прервали?

— Да... — Чжицзи опустил взгляд. — Я хотел спросить: соблаговолит ли Супруга Ворона выслушать просьбу такого человека, как я? Или она принимает просьбы лишь от обитательниц гарема?

— У тебя есть просьба к Супруге Вороне?

Гаоцзюнь слегка удивился. Чжицзи не производил впечатления человека, склонного обращаться к подобным силам. Тот ответил тихим "да" и потер рукой предплечье. Лицо его было мрачным, словно на него легла тень.

— ...Я спрошу её сам. Хотя — что за просьба, если это не тайна?

Чжицзи неуверенно отвел взгляд.

— Вы, верно, сочтете это глупостью...

Смущенно помолчав, он поднял глаза.

— Я вижу руку, тянущую меня за рукав.

————— ⊱✿⊰ —————

Шоусюэ сидела в кресле, разглядывая мужчину, опустившегося перед ней на колени.

Чжицзи. На первый взгляд он совсем не походил на чиновника. Правда, Шоусюэ видела не так уж много чиновников, чтобы судить об этом с уверенностью, — и все же от прочих, виденных ею прежде, он разительно отличался. Во всех тех людях было нечто холодноватое. Не холодность поведения — нет. Холодность рассудка. Словно знание оттачивало разум до ледяной остроты.

В Чжицзи этой холодности не было. Мягкий взгляд, свежая кожа, опрятный облик. Человек, с которым легко. Но почему-то он казался, окутанным тенью. Словно в тени ранней весной, в нем было внезапное ощущение холода и легкой печали.

"Почему этот человек оказался в Императорском дворце?"

В нем не было ни рвения служить государству, ни честолюбия стремящегося проложить себе путь наверх. Одна лишь пронзительная, беспросветная тоска.

Такие люди опасны.

Шоусюэ нахмурилась. Евнух поднес ей стеклянную чашу с личи. Половина красной кожуры была удалена, чтобы было удобнее есть. Она взяла один плод за кожуру и положила в рот белую мякоть; сладкий сок хлынул ей на язык.

Шоусюэ скользнула взглядом вперед. Там, небрежно опершись на подлокотник, сидел Гаоцзюнь — с непроницаемым лицом, спокойный и невозмутимый. Никто не произносил ни слова. Дождь лил так громко, что никто не мог их услышать, даже если бы они заговорили.

Здесь, в Восточной роще Императорского дворца, располагалась резиденция императора. Она была прекрасна: сад, пруд, изящные павильоны. В обычный день можно было бы любоваться ими не спеша, — но только что обрушился ливень, и было совсем не до красот. Беседка, в которой они расположились, казалось, вот-вот уйдет под воду.

"Что ж, возможно, дождь прекратится, прежде чем воды станет слишком много…"

С таким ливнем оставалось лишь ждать, пока он иссякнет сам собой.

Гаоцзюнь попросил Шоусюэ принять одного ученого, утверждавшего, что он хочет обратиться к ней с просьбой, — и она пришла в Восточную рощу. Вот почему теперь она внимательно изучала Чжицзи.

"Рука, тянущая за рукав..."

Одного взгляда ей хватило, чтобы все понять.

Правый рукав Чжицзи держала рука. Белая, тонкая женская рука. Она не тянула и не сжимала. Кончики пальцев едва касались ткани — слабо, точно из последних сил. Виднелся лишь краешек рукава — бледно-желтый, с набивным узором из мелких цветов, — и больше ничего. Была только рука.

Дождь наконец начал стихать. Гаоцзюнь заговорил:

— Этот человек утверждает, что видит руку, тянущую его за рукав...

Шоусюэ кивнула.

— Должно быть, это женская рука. На ней одеяние бледно-желтого цвета с мелким цветочным узором.

Чжицзи вздрогнул.

— Вы видите её?

— Она и сейчас держит тебя за рукав. Осторожно, словно боится помешать.

Чжицзи медленно выдохнул.

— Я вижу это лишь изредка. Никто из окружающих, похоже, её не видит...

Он говорил, что спрашивал у всех подряд — и все отвечали, что ничего не замечают. Он уже начал думать, не помутился ли его рассудок.

— Одних духов я вижу сразу, других не вижу вовсе, сколько бы ни пыталась. Называть ли это сродством — не знаю.

Шоусюэ мельком взглянула на рукав Чжицзи.

— Владелица этой руки, кажется, очень тревожится о тебе. В таком случае, ты знаешь, кто она. Кого-то, кто был тебе близок. И о чем она беспокоится — тоже, полагаю, догадываешься. Мне здесь, пожалуй, почти нечего делать.

Чжицзи широко раскрыл глаза.

— Вы... видите так много?

— Я могу использовать свою магию, чтобы заставить призрака появиться, но разве это необходимо?

— Нет, — покачал он головой. — Я знаю этот рукав и эту руку. Особенно руку... нет никаких сомнений, это Сяомин — та, кого я называл младшей сестрой.

— Названная сестра, — тихо повторил Гаоцзюнь, словно уточняя.

— Для меня она была лишь сестрой, хотя кровного родства между нами не было. Вы ведь, знаете, что я вырос сиротой. Сяомин тоже. Таким детям, как мы, приходилось держаться вместе — иначе было не выжить.

Сяомин была младше Чжицзи на три года и такая беспомощная, что он воспринимал её как младшую сестру, о которой нужно заботиться и защищать.

— Сяомин звала меня "а-сюн" — старший братик — и привязалась ко мне всей душой. В городе, где я вырос, был один старый учитель, который собирал сирот и обучал их грамоте. Меня он выделял — говорил, что есть способности. Через него я и попал в семью Линху. Тогда я попросил, нельзя ли взять с собой и Сяомин. Оказалось, что супруги хотели дочь в придачу к наследнику — и согласились принять нас обоих.

— Хорошие родители, — сказал Гаоцзюнь.

Чжицзи чуть улыбнулся — это была улыбка, полная нежности и ностальгии. Уже одна она говорила о его чувствах к приемным родителям больше любых слов.

— Да. Они добрые люди. Мы жили небогато, но они не захотели разлучать нас. Никакой благодарностью не отплатить им сполна. И все же... из-за Сяомин я причинил им немало горя.

Тень легла на глаза Чжицзи.

— Сяомин вышла замуж в соседний уезд. Семья жениха считалась в тех краях зажиточной. Муж был добр, свекор со свекровью тоже. Все радовались: вот счастливая судьба. ...Но через несколько лет в этом доме начали происходить странные вещи. Возможно, их добротой воспользовались — они увлеклись Учением Лунной Истины, которое тогда широко распространилось. Сяомин была единственной, кто выступал против. Судя по всему, семья жертвовала немалые деньги... Она много раз пыталась их образумить, но ни муж, ни его родители не слушали. Время от времени сестра писала мне, спрашивала совета. Но в те годы я служил в другой провинции и никак не мог быстро вернуться. Я сожалею об этом... Нужно было бросить все и приехать.

Чжицзи нахмурился. Продолжать ему было явно мучительно.

— Если говорить тяжело, не нужно рассказывать все. Достаточно самого главного, — сказала Шоусюэ.

Чжицзи едва заметно кивнул. Он зажал рот ладонью и долго молчал, потом медленно выдохнул и продолжил.

— Я до сих пор не понимаю, как те добрые, сердечные люди могли сотворить такое. Разве это может быть верой? В один из дней свекор со свекровью снова стали склонять Сяомин принять Учение Лунной Истины. Прежде такое случалось не раз, и каждый раз она отказывала. Но в тот день дело не ограничилось словами: разгорелась ссора, потом пошли в ход руки... и в конце концов они забили Сяомин палками насмерть. Потом рассказывали, что свекор с домочадцами выкрикивали, будто выбивают из нее злых духов. Их быстро арестовали и казнили. Когда я вернулся, Сяомин лежала в гробу, ожидая погребения — из-за меня её не торопились хоронить. За погребальным гримом на теле трудно было что-либо разглядеть, но Сяомин была вся покрыта ранами, включая лицо… До разгрома Учения Лунной Истины в восстании оставалось еще несколько месяцев.

Чжицзи опустил голову и потупил взгляд.

— Эту руку я заметил спустя полгода после её смерти. Рубашка с мелким цветочным узором, которую я когда-то подарил ей — она её очень любила. Рубашку шили не на заказ, это была подержанная одежда, так что ничего особенного в ней не было… Но я бы узнал её и в любой другой одежде. В детстве Сяомин всегда ходила за мной следом, осторожно держась за рукав. То, как она нежно и робко держится за него, ничуть не изменилось. Как будто она все еще жива, и иногда мне хочется схватить её за руку

Он печально улыбнулся.

— Несмотря на свою беспомощность, она всегда обо мне беспокоилась. Я ей говорил: прежде чем думать обо мне, о себе подумай... Такой уж у нее был нрав.

— ...Значит, она и сейчас тянет тебя за рукав? — спросила Шоусюэ.

Чжицзи слегка склонил голову.

— Думаю, да.

Он произнес это так, словно убеждал самого себя. Шоусюэ молча смотрела на его лицо.

— Моя просьба вот в чем: нельзя ли отправить Сяомин в райские земли? Мне невыносимо думать, что она остается здесь.

— Когда её тревога о тебе исчезнет, она сама перейдет в райские земли — без всякого моего вмешательства. Причина, удерживающая Сяомин здесь, — в тебе самом.

"И эту причину Чжицзи, по всей видимости, прекрасно понимает."

Он молчал, не желая говорить об этом — потому Шоусюэ и не знала, в чем она состоит.

Чжицзи сидел, опустив голову, и молчал. Шоусюэ перевела взгляд на его пояс — там была подвеска. Она притягивала её внимание еще с первой встречи. Белый коралл.

"Учение Восьми Истин."

— ...Ты говорил, что служил заместителем наместника в Хэчжоу. Ты последователь Учения Восьми Истин?

— Нет, — коротко ответил он.

— Тогда зачем носишь эту подвеску? Она ведь знак принадлежности к этому учению.

— Это... — Чжицзи коснулся белого коралла. — Для изучения дел Учения Восьми Истин и семьи Ша Намай.

— Чжицзи расследовал связь между Учением Восьми Истин и семьей Ша Намай в Хэчжоу, и его попытались отравить, — вставил Гаоцзюнь.

Шоусюэ бросила взгляд в его сторону.

— Возможно, меня намеренно отпустили и держат под наблюдением. При дворе наверняка есть последователи этого учения — подвеска нужна, чтобы их обмануть.

Она почувствовал неприятное, покалывающее, жгучее ощущение на коже — настороженность перед Учением Восьми Истин. Говорят, Байяоцзы — богиня-великая морская черепаха. Та ли это богиня, которой поклонялись в древности?

"...бог Ао вновь призвал меня к себе..."

Должно быть, та самая. Древний бог снова обрел силу... И учение, поклоняющееся этому богу, — Учение Восьми Истин.

Неприятное чувство.

— ...Ты продолжаешь расследование?

— Что? — переспросил он.

— Ты все еще расследуешь дела Учения Восьми Истин и семьи Ша Намай?

— Да, — кивнул Чжицзи — так, словно это было очевидно. — Учение Восьми Истин нельзя оставлять без внимания. Оно непременно принесет беду. Его нужно уничтожить.

Голос был приглушенным, точно доносился из глубины тени, — и Шоусюэ поняла, что это и было его истинной целью.

— Ты ненавидишь Учение Восьми Истин?

Чжицзи неотрывно смотрел ей в глаза. В глубине его глаз горел темный огонь.

— Учение Восьми Истин, насколько я слышала, выросло из Учения Лунной Истины, — произнесла Шоусюэ.

Она знала это со слов Гаоцзюня. Чжицзи подтвердил.

— ...Именно тот, кто подталкивал семью мужа Сяомин принять Учение Лунной Истины, теперь стал наставником Учения Восьми Истин. Его зовут Бай Лэй.

Произнося это, он словно выплевывал слова — и его лицо разительно изменилось.

— Это он внушил им, что злых духов, вселившихся в человека, можно выбить палкой.

"Он ненавидит этого человека."

Шоусюэ отвела взгляд от Чжицзи и посмотрела на белую руку, державшую его рукав.

Вот о чем тревожится Сяомин. Она беспокоится об этой ненависти. Боится, что ненависть разгорится и, обратившись в зверя по имени месть, вырвется на волю.

Пока Чжицзи не откажется от мести, пока не выпустит ненависть из сердца, Сяомин не сможет уйти в райские земли. Она не в силах оставить его. Будет вечно держаться за рукав, пытаясь удержать.

Шоусюэ взглянула на Гаоцзюня. Его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым.

— Как бы то ни было, я ничего не могу сделать. Я способна силой оторвать Сяомин от тебя, но это не то же самое, что отправить её в райские земли. Если ты хочешь, чтобы она добралась до Чертога Тьмы* и в конце концов стала душой, странствующей вдоль Звездной Реки, — избавь Сяомин от тревоги.

[*В оригинале 幽宮, используется в значении "загробный мир". Судя по всему более распространенное в Сяо название 幽の宮 — Дворца Ю, одной из обители богов.]

Души умерших устремляются к Чертогу Тьмы, что лежит далеко за восточным краем моря, и достигают его. Там, с течением долгого времени, души вливаются в реку, берущую начало в Чертоге. Река пролегает в ночном небе. Для людей моря небо — не то, что простирается над головой; оно лежит поперек моря. Река — это галерея, переброшенная от одного далекого моря к другому. Души текут по ней звездами, их свет падает на землю и становится новой жизнью. Превратится ли душа в морскую рыбу, в траву или дерево, в человека — не известно никому.

"Всякий раз, как мерцающая звезда падает на землю, рождается новая жизнь."

Вот почему люди боятся, почитают и жаждут звездного света.

— Заставь цветочную флейту петь навстречу ветру, принесенному с далекого моря, и поминай ушедшую при звездном свете. Если хочешь проститься с Сяомин тихо и с миром — успокой её.

Чжицзи закусил губу и опустил голову. Потом медленно покачал ею.

— Прошу простить меня. Я... пока еще не могу отпустить Сяомин в райские земли.

Шоусюэ едва заметно нахмурилась. Она посмотрела на Гаоцзюня — тот глядел в окно. Дождь прекратился. Капли воды падали с листьев и медленно ползли по стеклу.

————— ⊱✿⊰ —————

Вернувшись в свои покои, Гаоцзюнь опустился в кресло. Вэй Цин заварил чай.

Когда над котелком поднялся пар и по комнате разлился аромат, Гаоцзюнь почувствовал, как напряжение, скопившееся в плечах и спине, медленно отступает. Он закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

Вэй Цин зачерпнул длинной ложкой кипящий чай и разлил по чашкам. Гаоцзюнь принял чашку — и его тотчас обдало волной терпкого, свежего аромата. Он сделал глоток: чай оказался едва уловимо сладким.

— Откуда этот чай?

— Из провинции Учжоу, господин.

— Вот как. Хорош. Твой чай, как обычно, лучше всех.

— Благодарю вас.

Вэй Цин слегка улыбнулся, с тихой гордостью.

Прихлебывая из чашки, Гаоцзюнь спросил:

— Что с Фэн Ихангом? Удалось его выследить?

— По всей видимости, он по-прежнему в столице. Поиски продолжаются.

Гаоцзюнь кивнул.

Фэн Иханг привез Сяоюэ в столицу и свел его с Юй-юном. Его личность была установлена — когда-то он служил шаманом при прежней династии и был наставником Луань Бинъюэ. Чего ради этот человек отправил Сяоюэ в гарем — непонятно. Вопросов накопилось слишком много; его нужно было задержать как можно скорее.

Гаоцзюнь задал еще один вопрос:

— Цин, что ты думаешь о Чжицзи?

Спрашивать без всякой связи с предыдущим разговором было у них в порядке вещей. Вэй Цин всегда понимал с полуслова.

Он опустил длинные блестящие ресницы.

— Чжицзи кажется мне опасным.

Ответ последовал незамедлительно.

— Вот как.

— Господин... не стоит слишком доверять ему.

— Думаешь, я доверяю?

Вэй Цин умолк и принялся изучать лицо Гаоцзюня. Тот провел пальцем по краю чашки, украшенной росписью птиц и цветов.

— ...Мне любопытно, что у Чаояна на уме.

— Ша Намай...

— Я встречался с этим человеком раза три. Его намерения совершенно не поддаются осмыслению. Если Ша Намай причастен к Учению Восьми Истин и замышляет недоброе, он не позволит себе ни единого неосторожного шага. Это исключено. Он не допустил бы, чтобы Чжицзи выжил после отравления, и уж тем более не дал бы ему уйти. Если Чжицзи удалось бежать из Хэчжоу — значит, Чаоян сам этого захотел.

— Выходит... Чжицзи — один из приспешников Ша Намай?

— Я не уверен, — Гаоцзюнь поставил чашку на столик. — Он просто отпустил его — или намеренно направил сюда? Связан ли Чаоян с Чжицзи или нет? Какие отношения между Чаояном и Учением Восьми Истин?

"Торопиться нельзя. Иначе упустишь."

Гаоцзюнь сложил руки перед собой и слегка прикрыл глаза.

"Ша Намай Чаоян..."

Глава семьи Ша Намай, чьего личного имени никто не знал. Чего же он добивается?

— Меня также беспокоит торговец шелком из Хэчжоу, который в последнее время захаживает в усадьбу семьи Юнь, — произнес Вэй Цин.

Гаоцзюнь едва заметно кивнул.

"Великий наставник Юнь. Только не делай глупостей."

Аромат чая просачивался сквозь щели между его пальцами…

"В конце концов не останется ничего."

Эта мысль не давала ему покоя.

Пока Гаоцзюнь сидел с закрытыми глазами, Вэй Цин зажег благовония. Гвоздика, кипарисовое дерево, белый ладан... В этих покоях всегда хранилось множество ароматов, но в последнее время все чаще жгли хуаншусян. То же благовоние, которое любила Шоусюэ.

Когда мягкий аромат заполнил комнату, Гаоцзюню почудилось, что он в Зале Йемин. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Шоусюэ рассказала ему, что бог, которому поклоняется Учение Восьми Истин, по всей видимости, тот самый древний бог-великая морская черепаха. Гаоцзюнь чувствовал, как нечто шевелится во тьме, тянет к нему руку. Он хотел знать, какой облик оно примет.

— Что случилось?

Гаоцзюнь уловил звук шагов и открыл глаза. Рядом с Вэй Цином стоял молодой евнух-слуга, держа перед собой поднос. Вэй Цин принял поднос и поставил на столик.

— Подношение, доставленное на днях из провинции Инчжоу.

— Ах да... Какая-то редкая большая раковина, кажется.

Вэй Цин снял с подноса покрывало. Перед Гаоцзюнем лежала витая раковина — величиной, пожалуй, с его собственное лицо. Глубокого, насыщенного черного цвета, она переливалась радужным блеском в зависимости от угла зрения. Это была "сияющая птичья раковина"*.

[*В оригинале 光彩鳥螺 — переведено дословно. "Птичья" в названии указывает на особый рисунок перламутра, напоминающий птичье оперение.]

Большие морские раковины считались посланниками бога, рождающего туман на краю моря — Мираж Края Моря. К тому же эта раковина переливалась всеми цветами радуги, что было редким явлением. Именно поэтому её поднесли как благодатное знамение. Говорили, что местный рыбак нашел раковину выброшенной на берег.

— Она с берега Лангу, кажется. Родные места Исыхи. Слышал, что туда всякое прибивает...

"Трупы, кажется, тоже."

Вдруг вспомнился миф о том, что земля этой страны создана из тела убитого бога — изгнанного из Дворца Ю и принесенного течением.

"Страна, рожденная из смерти. Император, владыка этого мира… разве не восседает он на троне из костей?"

Гаоцзюнь держал раковину в руках, разглядывая радужный перелив, — и вдруг ему почудился едва слышный голос. Он огляделся.

— Что-то не так?

— Нет... Ты не слышишь голоса?

Вэй Цин замер, прислушиваясь.

— Нет. Я ничего не слышу.

Гаоцзюнь жестом велел ему молчать. Голос не исчезал.

Что это? Похоже на шепот. Но не далекий — он звучал совсем близко. И при этом казался бесконечно далеким.

— Владыка Лета.

Гаоцзюнь вздрогнул. Этот голос он уже слышал прежде.

Голос — ни высокий, ни низкий. Глубокий, словно тяжелая морская волна. Это…

— Сяоюэ... нет, Сяо?

Гаоцзюнь опустил взгляд на раковину в руках.

"Голос идет отсюда. Не может быть."

— Владыка Лета — или лучше называть тебя императором? У вас, людей, титулы довольно сложны.

— Что это значит? Откуда ты говоришь?

— Господин? — Вэй Цин растерялся. — Что с вами?

— Ты не слышишь?

Гаоцзюнь в изумлении переводил взгляд с Вэй Цина на раковину и обратно.

— Мой голос слышат лишь те, на кого я наложил свою метку.

— Метку?

— Я нанес тебе рану. Должен остаться след.

Гаоцзюнь обхватил руку ладонью. Шрам, оставленный Сяо, давно исчез, но на том же месте остался едва заметный след. Коричневатый, похожий на совиное перо.

— Я не могу двигаться. Я даже гонца больше не могу послать. Все, что я могу, это передавать свой голос

Послышалось нечто похожее на вздох.

— Я закован. Это слишком несправедливо.

— Закован?

— Я ведь говорил тебе: вмешательство в ваши дела мне запрещено. Или не говорил? Не помню. Неважно. Так или иначе — я наказан и брошен в темницу. Вот почему я попросил большую раковину послужить мне посланником.

— Но ты только что сказал, что не можешь создавать посланников.

— Это не посланник. Раковина лишь передает простые вести. Сейчас она несет мой голос к тебе. Сама раковина у тебя в руках, а живая часть качается в море и служит проводником. Беда лишь в том, что голос доходит не всегда — это зависит от течения.

Гаоцзюнь нахмурился, разглядывая раковину.

— И зачем все это? Одним голосом Супругу Ворону не убить.

Цель Сяо — убить Супругу Ворону. А через нее — и саму богиню Няо.

— Верно, я не могу её убить. Но раз уж я однажды вмешался — просто наблюдать со стороны мне невыносимо. Я хочу помочь Няо.

Тон Сяо был безразличным, но в его мольбе звучала искренность.

— ...Но ты же ничего не можешь сделать?

— Не могу. Поэтому я прошу тебя.

— Что?

Гаоцзюнь опешил.

— Ты предлагаешь мне убить Супругу Ворону?

— Нет. Я хочу, чтобы ты спас Няо.

— Но это же...

— Ты не хочешь убивать Супругу Ворону. Я хочу помочь Няо. Я тоже не желаю убивать невинную девушку без причины. Кажется, я уже говорил об этом. Так что, пожалуйста, подумай об этом.

— О чем?

— О способе спасти Няо, не убивая Супругу Ворону.

Гаоцзюнь уставился на раковину. Иссиня-черная, лакированная поверхность мерцала радужным блеском — точно лунный свет, дрожащий на глади озера.

— Это ведь и путь к спасению Супруги Вороны тоже. Ты ведь хочешь её спасти?

Гаоцзюнь едва слышно втянул воздух.

Да. Он хочет избавить Шоусюэ от страданий. Он это знает.

— ...Но...

"Разве это не означает потерю Владычицы Зимы."

Няо заперта в Супруге Вороне, Супруга Ворона скрыта в гареме — и лишь так, с трудом, держится равновесие Владычицы Зимы и Владыки Лета.

Если освободить Няо — что тогда? Она, скорее всего, уже не та, что прежде. Да и время, когда Владычица Зимы и Владыка Лета стояли бок о бок, давно миновало.

"Смута неизбежна."

Смута породит войну. Перед глазами встало видение страны, объятой пламенем. Гаоцзюнь закрыл глаза и склонил голову. Такой выбор невозможен.

Не обращая внимания на его молчание, Сяо продолжал:

— Наши желания не противоречат друг другу. Подумай. Должен быть путь, на котором спасутся оба.

— Сделать что-нибудь...

Гаоцзюнь прижал ладонь ко лбу.

— То, с чем не справился бог, — неужели я смогу сделать это, просто подумав?

Послышался звук, похожий на смешок.

— Называть нас богами — ваше дело. Но я не понимаю, что вы вкладываете в это слово. Мы можем делать то, чего вы не можете, но вы также можете делать то, чего не можем мы. Бояться и уважать представителей другой вида — это не плохо. Но не стоит думать, будто нам все подвластно.

— Я и не думаю, что вам все подвластно...

"Хотя дело здесь не только в разнице видов."

— Вы можете устоять против когтей медведя? Против волчьих клыков? Нет. Но у вас есть разум. Вы создаете орудия и противостоите зверю. Наше различие — примерно таково. У нас тоже есть разум, но он, по всей видимости, иного свойства, нежели ваш. Ведь нам и в голову не могло прийти, что Сян Цян способна на такое безрассудство. Сотворить то, что не принесло пользы никому — нет, принесло пользу лишь одному Луань Си. Ваш образ мышления нам непостижим.

Сян Цян. Первая Супруга Ворона. Та, по чьей вине Няо оказалась заперта в теле Супруги Вороны.

— Но именно поэтому я и думаю, что вы способны найти решение. Путь к спасению Няо...

"Есть ли такой путь? Если есть..."

Голос Сяо стал удаляться. Едва слышно донеслось: "Отлив." Затем голос стих. В комнате воцарилась тишина.

Гаоцзюнь подавил желание швырнуть раковину и осторожно положил её обратно на поднос. Медленно выдохнул.

— ...Господин. Все ли в порядке?

Вэй Цин, все это время не смевший шелохнуться, обратился к нему с осторожностью человека, ступающего по тонкому льду.

— Да...

Тело, которое после чая стало легче, снова потяжелело.

— Прости, завари мне еще чаю. Не очень горячего.

— Слушаюсь.

Вэй Цин принялся за дело без малейшего колебания — и даже с радостью, хотя хлопот заметно прибавилось. Развести огонь, вскипятить воду, заварить чай. Гаоцзюнь смотрел на эти неспешные движения — и чувствовал, как на душе понемногу светлеет.

Чайный лист заранее обжаривали и перемалывали, однако уловить нужный момент и заварить в меру — это тоже искусство. Вэй Цин с детства умел схватывать суть любого дела. Он очень искусен.

"Не будь он евнухом — из него вышел бы отличный чиновник."

Эта мысль возникала снова и снова, но Гаоцзюнь никогда не произносил её вслух. Говорить о том, чего уже не изменить, — значит лишь унижать Вэй Цина.

— ...Ты всегда быстро учился — и завариванию чая, и каллиграфии.

— Благодарю. Учиться у вас было для меня настоящей радостью.

— Вот как.

— До того, как господин меня спас, я и мечтать о таком не смел.

Вода в котелке начала шуметь. Вэй Цин взял щепоть соли из солонки и бросил в котелок.

— Я не сожалею о своей участи. Останься я там, где родился, — моя судьба была бы куда хуже.

Он произнес это так, словно угадал мысли Гаоцзюня. На лице его играла улыбка. Прекрасная улыбка.

Гаоцзюнь молчал. Он знал, через что пришлось пройти этому красивейшему из людей, когда тот стал евнухом-новичком. Вообразить себе нечто худшее не представлялось возможным.

"Кажется, он родом из увеселительного квартала."

Гаоцзюнь никогда об этом не расспрашивал — чувствовал, что Вэй Цин не хочет касаться этой темы.

"Шоусюэ, кажется, тоже оттуда родом."

Когда-то он мельком слышал об этом. До того, как её взяли в служанки, она жила там, и мать её тоже была из тех женщин.

Гаоцзюнь долго смотрел на лицо Вэй Цина, зачерпывавшего чай ложкой. Черты у Шоусюэ были иными, но красота — тоже несомненная. И нечто неуловимо общее в них все же было. Красота — и при ней холодноватая, отстраненная манера держаться.

— ...Мне кажется, вы с Шоусюэ могли бы хорошо поладить.

Вэй Цин едва не расплескал чай.

— П-порой, Ваше Величество, вы подолгу молчите — а потом вдруг говорите что-нибудь совершенно неожиданное...

На лице у него явственно читалось: "Поладить с ней? Ни за что!."

Это было так забавно, что Гаоцзюнь невольно засмеялся вслух. И тут же подумал, что надо будет сказать то же самое Шоусюэ при случае.

————— ⊱✿⊰ —————

Дождь лил не переставая. Казалось, он был способен пробить и нефритовый камень. Если он продлится недолго, то ничего ужасного не случится, но если будет идти всю ночь — черепица на крышах павильонов потрескается.

— При таком ливне даже обход не сделать, — произнес Таньхай, глядя в окно с нескрываемым раздражением, — однако и его голос потонул в грохоте дождя.

К Цзюцзю и Исыхе прибавились Вэнь Ин и Таньхай, обычно бывшие снаружи, — дождь загнал всех внутрь, и в комнате стало тесновато. Хунцяо и Гуйцзы готовили чай на кухне, но запах заварки не долетал — его заглушал запах дождя.

Шоусюэ оторвалась от книги и взглянула в окно. Это был не дождь — вода падала с неба сплошной стеной. За белесой пеленой не было видно ничего.

В комнате стоял полумрак, и фонари зажгли заранее. Темнота от дождя странная — не похожа ни на вечерние сумерки, ни на предрассветный полумрак.

У окна стояла доска для го. Цзюцзю и Исыха играли, неуклюже кладя камни. За их спинами стояли соответственно Вэнь Ин и Таньхай. Таньхай то и дело встревал с советами: куда лучше поставить, где ход слабый. Вэнь Ин лишь молча наблюдал — и время от времени одергивал Таньхая коротким "помолчи."

Доску подарил Гаоцзюнь. Смысл подарка был ясен: "Тренируйтесь." Неожиданно выяснилось, что Вэнь Ин силен в го, и Шоусюэ порой просила его сыграть с ней. Насчет Таньхая — сильный он игрок или слабый — понять было невозможно: он был переменчив и ему не хватало сосредоточенности, чтобы закончить партию.

Шоусюэ водила глазами по строкам, но смысл слов не доходил до нее. Может, из-за шума дождя — она не заметила, как погрузилась в собственные мысли. Бог-великая морская черепаха. Учение Восьми Истин. Байяоцзы. Супруга Журавль... И белая рука Сяомин, тянущаяся к рукаву Чжицзи.

Шоусюэ вовсе не хотела оставлять этого духа в покое. Но Сяомин не уходила, потому что тревожилась о Чжицзи, — он и сам это понимал, и все равно не мог отпустить то, за что держался. Эту одержимость. Одержимость местью.

"Чжицзи хочет убить наставника Учения Восьми Истин?"

Как Гаоцзюнь — вдовствующую императрицу.

Если так, то именно Гаоцзюнь поймет Чжицзи лучше всего. И, верно, посочувствует ему. Он бы точно не стал говорить ему остановиться.

Сяомин хочет остановить его. Но Чжицзи останавливаться не намерен. В такой ситуации Шоусюэ ничего не могла сделать.

…Хотя он и знает, что это оставит Чжицзи опустошенным, Гаоцзюнь, конечно же, не станет его останавливать…

Шоусюэ, кажется, понимала Гаоцзюня — и все же было в нем нечто, чего она никак не могла понять. Пламя ненависти, которое он носил в себе. Оно тлело в нем и после смерти вдовствующей императрицы — выжигало душу, обращало сердце в лед.

Шоусюэ этого не понимала. Зато Чжицзи, наверняка, понял бы.

Эта мысль странным образом задевала её сердце. Не раздражение. Не боль. Что-то едва заметное и среднее между тревогой и одиночеством.

"Что это за непонятное чувство?"

Шоусюэ поднялась. Цзюцзю и остальные замолчали, перестали играть и тоже встали. Она жестом велела им не беспокоиться и направилась к двери.

Дождь прекратился.

Ливень, обрушившийся с такой яростью, стих незаметно. Только темно-зеленые листья за решетчатым окном тихо роняли капли.

— Вы куда-нибудь направляетесь? — спросила Цзюцзю.

— В Академию Хунтао.

— Тогда сперва пошлем человека предупредить.

Вэнь Ин взглянул на Таньхая.

— Эй, почему я, а не Исыха? — возразил тот.

Вэнь Ин указал на дверь:

— У Исыхи ноги медленные. Шустрее давай.

— Чего это он раскомандовался? — проворчал Таньхай, но уже сорвался с места.

Двигался он, как и ожидалось, легко и быстро.

— Таньхай бегает быстро, так что нам лучше пройтись пешком. Позвольте, я вас провожу.

— Но, госпожа, как же чай? Мы только что заварили.

Цзюцзю оглянулась в сторону кухни. Теперь, когда дождь унялся, по комнате разлился аромат свежезаваренного чая.

— Пейте сами.

— Но сегодня же есть баоцзы с начинкой из лотоса — те, что прислала Цветочная госпожа!

Шоусюэ, уже шагнувшая было к двери, остановилась.

— ...Оставьте мне.

Помолчав, добавила:

— И для Вэнь Ина с Таньхаем тоже.

————— ⊱✿⊰ —————

У ворот усадьбы, где располагалась Академия Хунтао, Шоусюэ столкнулась с возвращавшимся Таньхаем.

— Я предупредил их, что скоро пожалует Супруга Ворона, — сообщил он непринужденно. — Мне тоже сопровождать вас?

— Нет, не нужно. Возвращайся в Зал Йемин.

— Но я тоже вроде как охраняю госпожу.

— Здесь достаточно Вэнь Ина.

— Выходит, я тут лишний — это, знаете, обидно. Ха, — засмеялся Таньхай. — Ну и...

— Тебе обидно?

Шоусюэ посмотрела на него снизу вверх.

— Э...

— Тогда иди с нами.

Она произнесла это и шагнула в ворота.

Таньхай смотрел ей вслед с растерянным видом. Вэнь Ин тихо шепнул ему:

— Госпожа добра. Не дразни её.

Таньхай закрыл рот и последовал за Вэнь Ином.

У входа в главный зал Академии их ждал ученый. Он почтительно поклонился Шоусюэ — это был Хэ Мин Юнь, советник императора. Лет сорока, с умным, выразительным лицом. Прежде Шоусюэ сказала о нем: "Похож на человека, у которого в голове помещаются все книги на свете." Сейчас он выглядел в точности так же.

— Линху Чжицзи здесь?

Несмотря на прямой вопрос, Мин Юнь, не моргнув глазом, ответил:

— Да. Позвольте проводить вас.

Пока они шли по галерее, ученые при виде наложницы в черном платье невольно останавливались с растерянным видом. Шоусюэ вспомнила, что в прошлый раз бывала здесь переодетой евнухом. Разрешение Гаоцзюня на свободный выход из гарема облегчало передвижение, и все же облик евнуха доставлял куда меньше хлопот, чем обличье Супруги Вороны.

Мин Юнь отворил дверь одной из комнат. Полки вдоль стен были плотно забиты всевозможными бамбуковыми и бумажными свитками и книгами. Стоявший у полок мужчина с бамбуковым свитком в руках обернулся. Это был Чжицзи.

— Супруга Ворона...

Он торопливо, но осторожно вернул свиток обратно на полку и поклонился.

— Я хочу поговорить с тобой.

— Слушаю...

Шоусюэ и Чжицзи сели друг напротив друга по разные стороны стола. Мин Юнь учтиво поклонился и уже направлялся к выходу, как вдруг обернулся, словно вспомнив.

— Кстати, Его Величество тоже скоро изволит пожаловать. Я уже послал сообщить, что Супруга Ворона здесь. В этом зале запрещено есть и пить, так что чай предложить не могу, но, пожалуйста, отнеситесь с пониманием.

Проговорив это спокойным тоном, Мин Юнь вышел.

"Гаоцзюнь придет."

Ничего дурного в этом не было. И все же что-то в ней слегка противилось тому, чтобы Гаоцзюнь был рядом во время разговора с Чжицзи.

Вэнь Ин встал позади Шоусюэ, Таньхай остался у двери.

Шоусюэ откинулась на спинку кресла и разглядывала Чжицзи. Белую руку, держащую его за рукав. Сквозь решетчатое окно падал скудный свет и касался половины его лица. Белые пальцы — тонкие, беспомощные — крепко, хотя и боязливо держались за рукав. Прозрачный свет выхватывал их из полутьмы.

— Ты хочешь убить наставника Учения Восьми Истин?

Чжицзи опустил голову. Его мягкое лицо омрачилось тенью.

— Не знаю. Порой я хочу задушить его собственными руками. Он намеренно намекает, что Учение Восьми Истин — продолжение Учения Лунной Истины, и тем заманивает к себе бывших последователей. Но и провинциальные управы, и надзорные ведомства бессильны — говорят, за ним стоит семья Ша Намай. А может, и сами они уже втянуты. Учение Восьми Истин необходимо уничтожить. Хотя бы ради того, чтобы больше не было таких жертв, как Сяомин. Но благородные причины — это все слова. На самом деле я просто хочу швырнуть этого человека на землю, вывалять в крови и позоре, и убить.

Он говорил глубоким, низким голосом. В его мягком тоне не было никакой напряженности, но чувствовалось, что под ним кипит густая, тлеющая ярость.

— Это не только ненависть. Есть и сожаление. Оттого он тебе еще ненавистнее.

— Сожаление? О том, что не смог спасти Сяомин?

Чжицзи крепко зажмурился и опустил голову.

— Чжи...

Она уже хотела окликнуть его, как дверь отворилась. Таньхай торопливо опустился на колени, Вэнь Ин тоже повернулся и преклонил колено. Чжицзи последовал их примеру. Сидеть осталась одна Шоусюэ.

Вошел Гаоцзюнь. За ним — Вэй Цин. Гаоцзюнь знаком предложил Таньхаю и остальным подняться и подошел к столу.

— Можно мне тоже послушать? — спросил он у Шоусюэ.

Это было так типично для него. Он занимал положение императора, перед которым никто не смел бы и слова сказать поперек, — и все равно считал нужным спросить.

— Как тебе угодно, — ответила Шоусюэ.

Гаоцзюнь сел на соседнее кресло. Чжицзи с едва заметным удивлением переводил взгляд с него на Шоусюэ.

— Продолжим, — обратилась Шоусюэ к Чжицзи. — О чем ты сожалеешь?

Тот опустил голову и некоторое время смотрел на собственные руки. Потом поднял лицо.

— Быть как брат с сестрой и быть настоящими братом с сестрой — это все же разные вещи, наверное.

Шоусюэ моргнула.

— Что ты имеешь в виду?

— Я считал Сяомин сестрой. Поэтому был рад, когда нас обоих приняли в семью Линху. И думал, что для нее все точно так же. Я не сомневался, что она любила меня как своего старшего брата.

Произнеся это, он тут же усмехнулся с горькой самоиронией.

— Нет. Я просто хотел так думать. Отводил взгляд. Я смутно чувствовал это, но притворялся, что не замечаю.

— Это... — Шоусюэ начала было говорить и замолчала. Она не была уверена, вправе ли произнести вслух то, о чем догадывалась.

— Когда было объявлено о её замужестве, ночью Сяомин призналась мне. Что любит меня. Не как брата. Я… не смог ответить. Сяомин, кажется, поняла, что я хотел сказать. Она не противилась браку, и на следующий день ушла к мужу — словно ничего и не было. Но...

Чжицзи обхватил голову руками.

— Может, нужно было ответить ей? Удержать, не дать выйти замуж — и тогда она осталась бы жива? Но это... это была бы ложь.

Он застонал, словно изгоняя накопившийся в глубине сердца осадок.

— Сяомин мне сестра. Только сестра. Я не мог думать о ней иначе — как бы ни старался.

Должно быть, Чжицзи уже давно ходил по этому порочному кругу. Если бы он ответил на чувства Сяомин — она, быть может, осталась бы жива. Но любить её иначе, чем сестру, он не был способен.

Шоусюэ вспомнила умершую Супругу Сороку. Есть сестра, полюбившая родного брата. И есть брат, не способный полюбить неродную сестру.

"Поистине — все в этом мире не так, как хочешь."

Сказать, что Чжицзи следовало ответить Сяомин было бы лживо. Конечно, нет. И все же он не мог избавиться от сожаления. Шоусюэ прекрасно понимала это чувство.

— ...Быть может, именно из-за этого сожаления ты не можешь освободиться и от ненависти?

Чжицзи медленно покачал головой.

— Не знаю. Я ненавижу не для того, чтобы бежать от сожаления. Но в ненависти есть и сожаление — они перемешались.

Шоусюэ смотрела на белую руку, державшую рукав Чжицзи. Та не шевелилась, молчаливо и упорно сжимая ткань.

— Даже если сожаление исчезнет — ненависть никуда не денется.

Негромко произнес Гаоцзюнь. Он смотрел в сторону окна, пропускавшего скудный свет.

— И даже когда не станет того, кого ненавидишь, — ненависть не угаснет. В опустевшей груди все равно тлеет жар погребенного огня.

Голос его был сух и одинок, как ветер, продувающий голый зимний лес.

"Не выжжет ли этот жар в конце концов и самого Гаоцзюня?"

Этот страх поднялся в груди Шоусюэ, и она едва заметно вздрогнула.

— Погребенный огонь... Да. Во мне тоже горит огонь. Он внутри, и потому — умрет тот, кого я ненавижу, или нет — снаружи его не потушить.

Чжицзи поднес левую руку к правому рукаву. Туда, где невидимые пальцы держались за ткань.

— Прости меня, Сяомин. Я не могу избавить тебя от тревог. Так что… давай останемся вместе. Пока ты сама не успокоишься.

В скудном дневном свете две руки лежали рядом — одна поверх другой.

Чжицзи поклонился Шоусюэ.

— Простите меня. Вы специально пришли, выслушали — а я так и не смог...

— Нет... — Шоусюэ отвела взгляд.

Гаоцзюнь тихо поднялся. Слышен был лишь шелест одежды.

— Чжицзи. Я хотел бы еще немного поговорить об Учении Восьми Истин.

Произнеся это, он направился к двери.

— Слушаюсь, — отозвался Чжицзи, встал и последовал за ним.

Шоусюэ осталась сидеть и смотрела им вслед.

"Что это?"

Где-то в глубине груди что-то тлело. Словно медленно разворачивается свернувшаяся кольцом змея, словно со дна поднимается муть.

"То, что понятно им обоим... нет — то, что понятно Чжицзи, мне непонятно."

И, наверное, так будет всегда.

— Госпожа.

Голос Вэнь Ина вернул её к действительности.

— Возвращаемся?

— А... да.

Она кивнула и поднялась.

Выходя из комнаты, у самой двери она услышала тихий голос Таньхая:

— Все хорошо?

Шоусюэ взглянула на него. Привычной беспечности на его лице не было — он смотрел на нее серьезно.

— Все хорошо.

Она ответила и вышла.

Что именно заставило Таньхая спросить об этом и почему она ответила именно так — она и сама не понимала.

————— ⊱✿⊰ —————

Зал Йемин окружали рощи акаций и рододендронов. С приходом сезона дождей деревья радостно темнели, наливаясь густой зеленью, и разливали вокруг влажное, живое дыхание. Под пологом разросшейся листвы Таньхай шел в сторону Зала Йемин — беззвучно, едва касаясь земли. Над головой пронеслась звездная птица, оглашая воздух пронзительным криком.

Что-то шевельнулось в воздухе и Таньхай остановился. Перед ним блеснуло белое лезвие. Он скользнул взглядом по клинку, на котором дрожали тени листьев, и покосился влево. В тени дерева стоял Вэнь Ин с кинжалом в руке.

— Ты что, с ума сошел?

— С кем ты встречался?

Взгляд Вэнь Ина был жесток. Опускать кинжал он не собирался.

— С кем... С дворцовой служанкой из другого павильона. Собирал сведения. Ты ведь знаешь, что я этим занимаюсь.

— Та служанка — "ухо" Главного секретаря Юнь.

Таньхай криво усмехнулся.

— Следил, значит. Я так и думал.

— Ты тоже его "ухо"?

— Нет. Я ни на кого не шпионю. — Он помолчал. — Ты мне веришь?

Вэнь Ин шагнул вперед, кинжал мелькнул в воздухе. Таньхай стремительно ушел в сторону, перехватил его запястье, подсек ногу. Вэнь Ин рухнул на землю. Таньхай выбил кинжал из его руки, прижал к земле и приставил лезвие к горлу. Вэнь Ин смотрел на него с видом человека, не верящего собственным глазам.

— Я говорил, что умею стрелять из лука. Но я никогда не говорил, что не умею драться.

Вэнь Ин скривился с досадой.

— Ты... Ты скрываешь то, что умеешь. Поэтому тебе нельзя доверять.

— Не показывать все карты сразу — это необходимость, если хочешь выжить. Но то, что я не шпион — правда. Будь иначе, я действовал бы куда хитрее. И следов бы не оставил.

Вэнь Ин по-прежнему смотрел на него с подозрением. Таньхай сунул руку ему за пазуху, вытащил ножны, вложил клинок и вернул кинжал хозяину. Потом поднялся.

— С той служанкой я встречался, чтобы разузнать о Главном секретаре Юнь. Тебе ведь это тоже нужно?

— ...И что ты дал ей взамен?

— Главный секретарь Юнь хочет знать о Супруге Вороне. Вот я и наговорил ему всякого.

— Всякого — это чего?

— Что Супруга Ворона в хороших отношениях с Цветочной госпожой. Что та недавно показывала ей свиток с рисунками. Что-то в этом роде. Главному секретарю спокойнее знать, что его внучка не враждует с Супругой Вороной, а живет с ней в мире.

Вэнь Ин пристально смотрел на него.

— ...Ради госпожи?

— Я её охраняю — значит, не стану делать ничего ей во вред. Само собой.

Вэнь Ин еще немного изучал его взглядом, потом тихо выдохнул.

— Понятно. Тогда ладно.

— Тебе, поди, достается от Вэй Цина? Мол, на кого ты работаешь?

— Я служу Его Величеству. Но сейчас охраняю госпожу.

— Вот как, — засмеялся Таньхай. — Вэй Цин, небось, в ярости. Вот и приставил меня к тебе в напарники. Хотя... я его понимаю.

Таньхай повернул лицо в сторону Зала Йемин. Над деревьями темнела черепичная кровля.

— Ты прав. Госпожа добра. Неудивительно, что ты к ней привязался. …И я тоже, — пробормотал он. — Добрая, беззащитная и хрупкая. Правда ведь?

Вэнь Ин молча слушал.

— Неважно, стали мы евнухами или нет, мы — кучка парней, которых никогда не считали за людей. Верно? Я сам бывший разбойник. Попался на глупой ошибке, а потом какой-то перекупщик решил, что рожа у меня подходящая, и сбыл сюда. Дрянной человек, что и говорить. Но госпожа — она, наверное, будет тревожиться обо мне одинаково, будь я принцем, разбойником или евнухом.

Таньхай рассеянно смотрел на черную черепицу над кронами и продолжал:

— Я дрянной человек. Но даже такой, как я, хочет, чтобы такой человек, как госпожа, жил счастливо.

Вэнь Ин тоже посмотрел в сторону Зала Йемин.

— ...Да.

— Я не такой преданный, как ты. Просто хочу нравиться госпоже.

Вэнь Ин нахмурился.

— Что?

— Ты счастлив уже тем, что служишь ей. А мне нужно её расположение.

— ...

Вэнь Ин, похоже, этого не понял — или не захотел понять. Он лишь смерил Таньхая презрительным взглядом и промолчал.

— И что? — спросил он, направившись в сторону Зала Йемин. — Ты узнал что-нибудь о Главном секретаре Юнь от той служанки?

— Узнал. Только это скорее не госпоже нужно передавать, а Его Величеству.

— Что-то случилось?

— Возможно, случится. Хотя мне-то откуда знать.

Таньхай понизил голос.

— Главный секретарь Юнь собирает сведения о Хэчжоу. Завел "уши" в Зале Бохэ — разузнает и о Супруге Журавль, и об её отце Чаояне, и о торговцах, которые к ним наведываются, — и об оседлых купцах, и о странствующих. Зачем — непонятно. Может, Его Величество знает. Только чутье подсказывает: это не то, что прежде, — не просто слежка за наложницами. Пахнет чем-то опасным.

Вэнь Ин задумчиво провел рукой по подбородку.

— Зал Бохэ... Там и без того неспокойно.

— Про Супругу Журавль разное говорят. Одни — что щедрая. Другие — что жуткая.

— Жуткая?

— Никто не понимает, что у нее на уме.

Сквозь рощу прокатился теплый влажный ветер — тяжелый, пропитанный сыростью. Таньхай запрокинул голову. Все небо затянуло тонкими серыми облаками — того же цвета, что и одежда евнуха.

— Давай под крышу, пока дождь не начался.

Он поторопил Вэнь Ина и побежал.

————— ⊱✿⊰ —————

Еще до захода солнца главная улица увеселительного квартала была залита огнями. За фонарями, покачивавшимися у ворот, куртизанки с набеленными лицами лениво перебирали струны своих пип. В зимнее время дела давно бы шли полным ходом, но сейчас дни долгие. К тому же, внезапный ливень замедлил поток клиентов — прохожих было мало, и в каждом заведении царила праздность.

Вэй Цин шел быстрым шагом, закутав лицо в ворот дождевого плаща.

"Неужели мне снова суждено ступить сюда."

Он шел, нахмурившись, глядя себе под ноги. Здесь можно было встретить знакомое лицо. Это место, где он родился и вырос.

Он появился на свет в доме, пропитанном запахом белил и пота. Мать его считалась первой красавицей заведения. Отец был богатым завсегдатаем. Говорили, что он собирался выкупить её и взять в наложницы. Когда этот разговор утих, мать перерезала себе горло бритвой. Белила, пот и удушающий запах крови — вот что осталось в памяти Вэй Цина от детства.

Оставшись один, он не имел иного пути, кроме как стать мужчиной-проституткой. Женщин в таких заведениях называли куропатками, мужчин — утками. Самых юных из них звали птенцами. Вэй Цин выбрал путь евнуха, лишь бы избежать этой участи, — и с изумлением узнал, что новичков-евнухов тоже называют птенцами. А наставники вскоре дали ему понять, что разницы никакой нет.

Красота Вэй Цина сделала его легкой добычей. Не вынеся боли и унижений, которым подвергали его наставники, он бежал — и, сам не зная куда, бросился в первый попавшийся двор. Там он встретил Гаоцзюня.

Память стерла подробности, но, скорее всего, это был Зал Бохэ. Покои, где жила мать Гаоцзюня.

Тот не задал ни единого вопроса. Укрыл израненного Вэй Цина, явившегося едва одетым, и взял его к себе в личные слуги. С тех пор и поныне он ни разу не спросил его о прошлом.

Гаоцзюнь дал ему имя. И фамилию, и имя — все дал Гаоцзюнь. Прежнее имя он выбросил. Навсегда.

Гаоцзюнь был для Вэй Цина единственным во всем мире господином. Господином, что был дороже собственной жизни. Вот почему Шоусюэ — та, кто мог угрожать положению господина, — внушала ему страх и раздражение. Но в последнее время он понял: этим дело не ограничивалось.

Шоусюэ была другом Гаоцзюня.

Такого положения Вэй Цин никогда не смог бы достичь. Он был слугой Гаоцзюня — и сам выбрал это. Гаоцзюнь для него был спасителем, крестным отцом, существом, достойным поклонения с самого начала. О равенстве не могло быть и речи. И все же...

Чжицзи. С тех пор, как он появился, сердце Вэй Цина затрепетало. В общении с ним Гаоцзюнь держался непринужденно. Вероятно, потому что сам Чжицзи не создавал той напряженной почтительности, что висела в воздухе при других придворных. Возможно, из-за долгой службы в провинции, он не был так скован этикетом, как дворцовые чиновники. Должно быть, с ним Гаоцзюню было комфортно.

Это было то, чего Вэй Цин не мог сделать. Осознав это, он понял, что все это время испытывал к Шоусюэ чувства, близкие к ревности.

"Я самый преданный слуга господина. Но мы никогда не сможем быть друзьями. Никогда".

Он нисколько не сожалел о том, что был лишь слугой Гаоцзюня. Была лишь капля одиночества — горькая, впитавшаяся в грудь без остатка. Только это.

Придерживая ворот плаща, он ускорил шаг и свернул с главной улицы в узкий переулок. Нужное ему заведение располагалось в глубине боковой улочки.

"Можешь послать кого-нибудь другого, не обязательно идти самому."

Гаоцзюнь говорил это с заботой. Но Вэй Цин сказал, что так будет надежнее, — и вышел из дворца сам.

На углу переулка стояло небольшое заведение. Старое, прокопченное, но без следа запустения. И фасад, и ворота были безупречно чистыми, что было необычно для борделя на задворках.

Ворота были открыты, но внутри царила тишина — видно, гостей еще не было. Вэй Цин прошел мимо фонарей с парадной стороны на задний двор и заглянул в дверь. Внутри было сумрачно, сразу за порогом начиналась кухня. У очага, раздувая огонь, сидела на корточках девушка. Вэй Цин окликнул её.

— Добрый вечер.

Девушка вздрогнула, обернулась, увидела его лицо — и глаза её стали совсем круглыми. Она была примерно его возраста.

— Я слышал, здесь есть писарь. Можно к нему обратиться?

Девушка смотрела на него не мигая. Вэй Цин повторил то же самое дважды, прежде чем она наконец поняла:

— А, дедушка-писарь! Да, да, конечно! Подождите чуточку. Совсем чуть-чуть. Он внутри. Сейчас, сейчас!

Она вскочила и юркнула вглубь дома. Вэй Цин последовал за ней. Дом был маленький — "внутри" и вправду оказалось совсем рядом.

— Дедушка Фэн, к тебе пришли с просьбой!

Протяжно крикнула она и отворила дверь.

В тесной комнате едва умещались стол и лежанка. У дальней стены было небольшое окно — уличный свет слабо освещал комнату изнутри. За столом сидел старик. Ссутуленный, поникший. Хотя внешне бодрый, он, казалось, был лишен жизненной силы.

Вэй Цин молча отстранил девушку и вошел. Остановился перед стариком. Тот откинулся назад и уставился на него снизу вверх испуганными глазами. Именно этого человека разыскивали все это время.

— Странно. Я думал, ты хотя бы чужое имя возьмешь. Фэн Иханг.

Старик — Фэн Иханг — попытался подняться. Вэй Цин придавил его плечо.

— Не вздумай колдовать. Только усугубишь свою вину.

Фэн застонал и опустился обратно. Колени, похоже, давно давали о себе знать — он морщился от боли. В дверях топталась растерянная девушка. Вэй Цин обернулся.

— Мы давние знакомые. Оставь нас ненадолго.

Девочка поколебалась, но в итоге кивнула и ушла. Дверь она оставила открытой. Видимо, подумала, что закрой она её, и старику может грозить опасность. Неожиданно смышленая девушка.

Вэй Цин смотрел на Фэна сверху вниз. Тщедушный старик. Бледный. Едва заметно дрожит. У Вэй Цина не укладывалось в голове, что такой хрупкий старик отправил Сяоюэ в гарем.

— Мы все о тебе узнали, Фэн Иханг. Ты был шаманом при дворе прежней династии и наставником Луань Бинъюэ. Верно?

Вэй Цин ждал, что старик станет отпираться, но Фэн лишь бессильно кивнул. Вэй Цин нахмурился.

— Ты даже не пытался бежать из столицы? Пусть это и захудалое заведение — очевидно, что рано или поздно тебя бы все равно нашли.

Фэн опустил голову, опустошенный.

— …У меня больше нет сил убегать, — простонал он хриплым голосом.

— Тогда давно бы сдался сам, — Вэй Цин фыркнул. — Жить вдруг захотелось?

Фэн съежился. Вэй Цин сдвинул брови.

— ...Я ненавижу таких, как ты. Прячешься по углам, делаешь вид, что ничего не знаешь. Юй-юн мертв.

Фэн резко поднял голову. Потрясение на его лице было неподдельным.

— Его не казнили, он сам наложил на себя руки. Взял ответственность за то, что отправил Сяоюэ в гарем. Достойный человек.

Последнее было сказано с очевидным подтекстом: "В отличие от тебя."

Фэн побледнел еще больше и опустил голову.

— Ах... простите меня... господин Юй-юн..

Он закрыл лицо руками и заплакал. Вэй Цин скривился.

— Я... я не знал. Не мог предположить, что Сяоюэ захочет убить Супругу Ворону. Если бы я знал — никогда не привез бы его в столицу. Я сам давал себе слово — никогда больше не возвращаться...

— Никогда не возвращаться? Почему?

— Я... я бежал из столицы, когда пала династия Луань. Поэтому не могу смотреть в глаза их предкам...

Вэй Цин все понял. При прежней династии шаманов весьма ценили, но когда на престол взошел позапрошлый император, их всех либо казнили, либо изгнали.

— Ты бросил Луань Бинъюэ и сбежал. Жалкий человек.

Вэй Цин выплюнул это без всякого сочувствия. Фэн все еще всхлипывал — лицо было покрыто слезами и соплями. Непостижимо: как этот человек мог быть придворным шаманом? Наставником Луань Бинъюэ? Должно быть, его способности были действительно незаурядными.

Вэй Цин раздраженно вздохнул.

— Как по мне, тебя следовало бы немедленно казнить. Но Его Величество желает поговорить с тобой. Ты пойдешь во дворец.

Фэн вздрогнул и поднял голову.

— Же... желает поговорить? О чем?

— О том, что тебе известно. О шаманах, о прежней династии, о роли шаманов...

Фэн захлопал глазами. Слезы текли не переставая. Вэй Цин поморщился, достал из-за пазухи платок и бросил его Фэну на колени.

— Смотреть противно. Вытри лицо.

Фэн утер слезы и высморкался.

— Ш... шаман — это...

Он несколько раз промокнул нос и поднял голову.

— Шаман — это человек, владеющий искусством, передаваемым с незапамятных времен. Он отличается и от ворожей, и от жрецов. Корни уходят в глубокую древность: свое искусство шаманы получили от богов. Нынче с ними обращаются не лучше, чем с уличными гадателями, — но в старину они служили государям, поддерживали и хранили династии.

Речь лилась плавно и уверенно — словно не было никакого нытья и слез. Сквозь немощь проступало достоинство человека, некогда служившего при государе. "Понятно," — подумал Вэй Цин.

— Шаманское искусство было дано людям богом-драконом. Бог-дракон возник из тела убитого и унесенного течением бога-великой морской черепахи. Именно этому богу поклонялась династия Чжу, и...

— Стоп. Расскажешь это Его Величеству. Сейчас ты идешь со мной во дворец.

Вэй Цин оборвал его, уже начавшего входить во вкус, и велел подниматься. Фэн замолчал — и тотчас снова превратился в поникшего старика. Кое-как поднялся на ноги. Вэй Цин взял его под руку и направился к выходу.

В кухне обнаружилась та самая девушка — она тревожно заглядывала в комнату, а рядом с ней стояла немолодая женщина. Это была хозяйка заведения, бывшая проститутка — даже её оплывшая фигура выглядела соблазнительно. Она смотрела на Вэй Цина опухшими глазами.

— Ты уж не очень-то с ним, — проговорила она. — Жалко старика.

Голос её был хриплым, несмотря на возраст. Возможно, от алкоголя или слишком частого пения.

— Если ты укрывала преступника, это заведение тоже не останется без последствий.

Вэй Цин сказал это жестко. Фэн покачал головой.

— Нет, они ни при чем...

— Что он там натворил, я не знаю, да и незачем. Здесь у каждого рыльце в пушку — на кого не посмотри. Писарем был — и то польза.

Говоря это, хозяйка откровенно разглядывала Вэй Цина в упор, словно оценивая его. Он ответил ей холодным взглядом. Она чуть склонила голову. Небрежно заколотые волосы качнулись.

— Ты... Воробушек?

Вэй Цин почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Так и знала. Этот пронзительный, холодный взгляд и невероятно красивое лицо. Весь в мать. Еще мальчишкой ты был ужасно красив, это я помню.

Хозяйка улыбнулась — её лицо расплылось в теплом, ностальгическом выражении.

— Евнухом стал, да? Сколько уже лет прошло, как твоя мать умерла. Меня не помнишь? Мы с твоей матерью были в одном заведении. Я-то не больно ходовым товаром была, но клиенты водились. Вот только мать твоя — обидно. Такая проститутка пропала. Втюрилась в никчемного мужика, а он взял и бросил. Ребенка нагулял, а сам — к другой. Вот уж был негодяй, тот мужчина.

Она тараторила без умолку. Вэй Цин собрался с духом и шагнул было прочь.

— Ты знаешь, к кому он переметнулся? Ту потаскуху звали Сюйюй. Так её потом обезглавили. За что — неизвестно, только пришли солдаты из южной стражи. Столько солдат из-за одной проститутки! Страшно дело. И заведение, где она жила, разогнали...

Вэй Цин остановился и взглянул на хозяйку сверху вниз. Та слегка попятилась.

— Ч-чего?

— ...Та Сюйюй. У нее были дети?

— Э? Не было, кажется. Хотя ходили слухи. Ну, такие слухи — обычное дело для проституток.

— ...

— Говорили что-то про выкуп. Но с твоей матерью было то же самое — такой уж он был человек. Родился ребенок — выкуплю, говорит... Значит, и у Сюйюй от него ребенок был. Везде детей насеял, вот ведь мерзавец. Чем кончил — знаешь? Одна проститутка его зарезала. И поделом.

Хозяйка хрипло засмеялась. Вэй Цин молча обхватил Фэн Иханга и вывел из комнаты. В тени лестницы несколько проституток испуганно провожали их взглядами. Он прошел через задний двор, вывел Фэна через кухню на улицу и направился к коновязи в углу квартала. Правильно сделал, что приехал в карете — с такими ногами до дворца Фэну было не дойти.

Вэй Цин связал ему руки и усадил в карету. Когда они ехали по главной дороге, ведущей к дворцовым воротам, начался дождь. Тяжелые капли барабанили по пологу. В этом грохоте Вэй Цин сидел в полной тишине — словно забыв о Фэн Иханге рядом — и не произнес ни слова до самого конца пути.

————— ⊱✿⊰ —————

Вэй Цин запер Фэн Иханга в одной из комнат Управления дворцовой прислуги при гареме. Чулан расчистили и поставили туда самое необходимое.

— Пока что твое наказание отложено, потому что ты источник сведений. Но попытаешься бежать — немедленно поплатишься.

Пригрозив старику, Вэй Цин покинул управление. Дождь немного поутих. Накинув плащ на голову, он пошел через гарем во внутренние покои императора. Капли, стекавшие с краев плаща, мочили лицо. Вокруг стоял полумрак — не разобрать, то ли солнце зашло, то ли дождь не пропускал свет.

Отчего ноги понесли его именно сюда — он и сам не понял. Когда Вэй Цин очнулся, он уже стоял в роще рододендронов. Роща Зала Йемин. Дождь барабанил по листьям — нескладно, как плохой барабанщик.

Вэй Цин прислонился к дереву и смотрел на черную черепицу. Несмотря на сильный дождь, он чувствовал, что в воздухе все еще витает запах белил из увеселительного квартала.

Мерзко. Хорошо хоть, посетителей сегодня было мало. Запах тех, кто приходит покупать проституток или мальчиков, был тошнотворнее любых белил. Он думал — стать евнухом значит навсегда уйти от этого. Оказалось, евнухам было хуже. Отреклись от пола — и все равно с такой же упорной похотью тянутся к плоти. В ту самую ночь с наставником, Вэй Цин потерял всякую надежду.

Ощущение потных мягких рук наставника и скользкого языка, ползущего по телу, — все это вдруг нахлынуло с такой силой, что Вэй Цин не удержался и согнулся в приступе тошноты. Прошло больше десяти лет, но эти воспоминания не покидали его. Сердце его умерло в ту ночь — и вновь ожило лишь тогда, когда он встретил Гаоцзюня.

Опершись о дерево, он сделал несколько быстрых вдохов. Постепенно его отпускало то мерзкое ощущение. Послышались шаги, и Вэй Цин резко поднял голову.

— ...Вэй Цин?

В темноте стояла Шоусюэ со свечой в руке. Дождь уже прошел, и в сумерках снова повисла влажная духота. Но тело Вэй Цина было ледяным — до самых кончиков пальцев.

— Вэнь Ин встревожился и сообщил мне. Я пришла проведать тебя.

В темноте рядом с Шоусюэ шевельнулась тень. Должно быть Вэнь Ин. Неудивительно, что он насторожился: Вэй Цин стоял согнувшись посреди рощи.

“Мог бы и окликнуть. Хотя, у меня был такой вид, что он не рискнул подойти."

Неужели он так растерялся? Дело было не в воспоминаниях о той поре.

Тыльной стороной ладони он стер что-то с губ и посмотрел на Шоусюэ сверху вниз. Белое лицо в свете свечи. Ничего общего с ним самим.

"Похожи ли мы оба на своих матерей?"

Мысль мелькнула — и он яростно отверг её. Не может такого быть. Ребенок проститутки не может знать, кто его отец. И вообще неизвестно, была ли мать Шоусюэ той самой Сюйюй.

— ...Супруга Ворона. Вы помните имя своей матери? Не настоящее — то, под которым она работала проституткой.

Шоусюэ удивленно нахмурилась. Но ответила.

— Кажется, её звали Сюйюй. Другого имени матери я не знаю.

— ...А отец?

— Не знаю ни кто он, ни откуда.

Вэй Цин закрыл глаза и медленно выдохнул.

— Что такое? В чем дело?

— Ничего. Дождь сбил меня с пути. Прошу прощения.

Он повернулся, чтобы уйти. Шоусюэ окликнула его.

— Подожди. Возьми это.

Она протянула платок.

— Вытри лицо.

Вэй Цин вспомнил, как сам давал платок Фэн Ихангу. Что-то кольнуло его.

"Слезы."

Оказывается, он плакал — сам того не замечая. Вэй Цин поглубже надвинул плащ на голову.

— ...Это дождь.

Отговорка была неправдоподобной. Но Шоусюэ молча кивнула. Он принял платок и вытер лицо.

— Дорога совсем темная. Возьми с собой свет.

Шоусюэ почти насильно вложила ему в руки свечу. Затем повернулась и пошла обратно в Зал Йемин.

Вэй Цин долго смотрел ей вслед — темной фигуре в черных одеждах.

"Она, как и Его Величество, ни о чем не спрашивает..."

Он еще раз провел платком по глазам.

"Ну и что с того."

Он и раньше знал, что она такова. Ну пусть отец у них один — и что с того?

Его господин — Гаоцзюнь. Если Шоусюэ представляет угрозу для господина — он будет отстранять её.

Свет позаимствованной свечи освещал темную дорогу. Вэй Цин долго смотрел на платок в руках, потом сунул его за пазуху.