В самой глубине, в бездне морской, лежу я в ночной тиши — и жду. Все жду.

————— ⊱✿⊰ —————

Посреди ночи Исыха проснулся. Стараясь не шуметь, он тихо сел в постели. Ему казалось, будто он только что видел страшный сон. В горле пересохло. Дождь, шумевший перед тем, как он заснул, давно стих, но в комнате все еще держался особый, влажный запах, свойственный воздуху после ливня.

"Это не запах моря."

Нет, это был не тот морской запах — сырой, отдающий рыбой и прилипающий к коже, как прибрежная соль. Исыха обхватил руками колени, сидя на смятой простыне. Больше всего он не любил внезапные пробуждения среди ночи — в такие моменты ему было слишком одиноко и горестно. Воспоминания о родных краях, память о том, как его сделали евнухом, кружились в его голове, заставляя грудь сжиматься. У него перехватило дыхание и он прижал лоб к коленям, стараясь сдержать рвущиеся наружу рыдания.

— ...Ты не спишь?

Голос Вэнь Ина раздался из темноты. На соседней постели послышалось движение. Вэнь Ин, его начальник, делил с ним комнату в Зале Йемин. Исыха торопливо извинился:

— Простите. Я разбудил вас.

В темноте лицо, искаженное сдерживаемыми слезами, оставалось невидимым, но голос предательски задрожал и выдал его. Он чувствовал, как Вэнь Ин пристально смотрит на него из мрака. Затем тот бесшумно соскользнул с постели и вышел из комнаты. "Наверное, я рассердил его" — понурясь, подумал Исыха. Но Вэнь Ин быстро вернулся.

В руке он держал небольшой фонарь. Свет свечи зыбко и неверно выхватил его лицо из тьмы.

— Вот. — Он протянул чашку.

В ней была вода — должно быть, Вэнь Ин зачерпнул ее из кувшина на кухне.

— Ты ведь хочешь пить.

— Да... да. Благодарю вас.

"Как он догадался?" — думал Исыха, принимая чашку и делая глоток. Пересохшее горло увлажнилось, и он тихо выдохнул с облегчением.

— Каждый, кто становится евнухом, какое-то время видит кошмары.

Вэнь Ин произнес это спокойным голосом. Этот человек был красив, однако в его облике чувствовалась отчужденность и неприступная холодность. Даже просто обменяться с ним приветствием Исыхе всегда стоило некоторого труда. Но мягкая улыбка, порой касавшаяся его губ, говорила о том, что Вэнь Ин — человек с добрым сердцем.

— А вы... вы тоже так переживали?

Ответа не последовало. Вэнь Ин задул свечу, и комнату снова окутала тьма. Тонкая нить дыма от погашенного огня протянулась в воздухе и растворилась без следа. Запах дыма смешался с запахом воды. Услышав, как Вэнь Ин укладывается в постель, Исыха тоже лег.

Вода, увлажнившая горло, медленно проникала вглубь, и стянутое сердце начало постепенно раскрываться. Веки сами собой потяжелели, и Исыха погрузился в сон — словно качаясь на волнах. Среди этих волн мелькали и таяли образы родины: отец с матерью, деревенский старейшина. Очаг в ненастный день, ветер, стучащийся в ставни, небо после бури — звездное, точно рассыпанный серебряный песок. Сказания старейшины. Острова, рожденные из рассеченного тела бога. Заблудшие души, прибитые ветром к берегу залива. Новые жизни одна за другой падают из Звездной Реки*. Интересно, здоров ли младенец, родившийся в соседнем доме? Живы ли братья с сестрами? И как поживает Аюла — давняя подруга детства?..

[*Звездная Река — Млечный Путь.]

————— ⊱✿⊰ —————

Дождь, кажется, стих. Шоусюэ перевела взгляд на решетчатое окно. Ночь была глубокой; за переплетом рамы — ничего, кроме густой темно-синей тьмы, пропитанной влагой.

В сезон дождей ливни обрушиваются разом, внезапно, но не длятся долго. Когда дождь стихает, и земля, и зелень, и сама тьма как будто оживают — и дышат такой насыщенной свежестью, что воздух наполняется тяжелым запахом жизни. Шоусюэ не любила это время года. Впрочем, быть может, это не она не любила — быть может, это У Лянь Няннян. Она не могла понять.

Шоусюэ опустила взгляд на столик. Там лежало то, на что она только что смотрела: ожерелье из двух рядов черного жемчуга. В свете фонаря на лаково-черной поверхности бусин мерцали тончайшие радужные узоры.

Этот черный жемчуг — перья, оставленные Сяо. Прах Сяоюэ, сосуда, созданного богом-совой. Он исчез, обратившись в перья, и Шоусюэ собрала их в холщовый мешочек. К утру перья превратились в черный жемчуг. Она велела дворцовой мастерской нанизать их в ожерелье.

"Рожден из морской пены" — так говорил Сяо. Потому он и стал жемчугом?

Шоусюэ глубоко вздохнула, уложила жемчуг в шкатулку с перламутровой инкрустацией и убрала в шкаф. Сколько ни смотри — ответа не найдешь.

Шоусюэ более не знала, кто она на самом деле. Няо — или "Шоусюэ"? Или и то, и другое слилось в ней воедино? Няо, прилетевшая из далекого дворца Ю. Этот проклятый остров — место, куда прибивает богов, совершивших грех.

Чтобы Няо не смогла улететь, она заключена внутри Шоусюэ. Так же, как Сяо создал сосуд Сяоюэ, Шоусюэ была сосудом, призванным удержать Няо в плену. Если бы ее тело рассыпалось… обернулась бы она птичьими перьями и жемчугом?

Шоусюэ печально усмехнулась. По ночам, когда она отпускала Цзюцзю и оставалась одна, грудь пронизывала невыносимая пустота. Одиночество было терпимо. Но пустота медленно подтачивала ее сердце изнутри. Лишь присутствие Цзюцзю и остальных не давало пустоте окончательно поглотить ее. Пусть даже это и шло вразрез со словами Ли Нян.

Синсин, дремавший у ног Шоусюэ, поднял голову. Шоусюэ обернулась к двери. Он захлопал крыльями и тревожно зашумел и Шоусюэ плавным движением руки отворила дверь. За ней стояла посетительница — та, что пришла с просьбой к Супруге Вороне.

Теперь она прекрасно понимала, почему прежние Супруги Вороны продолжали принимали просьбы обитательниц гарема. Им нужна была связь. Когда даже собственная душа для тебя потёмки, когда не на кого опереться, хочется хотя бы приносить кому-то пользу, хочется удержать хоть тонкую, хоть едва ощутимую нить, связывающую тебя с людьми.

— Эм... Госпожа Супруга Ворона. У меня к вам просьба...

Служанка начала говорить, но дверь распахнулась раньше, чем она успела закончить, и от неожиданности она запуталась в словах.

— Войди.

Шоусюэ опустилась на стул. Служанка, робко озираясь по сторонам, тоже присела напротив. По одеянию угадывалась придворная дама из какого-то павильона — платье из тонкого шелка, а пояс украшен белым кораллом на фиолетовом шнуре.

— Я придворная дама госпожи Супруги Журавль в Зале Бохэ. Фамилия моя — Цзи, имя — Цюаньнюй.

Служанка представилась. Это была тонкая, гибкая женщина с узким бледным лицом. Она крепко сжимала руки перед грудью, и все ее тело мелко дрожало.

— ...Что тебе нужно?

На этот вопрос Цюаньнюй медленно втянула воздух. Она колебалась, прежде чем заговорить, ее взгляд блуждал. Наконец она посмотрела на Шоусюэ с отчаянной мольбой.

— Ко мне приходит призрак.

Ногти Цюаньнюй впивались в крепко сжатые руки. Словно стараясь успокоиться, она закрыла глаза и несколько раз медленно выдыхала и вдыхала. Пальцы потянулись к белому кораллу на поясе, гладили его снова и снова — пока наконец дыхание не выровнялось и женщина не заговорила вновь.

— ...Этот призрак приходит лишь в дождливые ночи. Останавливается у двери моей комнаты. Не стучит и не входит. Вы, верно, спросите: как же я узнаю о его приходе? По шагам. Слышны шаги — будто кто-то идет сквозь дождь. Шлеп, шлеп — и замирает у двери. Когда дождь стихает, присутствие исчезает. А перед дверью остается лужа. Это никак не может быть человек. Несколько раз, не в силах совладать с собой, я осторожно выглядывала в окно и видела там темный силуэт, но не смогла разглядеть его очертания. Он стоял совсем рядом, но я все равно не видела. Удалось различить лишь ноги в сапогах. И еще капающую с его одежды воду. Как бы я ни всматривалась, его лицо было скрыто, словно окутано тенью.

Выговорив все это дрожащим голосом, Цюаньнюй глубоко вздохнула. Ее узкие плечи резко поднимались и опускались. И пока говорила, и теперь — она без устали поглаживала белый коралл. Казалось, она не могла расслабиться, если не теребила что-нибудь в руках. Она производила впечатление нервного человека, хотя причиной тому могли быть визиты призрака. Красивые миндалевидные глаза, от природы, должно быть, привлекательные, теперь были красны от долгих слез и бессонницы.

Шоусюэ некоторое время пристально смотрела на неё и наконец заговорила:

— Как давно это продолжается?

— С первой же дождливой ночи, когда я покинула родной город и направилась сюда.

— Стало быть, не с тех пор, как ты поселилась в Зале Бохэ?

— Так и есть. Я долгое время работала служанкой в семье Ша Намай...

— Семья Ша Намай?

— В доме Банся, в семье моей госпожи. Разве вы не знаете их, госпожа?

— Не знаю. Кто такая Банся?

Цюаньнюй удивленно распахнула глаза. Возможно, вспомнив, что Супруга Ворона изолирована от мира, она опустила глаза и сказала:

— Прошу прощения. Семья Ша Намай — это знатный клан из провинции Хэчжоу. Род, пришедший когда-то с острова Каками. В давние времена он владел всем Хэчжоу, правя как настоящие господа тех земель. Ныне они оставили политику и стали могущественным земледельческим кланом с многочисленными поместьями. Хэчжоу — плодородный край, и семья Ша Намай не уступит состоянием никакому именитому купеческому дому.

Шоусюэ вспомнила, что во время предыдущего визита в Зал Бохэ она слышала, что Супруга Журавль происходит из богатой семьи.

— Значит, Банся — это и есть Супруга Журавль?

— Именно так.

— Фамилия у нее чужеземная на слух, а имя — вполне в духе здешних земель.

— Имя Банся было пожаловано ей Его Величеством при вступлении в гарем. С древних времен в семье Ша Намай никому не открывают своего истинного имени. Отец Банся, глава рода, носит имя Чаоян, и Его Величество, вторя ему, нарек дочь именем Банся.

— Понятно: утренняя заря — Чаоян, закатные облака — Банся.

Он дал ей изысканное имя. Неужели этот мужчина действительно может сделать что-то настолько элегантное?

Шоусюэ представила себе бесстрастное лицо Гаоцзюня.

— Господин Чаоян был очень доволен. А потом... ах...

Цюаньнюй сделала вид, что позабыла, о чем шла речь.

— Ты говорила о том, с каких пор появляется призрак. По твоим словам — с тех пор, как ты покинула родной город. И добавила, что долгое время служила в доме Ша Намай.

— Да, так и есть. Пока мы жили в усадьбе Ша Намай в Хэчжоу, все было спокойно. Когда госпожу Банся выдали замуж и по дороге из Хэчжоу сюда, в столицу, нас застигла дождливая ночь, — вот с той ночи все и началось. Тогда мы остановились на постоялом дворе.

Цюаньнюй зябко передернула плечами. Должно быть, воспоминание о той ночи нахлынуло на нее.

— В ту ночь, даже когда дождь стих и призрак ушел, я так и не смогла заснуть. Даже сейчас, когда после наступления темноты начинается дождь, я ужасно себя чувствую. Сегодняшней ночью тоже...

— Недавно шел дождь. Он приходил?

Цюаньнюй кивнула, дрожа всем телом.

— Когда дождь прекратился, я убедилась, что призрак ушел и, не выдержав, пришла сюда. Больше мне не к кому обратиться, только к вам, госпожа Супруга Ворона.

— Хочешь, чтобы я прогнала призрака?

— Да. Умоляю вас. Я готова отблагодарить вас, только прошу...

Шоусюэ немного задумалась. Призрак, являющийся лишь в дождливые ночи...

— ...Любопытно.

— Простите?

— Меня занимает то, что он не входит в дверь. Просто стоит и ничего не делает.

— Да, но... — Цюаньнюй начала было возражать, однако Шоусюэ подняла руку, останавливая ее.

— С другой стороны, то, что он следует за тобой, тоже примечательно. Похоже, это не призрак, обитающий в гареме.

При словах "следует за тобой" Цюаньнюй побледнела.

— Хочу удостовериться, где именно появляется призрак. Завтра я навещу твою комнату. А пока...

Шоусюэ поднялась, достала из шкафа лист плотной бумаги и вернулась.

— Это слабое утешение, но дам тебе защитный талисман. Это для защиты. Похожие раздают шаманы, он не позволит слабым призракам приблизиться.

Цюаньнюй с благодарностью приняла талисман, на котором тушью были написаны странные иероглифы.

— Нет ли у тебя догадок, кем может быть этот призрак?

Цюаньнюй на миг заколебалась и замотала головой:

— Нет.

Прижав талисман к груди, она торопливо удалилась из окутанного ночной тьмой павильона.

————— ⊱✿⊰ —————

Цзюцзю всегда шумит с самого утра. Несет ли таз для умывания, готовит ли завтрак — она говорит без умолку, точно щебечущая птица. Она говорит о самых разных вещах: мол, крапивник сегодня высоко летает — значит, дождя не будет, хорошо бы постирать; да еще, что лепешки, оставленные в кухне, покрылись плесенью.

— На моей родине говорили: если звезда Рыбака затуманится — быть дождю, — сказал Исыха, помогая накрывать к завтраку.

— Здесь так не говорят. Окна и двери на ночь всегда запирают, поэтому у нас нет обычая смотреть на ночное небо.

Родные края Исыхи — маленькая рыбацкая деревушка. Для тех, кто живет рыболовным промыслом, звезды — важные путеводные знаки.

— Знать положение звезд и время их появления очень важно для нас.

— Значит, вашему народу не страшна темнота? Вы не боитесь Ею-шэна?

— Нет, Ею-шэн страшен. Потому все носят обереги и в ночи без звезд не выходят на рыбалку. Мы боимся, что в кромешной тьме между волнами появится чудовище и утащит лодку на дно.

Рассказы Исыхи о его родных краях, столь непохожих на здешние места, завораживали. Шоусюэ никогда не видела моря своими глазами — разве что глазами Няо, вылетавшей в ночь новолуния.

— Море, должно быть, очень страшно, — тихо обронила она, зачерпывая ложкой кашу.

Исыха весело рассмеялся. На загорелой коже собрались мелкие морщинки.

— Страшное, но и теплое тоже. Похоже на колыбель.

— Колыбель?

— Волны. Они качаются взад и вперед, и это похоже на очень большую колыбель.

Исыха покачал руками, будто укачивая младенца.

— К тому же, говорят, что следует его бояться, иначе человек начнет пренебрегать морем. Бояться — это правильно.

— Это тоже старейшина из деревни рассказывал?

— Да. Он многому меня научил — и про море, и про звезды.

Шоусюэ подумала, что для Исыхи этот старик — то же, что для нее самой Ли Нян. Она подула на ложку с кашей, чтобы остудить.

Каша с белыми древесными грибами и бутонами лилий была горячей — если не остудить как следует, можно обжечься. Лучше бы подавали чуть остывшую, но старая прислужница Гуйцзы на это не соглашалась: еда и без того быстро стынет, а потому подавать ее следует очень горячей.

Дождавшись, пока каша стала наконец теплой, Шоусюэ отправила ее в рот. Хрустящие древесные грибы были ее любимым лакомством. Рассыпанные поверх кедровые орешки приятно пахли и были очень питательны. В представлении Гуйцзы Шоусюэ навсегда осталась тощим болезненным ребенком, и старуха по сей день неизменно подавала ей самые что ни на есть питательные кушанья.

— Госпожа, какие у вас планы на сегодня? — поинтересовалась Цзюцзю.

Обычно ответ был: "Никаких". Но сегодня — другое дело.

— Мы посетим Зал Бохэ.

— О, вы собираетесь выйти! Давно уже не выходили.

Цзюцзю разом оживилась.

— Это прекрасный случай надеть одеяние, подаренное Цветочной госпожой! Блуза из бледно-лилового тонкого шелка, персиковая юбка... к ним хорошо подойдет хрустальная шпилька.

Она говорила совсем как настоящая придворная дама.

— Не нужно столько украшений, — предостерегла ее Шоусюэ, однако радостно возбужденная Цзюцзю не слушала.

Видя ее прекрасное расположение духа, Шоусюэ махнула рукой — пусть. Цзюцзю обожала наряжать ее. В обычные дни Шоусюэ облачалась в привычные черные одеяния, и это, по всей видимости, казалось Цзюцзю скучным.

Покончив с завтраком, Шоусюэ тут же усадили переодеваться. Пестрые наряды были подарками Цветочной госпожи — Супруги Утки Юнь Хуанян. Хуанян привыкла опекать Шоусюэ, точно младшую сестру. Несмотря на все отказы, она то и дело шила ей платья и присылала в дар, а Шоусюэ, неохотно принимала их, не в силах отказаться. Почему все вокруг нее никогда не слушают, что она говорит?

Шоусюэ предоставила Цзюцзю полную свободу — та без конца меняла то пояс, то шпильку, придираясь и так и этак, — и просто стояла, ожидая, когда суетливая помощница наконец насытится. Вмешиваться было себе дороже — это только затянет переодевания. Лишь когда Цзюцзю вставила в ее прическу бледно-розовую хрустальную шпильку и золотую заколку с подвесками, и удовлетворённо осмотрела свою работу, Шоусюэ уточнила:

— Это все?

— Все, — важно кивнула Цзюцзю.

Плечи помогавшей с переодеванием Хунцяо едва заметно затряслись от сдерживаемого смеха.

Оставив Синсина на попечение Исыхи, Шоусюэ вышла из Зала Йемин в сопровождении Цзюцзю. Своенравный Синсин по какой-то причине благоволил Исыхе и охотно ему подчинялся.

Синсин — Халала, как звал его Сяо. Быть может, это и есть его настоящее имя?

Шоусюэ шла сквозь рощицу, окружавшую Зал Йемин, поднимая взгляд к верхушкам деревьев. Раздался грубый птичий крик, и на ветке неподалеку устроилась птица. Коричневые крылья в белых пятнах — звездная птица. Когда Сяоюэ рассыпался перьями, она, казалось, тоже исчезла. Но, как оказалось, птица осталась жить в этой роще.

"Он говорил, что это птица-вестник?"

Быть может, потому она и осталась здесь? Взгляд звездной птицы, Сималу, не выражал ровным счетом ничего.

Шоусюэ вышла из рощи и направилась к северной части гарема. Ее страж, Вэнь Ин, наверняка, снова наблюдает за ней откуда-то из тени. Именно поэтому она шла без особой осторожности. По всему гарему были рассажены деревья, всюду цвели цветы, тянулись водные каналы, по периметру возвышались массивные дворцовые стены. Изразцовые крыши павильонов отражали солнечный свет — словно рябь на воде. Как и говорила Цзюцзю, похоже, дождя сегодня не будет. Наверное, Цюаньнюй была рада этому.

— Госпожа, по какому делу мы идем в Зал Бохэ?

Цзюцзю спрашивала на ходу, шагая по переулку между дворцовыми стенами.

— По просьбе одной женщины.

— Ах, значит, ночью все-таки была гостья! Я сегодня утром подумала: госпожа проснулась совсем поздно — не иначе что-то случилось.

Цзюцзю слегка надула губы с обиженным видом.

— Вот почему я всегда и говорю: позвольте и мне ложиться попозже. А вы каждый раз не разрешаете.

— Такие посетители являются без предупреждения. Нет смысла сидеть ночами ради них. Ты и без того встаешь рано.

— Но все же...

Цзюцзю явно была недовольна. Если продолжать препираться, Шоусюэ рано или поздно окажется в проигрыше, и потому она переменила тему.

— Ты знакома с Супругой Журавль?

— Та ночная гостья была от Супруги Журавль? Нет, лично я с ней не встречалась.

— Это была ее придворная дама. — Шоусюэ помолчала. — Пусть не знакома — быть может, что-нибудь слышала?

Цзюцзю задумчиво склонила голову набок.

— Я почти ничего не знаю. Зал Бохэ расположен на окраине гарема, и он не самого высокого положения, так что слухов о нем почти нет. Говорят, она младшая дочь старинного знатного рода, но лишена чопорности, присущей барышням из именитых семей. Еще говорят, что она щедра.

Шоусюэ и прежде слышала, что Супруга Журавль охотно раздает своим служанкам отрезы тканей и шпильки. Цюаньнюй тоже была одета в дорогое платье.

— Говорят еще, раз место Супруги Сороки опустело, то либо Супругу Журавль, либо госпожу Ласточку могут повысить в ранге. И вероятнее всего — госпожу Ласточку...

— …..

От воспоминаний о Супруге Сороке у Шоусюэ и сейчас сжималось сердце. В памяти тут же всплыли разорванное горло и брызнувшая кровь. Цзюцзю, видимо угадав ее состояние, торопливо сменила разговор:

— Ах, госпожа! Кстати, у нас остались персики, которые на днях передал Его Величество. Как вернемся в Зал Йемин, я вам сразу почищу!

— Персик я и сама могу очистить.

— Но руки же испачкаются! Исыха вон весь перемазался — страшно было смотреть.

— Он ребенок, что с него взять.

Шоусюэ невольно улыбнулась. Исыха не привык к фруктам, поэтому всегда пачкался. Лицо, измазанное персиковым соком, выглядело мило и смешно.

Впереди показалась живая изгородь из можжевельника. Зал Бохэ. На коньках кровли виднелись фигуры журавлей. Шоусюэ обошла строение со стороны черного хода — прошлый раз она тоже входила отсюда. Совсем рядом, как и прежде, дворцовые служанки развешивали одеяния. Одна из них узнала Шоусюэ и удивленно вскинула брови. Шоусюэ обратилась к ней:

— Мне нужно, чтобы ты позвала одну служанку.

— Ты придворная дама из Зала Йемин? — служанка с недоумением покосилась на нее. — Что-то сегодня ты не в одежде служанки.

Объяснять было лень, и Шоусюэ, не ответив на вопрос, сказала:

— Позови придворную даму по имени Цзи Цюаньнюй. Скажи, что пришли из Зала Йемин — она поймет.

Но прежде чем служанка успела уйти, послышался торопливый топот приближающихся шагов.

— Госпожа Супруга Ворона!

Это была Цюаньнюй.

— Я ждала вас. Никак не думала, что вы придете с черного хода.

Видимо, она с нетерпением дожидалась у главных ворот.

Глаза служанки расширились, когда она переводила взгляд с запыхавшейся Цюаньнюй на Шоусюэ, которую та назвала Супругой Вороной. В глубине двора развешивающие одеяния служанки о чем-то зашептались между собой. В их взглядах читался страх — страх перед той самой Супругой Вороной, обитающей в самой глубине гарема, в павильоне чернее ночного мрака; той, что берется и за поиск пропавшего, и за насылание смертельных проклятий.

Почувствовав что-то необычное в этих взглядах, Шоусюэ посмотрела в их сторону. Чуть в стороне стояла служанка и пристально смотрела на нее. В ее взгляде не было страха, скорей это было похоже на нужду и отчаяние. Быть может, и у нее тоже есть просьба к Супруге Вороне?

— Госпожа, прошу сюда.

Цюаньнюй повела ее вглубь дворца. Они подошли к павильону, стоявшему сбоку от главного здания, в котором, судя по всему, жила сама Супруга Журавль. В этом же, вероятно, размещались придворные дамы. Напротив через внутренний двор находилась опочивальня, предназначенная для ночных посещений Его Величества. В том дворике цвела махровая гардения — белые цветы, ослепительные, точно летнее облако, с густым, тяжелым благоуханием. Такая белизна и запах — их можно было угадать даже в кромешной тьме.

— Прежде здесь росли пионы, — пояснила Цюаньнюй, проследив за взглядом Шоусюэ. — Говорят, Его Величество повелел переделать сад. Должно быть, пионы напоминали ему о матери, и это причиняло беспокойство.

Мать Гаоцзюня была Супругой Журавль при прошлом императоре.

Шоусюэ лишь тихо произнесла: "Понятно" и отвела взгляд от сада.

Комната Цюаньнюй находилась в угловой части павильона. Дверь и решетчатое окно выходили на внешнюю галерею. Войдя внутрь, Шоусюэ увидела, что в дальней стене тоже есть дверь и окно — именно с той стороны, по словам Цюаньнюй, и являлся призрак.

Шоусюэ отворила дверь и вышла наружу. С той стороны было сумрачно и сыро — солнце сюда почти не заглядывало. Деревья делали место еще темнее. Стоя в тени листвы, Шоусюэ не отрываясь смотрела на землю. Именно здесь, по словам Цюаньнюй, останавливался призрак.

"Здесь определенно чувствуется чье-то присутствие."

Слабый, едва уловимый след призрака.

"Но это..."

— Госпожа Супруга Ворона, что вы думаете?

Цюаньнюй робко спросила из комнаты. Шоусюэ обернулась.

— Без сомнения, здесь появлялся призрак.

Цюаньнюй побледнела и прижала руку к груди. Шоусюэ сделала шаг назад и выхватила из волос цветок пиона. Тихо дунула на него. Цветок тотчас обратился в дым — он заструился, колыхнулся и начал медленно густеть, принимая очертания.

Контуры проступали все отчетливее: пустые глаза, чуть приоткрытые бескровные, синеватые губы. Землистое лицо принадлежало мужчине лет двадцати с небольшим; прическа была растрепана, прядь волос свесилась на лоб, в провалившихся глазницах не было света.

Кап, кап — падали капли воды. У ног призрака растекалась лужа. Нет, не вода. Красное. С подола мужской одежды капало что-то красное. Кровь. От основания шеи до груди — наискось рассечено. Кровь хлестала из раны на шее, не переставая, стекала вниз, пропитывала одежду и капала на землю.

Тонкий пронзительный крик — и Цюаньнюй рухнула на пол. Шоусюэ дунула на дым, и образ мужчины исчез. Она подбежала к упавшей — к счастью, та не лишилась чувств — и вместе с Цзюцзю помогла ей добраться до кушетки.

— Это Со Басю.

Побледневшая Цюаньнюй произнесла имя дрожащим, срывающимся голосом. Дыхание у нее сбилось, и Шоусюэ принялась поглаживать ее по спине, побуждая дышать глубже. После двух-трех медленных выдохов краска начала понемногу возвращаться к лицу Цюаньнюй. Пальцы стиснули белый коралл на поясной подвеске.

— ...Этот призрак — Со Басю.

Попросив служанку принести воды, Цюаньнюй выпила ее и немного пришла в себя. Голос все еще дрожал.

— Вы знакомы?

— Басю... был моим женихом. Мы жили по соседству. Знали друг друга с детства, были друзьями... Хотя и были помолвлены, но не так, как бывает в знатных домах — когда жених и невеста не видят друг друга вплоть до того, как поднимут на свадьбе покрывало. Нет, мы хорошо знали друг друга.

Цюаньнюй говорила медленно, время от времени запинаясь.

— В наших краях есть обычай совершать паломничество к святилищу местного бога перед свадьбой, чтобы сообщить ему о предстоящем союзе. Три года тому назад мы отправились туда. Со мной были мать и служанка, с Басю — его родители и слуги. Дорога до храма в горах занимала два дня туда и обратно, так что это было что-то вроде небольшого путешествия. Паломники спешивались у подножия горы, а дальше шли пешком или ехали в паланкине. Басю был крепкий мужчина, но все остальные — женщины да пожилые, поэтому мы решили отправиться в паланкинах. Но это оказалось ошибкой.

Цюаньнюй вздохнула — и в этом вздохе прозвучала глубокая печаль.

— В первом паланкине ехали родители Басю, во втором — моя мать, в третьем — я. Слуги шли пешком рядом с паланкинами его родителей и моей матери. Басю же пешком сопровождал мой паланкин. Это была горная дорога, потому носильщики не торопились и шли медленно. Так мы и двигались благополучно какое-то время, но потом начался дождь. Он становился все сильнее, передних паланкинов уже почти не было видно, а мой, кажется, все больше и больше отставал. Басю заподозрил неладное и принялся подгонять носильщиков, но они лишь вяло отвечали и не шли быстрее. Я слышала, что среди носильщиков нередко попадаются негодяи — пугают путников и требуют баснословную плату, а то и вовсе грабят. Но разве могла я думать, что такое случится со мной? Мы ведь нарочно нанимали простодушных и честных на вид юношей. Они же решили, что мы с Басю — легкая добыча: охранников-то при нас не было. Среди дождя они наконец обнажили зубы. Бросили паланкин, приставили к нам оружие, потребовали деньги и ценности. Если бы на этом все закончилось, Басю, пожалуй, смирился бы. Но они... хотели также похитить меня. И тогда Басю...

Она помедлила.

— Басю оттолкнул носильщиков и велел мне бежать. Он велел мне догнать паланкин моей матери и позвать на помощь — они ведь не успели уйти далеко. Я побежала. Мои ноги застревали в размякшей от дождя земле, и я падала снова и снова. Никогда прежде я так не проклинала дождь. Когда я привела помощь, Басю уже...

Цюаньнюй судорожно сглотнула, сделала вдох и произнесла хриплым голосом:

— ...Не дышал.

Носильщики бежали, однако их очень скоро схватили стражники. Поскольку они были виновны в ограблении и убийстве, их, естественно, приговорили к смерти. Позже мне сообщили, что они были казнены.

— ...Если бы Басю не отпустил меня тогда, не знаю, что бы со мной стало. И он — он так и не смог отправиться в райские земли и теперь бродит как призрак...

Цюаньнюй закрыла лицо рукавом. Поскольку ее возлюбленный был убит в таких обстоятельствах, неудивительно, что он стал призраком. Шоусюэ подумала, что Цюаньнюй, пожалуй, в глубине души и сама о чем-то догадывалась. Когда Шоусюэ прошлой ночью спросила ее о догадках, Цюаньнюй заколебалась с ответом. Вероятно, отказывалась даже допускать такую мысль. Страшно было осознать, что ее жених стал призраком.

"Но этот призрак..."

Шоусюэ снова подошла к дверному проему и посмотрела наружу.

— Когда ты жила на родине, призрак не являлся, не так ли? И в дверь он так и не вошел.

Она снова обернулась к Цюаньнюй. Та кивнула.

— Есть одно, в чем я уверена.

Шоусюэ указала в сторону дверного проема.

— Этот призрак — посланник. Слуга.

— Слуга?..

Цюаньнюй недоуменно наклонила голову.

— Кто-то его использует и посылает к тебе. Говоря проще — он орудие. Орудие проклятия.

Цюаньнюй широко распахнула глаза.

— Про... проклятия?

— Следы колдовства различимы сразу. Но я не знаю, кто наложил проклятие и какова его цель. Такое сложное проклятие, когда жертву даже не убивают, а просто стоят за дверью комнаты, да еще и в дождливую ночь, не имеет смысла. Я не понимаю его намерений.

Шоусюэ нахмурилась.

"На нынешнем этапе это выглядит лишь как желание запугать Цюаньнюй."

— Обратить проклятие вспять несложно. Но делать это, не понимая умысла, — неразумно. Проклятие такой силы не убьет того, кто его наложил. Хуже того — узнав, что я его отразила, он может наложить новое, более сильное. — Шоусюэ помолчала. — Есть ли у тебя мысли о том, кто способен прибегнуть к проклятию?

Цюаньнюй энергично покачала головой.

— В таком случае, следует немного разобраться.

— Разобраться... о чем вы?

— О твоем окружении.

— Ах... — Цюаньнюй поглядела тревожно. — Вы говорите, что кто-то из близких ко мне наложил проклятие?

— Не будучи связанным с тобой, никто не смог бы наложить проклятие. А раз так — найти его будет проще.

Цюаньнюй втянула голову в плечи и огляделась по сторонам.

— А мне... что мне делать?

— Постарайся вспомнить хорошенько: нет ли у тебя догадок, за что тебя могли проклясть, и нет ли среди твоих знакомых кого-нибудь, способного на колдовство.

— Да... — Цюаньнюй кивнула с напряженным видом.

— А пока я устрою вокруг комнаты защитный барьер. До сих пор, кажется, призрак внутрь не входил, но это на случай, если попытается.

— Да, — выдохнула Цюаньнюй, и рука ее с некоторым облегчением прижалась к груди.

Шоусюэ достала из-за пазухи намотанную на катушку нить и протянула ее от угла к углу по всей комнате.

— ...Подобное колдовство по природе своей принадлежит шаманам. Мое же не приспособлено для таких тонких дел.

Укладывая нить вдоль пола, Шоусюэ тихо бормотала. Принцип тот же, что у защитного круга, некогда наложенного ею на пруд в Зале Цюэфэй. Магия шаманов и искусство Супруги Вороны казались похожими, но в то же время разными. Разными, но похожими. Восходят ли они к одному истоку или это совершенно разные начала?..

Шоусюэ завязала нить перед дверью и поднялась.

— Вот и все.

Цюаньнюй принялась рассыпаться в благодарностях. Шоусюэ слегка смутилась.

— Это не решение, а лишь временная мера.

— Нет-нет, — Цюаньнюй покачала головой. — Зная, что он не войдет, я смогу спокойно спать.

— ...Вот как.

Шоусюэ смотрела на бледное, осунувшееся лицо Цюаньнюй.

"В чем прок проклинать такую хрупкую женщину, не имеющую никакой власти?"

Умысел того, кто наложил проклятие, был ей непонятен. Проклятие — это в любом случае бремя для того, кто его насылает. Если его отразят, можно в зависимости от силы лишиться жизни, а чем могущественней тот, кто отражает, тем опасность больше. Занятие, мало того что хлопотное, так и почти лишенное пользы.

"Должно быть, шаман наславший проклятие, чрезвычайно уверен, что его невозможно снять."

А раз так, то совершенно непонятно, почему он выбрал простую служанку, вроде Цюаньнюй. Если бы это был Гаоцзюнь или кто-нибудь иной, облеченный властью, — другое дело.

Чем дольше Шоусюэ думала, тем глубже залегала складка между ее бровями.

"Дурной запах у этого дела."

Подобные предчувствия обычно оказываются верными.

Шоусюэ направилась было к выходу, чтобы вернуться я в Зал Йемин, как вдруг заметила небольшую процессию, шедшую по внешней галерее. Цюаньнюй тихонько ахнула и торопливо посторонилась.

— Госпожа Супруга Журавль, — шепнула она Шоусюэ. Та посмотрела на приближавшуюся девушку в сопровождении придворных дам. Именно девушку — не иначе. Не та зрелая, утонченная красота, что была присуща знакомым ей прежде наложницам. Нет.

"Бабочка."

Первая мысль была именно такой. Шаг Банся был легок — словно она перелетала с цветка на цветок, не касаясь земли. Подол темно-лилового платья, расшитого серебряной нитью, взметался при ходьбе, обнажая серебряные туфли. Черные волосы, уложенные в двойные петли с ниспадающими прядями, блестели будто мокрые, а темные глаза сверкали, точно солнечные блики на воде.

Прекрасная бабочка, трепещущая крыльями. И бабочка, с открытым любопытством тянущаяся ко всему незнакомому.

Банся пристально смотрела на Шоусюэ своими большими глазами.

— Скажите, вы — Супруга Ворона?

Голос тоже был легким. Встав перед Шоусюэ, она без стеснения разглядывала ее черными блестящими глазами. Ростом чуть выше, и, пожалуй, примерно того же возраста.

— Вы похожи на маленькую птичку.

Вдоволь насмотревшись, Банся произнесла это с удовлетворенным видом.

— Вы знаете птицу сяоцюэ*? Вы очень на нее похожи, правда же?

[*В оригинале 小雀 (Xiǎoquè) — буквально "маленький воробей".]

"Гаоцзюнь тоже так говорил."

Что она похожа на эту птицу. Неужели и правда так похожа?

— Голова у нее черная, а тело белое. На солнце крылышки кажутся серебряными — очень красиво. Я очень люблю серебряный цвет.

Банся прищурилась с довольным видом. Шоусюэ чуть сдвинула брови.

"Неужели она знает, что у меня серебряные волосы?" Нет, вряд ли.

Туфли Банся были сплошь в серебряной вышивке, и шпильки в волосах тоже серебряные. Среди Супруг золотые шпильки — обычное дело, а потому серебро бросалось в глаза. Должно быть, она просто любит его.

— Это Цюаньнюй обратилась к вам с просьбой, верно? Я давно замечаю, что она сама не своя, и беспокоюсь. Когда имеешь дело с призраком, нельзя просто откупиться золотом, чтобы прогнать его. Хлопотно это, когда привычный порядок вещей не действует.

Она склонила голову набок, ища согласия.

— Случаи, когда привычный порядок вещей бессилен, относятся не только к призракам.

— О, правда? Знаете, вы похожи на моего отца.

— Простите? — Шоусюэ не нашлась, что ответить. Разве ее только что не сравнили с птицей сяоцюэ?

— Мой отец тоже такой невозмутимый, как и вы.

Получается, обликом она похожа на птицу сяоцюэ, а нравом — на отца. Ответить на это было решительно нечего, и Шоусюэ промолчала.

— Госпожа Супруга Ворона, как вас зовут?

— ...Лю Шоусюэ.

— Шоусюэ. А я — Банся. Это имя мне пожаловал Его Величество.

"Я знаю." Шоусюэ слегка кивнула.

— Шоусюэ, не выпьете ли со мной чаю? Раз уж мы встретились, я бы хотела услышать вашу историю.

О чем говорить? О призраках? Шоусюэ никак не могла понять эту девушку по имени Банся.

— Чаю не нужно. Я уже ухожу.

Шоусюэ решительно развернулась, взмахивая рукавами. Говорить с Банся о проклятии было, пожалуй, бесполезно. Лучше потом расспросить ее придворных дам. Она мельком скользнула взглядом по служанкам, стоявшим позади Банся. Никого с подозрительным поведением. Они были одеты в изысканные наряды, не хуже Цюаньнюй, и у нескольких на поясе было такое же украшение с белым кораллом. Видимо, это стало популярным.

Шоусюэ торопливо удалялась. Банся, чуть склонив голову набок, смотрела ей вслед.

————— ⊱✿⊰ —————

— Госпожа Супруга Ворона... Госпожа Супруга Ворона!

Шоусюэ направлялась к черному ходу тем же путем, что пришла, когда ее окликнула служанка. Она обернулась: это была та самая, что недавно пристально смотрела на нее. Очаровательная миниатюрная девушка с обветренными, слегка покрасневшими щеками.

— Я... до недавнего времени служила в Зале Цюэфэй.

Девушка нерешительно произнесла это негромким чистым голосом.

— В Зале Цюэфэй...

После гибели Супруги Сороки служанок и евнухов, приписанных к тому дворцу, перевели в другие места. Ворота Зала Цюэфэй были заперты, и теперь там никого не было.

— Это я одолжила госпоже Супруге Сороке одеяние служанки.

Слова были неожиданными, и Шоусюэ широко раскрыла глаза. То самое одеяние — платье служанки, в которое была одета Супруга Сорока, когда тайно пробралась к ней. Оно, значит.

— Тогда... я знала, что госпожа Супруга Сорока от чего-то страдает и мучается. Но я лишь молча дала ей одеяние и ничего больше не сделала.

Голос девушки был тонким и дрожал.

— День ото дня она слабела на глазах. Даже когда не спала, смотрела так, будто блуждает в каком-то кошмаре... Мы, служанки, заметив неладное, должны были немедленно сообщить кому следует. Должны были, но...

Ничего не сделали.

Девушка опустила голову. Сквозь слова сочилось медленное, незаживающее раскаяние. Шоусюэ смотрела на дрожащие ресницы девушки с опущенным взором.

— ...У каждого, кто живет своей жизнью изо дня в день, есть свой предел возможного. Не зря говорят "знай свое место".

Шоусюэ произнесла это тихо.

— Твои руки слишком малы, чтобы спасти Супругу Сороку. Но когда смотришь в прошлое, собственные руки всегда кажутся больше, чем есть на самом деле.

Да, и для нее самой это было так. Она посмотрела на свои руки.

Они могли сделать лишь немногие вещи. И все же ее не покидало чувство сожаления, что она могла бы сделать больше.

— Чем мучиться сожалением, лучше помолись за нее. О том, чтобы душа Супруги Сороки достигла края морей, перешла со временем Звездную Реку и возродилась в новой, здоровой жизни.

"Молитва существует для того, чтобы развеять чувство безнадежности", — подумала Шоусюэ.

— Помолись за нее.

Девушка подняла на Шоусюэ заплаканные глаза и медленно кивнула.

— Благодарю вас. Хорошо, что вы здесь, госпожа Супруга Ворона. Уверена, госпожа Супруга Сорока тоже так думает.

Ее напряженное и измученное лицо смягчилось. Девушка вернулась к своей работе.

— Хорошо, что вы сегодня пришли сюда, госпожа. Ей, должно быть, стало намного легче на душе, — сказала стоявшая рядом Цзюцзю. — Она так хотела, чтобы вы ее выслушали.

— Я не сказала ничего особенного.

— Думаю, особенного и не требовалось. Ей просто хотелось, чтобы вы выслушали ее и нашли для нее слова. Госпожа внимательно выслушала ее и нашла подходящие слова, и этого было достаточно.

— ...Разве этого хватает?

Шоусюэ, Супруга Ворона, не была такой уж значительной особой. И все же находились люди, которых могли спасти ее слова?

————— ⊱✿⊰ —————

Вечером небо заволокло плотными серыми тучами, Казалось, вот-вот пойдет дождь. Ночь стояла душная, без малейшего ветерка.

Шоусюэ сидела на подоконнике и лениво обмахивалась веером. Влажный теплый воздух скользил по щекам. Тьма за окном была не столько глубокой, сколько густой — точно ил, медленно оседающий на дне водоема.

В этой тьме затрепетал крошечный огонек.

Шоусюэ опустила веер.

— Его Величество пожаловали? — тотчас заметила Цзюцзю. — Нужно приготовить чай.

Шоусюэ удивилась, когда Цзюцзю поспешила в сторону кухни.

— В такую духоту чай не очень-то кстати.

— Тогда, может, персики почистить? В колодце есть охлажденные.

— Скорее всего, он сам что-нибудь принес.

— Ах, точно! Интересно, что на этот раз.

Шоусюэ оказалась права. Когда Гаоцзюнь прибыл, его слуга Вэй Цин нес корзину с дынями. Это были сладкие дыни, поднесенные в качестве дара императору.

— Дыни из Тачжоу. Летом лучше них ничего нет.

Сам Гаоцзюнь, впрочем, не выглядел особенно страдающим от жары. По его бесстрастному лицу невозможно было понять — недомогает он или чувствует себя хорошо.

Тем не менее, судя по его свободным одеждам из тонкого шелка, жара все же давала о себе знать. Бледно-синее одеяние освежало взгляд.

— Дыня полезна, потому что помогает рассеивать тепло тела, — сказала Шоусюэ, садясь напротив Гаоцзюня. — В такую душную ночь, когда не можешь как следует вспотеть, жар томит тело изнутри.

— Значит, не зря принес, — коротко ответил Гаоцзюнь.

Голос его, как и всегда, был тих и невозмутим — точно зимняя гора в своем безмолвном величии.

Цзюцзю принесла нарезанную дыню. Гаоцзюнь отправил небольшой кусок в рот и, помолчав, произнес:

— Слышал, ты ходила в Зал Бохэ.

По всей видимости, донес Вэнь Ин или кто-то из его окружения.

— Что-нибудь опасное?

После случая с Супругой Сорокой и Сяо Гаоцзюнь в последнее время, кажется, несколько беспокоился.

— Нет. ...Я полагаю.

Мысль о проклятии мелькнула в голове, и Шоусюэ поняла, что не может утверждать это с полной уверенностью. Гаоцзюнь пристально посмотрел на нее.

— Может, усилить охрану?

— Те, кто умеет держать меч, едва ли умеют колдовать. Бывают случаи, когда это попросту бессильно.

— Шаманов и колдунов мой дед... Яньди вытеснил из дворца. Но меч лучше, чем его отсутствие.

Против Сяоюэ, пожалуй, меч и лук оказались бы куда действеннее. Опасность сама по себе ее не страшила. Но мысль о том, что рядом будет лишь Вэнь Ин — и, возможно, ей придется пожертвовать им, — тревожила сильнее всего.

"Но и увеличивать число людей рядом..."

Шоусюэ отрезала кусочек белой дыни и положила его в рот. Под зубами он лопнул — и рот наполнился прохладной сладкой влагой.

— ...Одного человека. Если пришлешь одного, искусного в своем деле — этого будет достаточно.

Поставишь одного человека рядом — понадобится еще один, чтобы его защищать. И снова, и снова — люди прибавляются. Таков порядок вещей. Вот почему Ли Нян так строго наказывала: не нужно служанок, нельзя держать евнухов, Супруга Ворона должна быть одна.

Чем больше людей, тем больше тех, кто станет щитом и мечом ради нее. Кто сделается крепостью Владычицы Зимы — хочет она того или нет.

Разумом она все это понимала. Понимала — но уже не могла найти в себе силы отринуть всех и вся.

"Я слаба. Стала слабой."

Что с этим делать — она не знала.

— Пришлю кого-нибудь из Лэфанцзы. Эти люди не уступят военным.

Евнухи с правом носить оружие, надзирающие за порядком внутри гарема. Учреждение, подчиненное непосредственно императору. В свое время, когда Сяоюэ напал на Шоусюэ, именно они помогли ей выбраться из той переделки.

Гаоцзюнь чуть обернулся к стоявшему позади Вэй Цину.

— Кого бы выбрать?

— Что скажете насчет Таньхая? Думаю, с Вэнь Ином они сработаются.

Лицо Вэй Цина при этих словах оставалось холодным. Он всегда выглядел недовольным в присутствии Шоусюэ.

Гаоцзюнь коротко кивнул в знак согласия и обернулся к Шоусюэ:

— Завтра же пришлю.

— Слышала, что Супруга Журавль родом из Хэчжоу.

— Да. Младшая дочь семьи Ша Намай. Ша Намай — это...

— Слышала. Знатный род, пришедший с острова Каками.

— Пришедший — это громко сказано, дело давнее. Еще в те времена, когда существовал остров Икафэй.

В давние времена между Сяо и Каками лежал остров Икафэй, служивший перевалочным пунктом, — и корабли обеих стран часто сновали между ними, как по официальным, так и по частным делам. Но в какой-то момент остров ушел под воду, и сообщение между странами стало редким.

— Хэчжоу — хорошее место. Плодородная равнина в кольце гор, есть порты. В последнее время там усиленно занялись шелководством и производят отменные ткани. До столицы неблизко, но по водным путям товары доходят быстро.

Сяо — островная страна, в глубине которой много горных хребтов, поэтому путь в столицу пролегает главным образом морем. Однако водные каналы, соединившие реки еще в эпоху прошлой династии, значительно сократили время в пути.

— Если там производят шелк высокого качества, это хорошо и для торговли с чужеземными странами, а не только для поставки в столицу.

Слова были брошены без особого умысла, однако Гаоцзюнь чуть заметно двинул бровью. Почувствовав, что за этим кроется что-то сложное, Шоусюэ решила не углубляться.

Она переменила тему и отправила в рот еще кусочек дыни.

— Я слышала, имя Банся дал ей ты.

— Да. В роду Ша Намай истинного имени не открывают даже братьям и сестрам. Знают его только родители.

— Весьма властно по отношению к детям.

Зная истинное имя, можно контролировать человека. По всей видимости, в роду Ша Намай власть родителей над детьми сильней, чем в других семьях.

— Говорят, они чтят старших. — Гаоцзюнь помолчал. — Ты виделась с Супругой Журавль?

— Виделась.

— И как она?

— В каком смысле?

— Она мне не по душе.

— Вот как.

Шоусюэ пристально посмотрела на него. Услышать от него нечто подобное было редкостью.

— Я общалась с ней не достаточно много, чтобы судить. Мне она показалась девушкой с добрым нравом.

— Злого умысла в ней нет. Но… ее истинные намерения мне неясны.

— Думаю, это верно для всех.

Шоусюэ сказала это — и все же смысл его слов был ей понятен. Банся неуловима. Что она думает, чувствует ли она расположение или скрытую неприязнь — понять было невозможно.

— Отец Супруги Журавль тоже человек, чьи истинные намерения трудно понять. Ша Намай не занимает должность наместника или чиновника при дворе — однако он истинный хозяин Хэчжоу. Местные влиятельные семьи и чиновники, присланные из столицы, обычно не ладят друг с другом, что вполне естественно. Но отец Супруги Журавль умеет с ними обходиться. Похоже, столичные чиновники у него в руках. — Гаоцзюнь сделал паузу. — Если планируешь посещать Зале Бохэ, будь осторожна.

Значит, дочь человека, которому не доверяет, он взял в гарем намеренно, — подумала Шоусюэ. Это называется заложница.

"Банся — заложница, призванная держать Ша Намай в узде?"

Гаоцзюнь говорил спокойно, но даже он сам не мог разглядеть чувства, скрывавшиеся за его словами. Шоусюэ пришло в голову, что он и отец Банся, пожалуй, похожи друг на друга.

— Если подумать, Супруга Журавль сказала мне, что я похожа на ее отца.

Гаоцзюнь чуть склонил голову набок.

— Нет, не похожа.

— Дело не в чертах лица. По ее словам, мы одинаково невозмутимы.

— Правда?.. — Гаоцзюнь продолжал выглядеть озадаченным.

— А обликом, говорит, похожа на птицу сяоцюэ. Ты когда-то говорил тоже самое.

— ...На сяоцюэ. Она так сказала? — Гаоцзюнь чуть нахмурился.

— Да.

Он помрачнел и замолчал. Должно быть, думал о том, что оперение сяоцюэ бывает серебристым.

— ...Просьба была от служанки Супруги Журавль?

— Да. К ее служанке является призрак.

Гаоцзюнь смотрел на Шоусюэ.

— Тебе не тяжело?

Шоусюэ моргнула. Гаоцзюнь чуть опустил взгляд — казалось, он подбирал слова.

— Жить вот так, что приходят лишь затем, чтобы о чем-то попросить, — разве это не тяжело?

Он говорил о самой жизни Супруги Вороны. Уголки губ Шоусюэ тронула горькая усмешка.

— Слишком поздно спрашивать о подобном.

— Потому и спрашиваю сейчас.

После того, как услышал рассказ Сяо.

— ...Но как бы то ни было — ничего не изменишь. И изменить не дозволено.

Ради покоя и благоденствия Сяо Владычица Зимы должна существовать, и Супруга Ворона не должна выходить в мир как Владычица Зимы.

Шоусюэ не может покинуть дворец — ей суждено провести здесь всю жизнь. И каждое новолуние переживать боль, раздирающую тело изнутри.

Гаоцзюнь молчал, погруженный в какую-то думу. Шоусюэ больше ничего не говорила — лишь смотрела в окно, не отрывая взгляд от тьмы. Прежде, быть может, его доброта вызвала бы в ней раздражение. Но теперь слова Гаоцзюня тихо и безмолвно просачивались в ее сердце, как просачивается в землю дождь.

И это причиняло ей еще большую боль.

Уходя, Гаоцзюнь мельком взглянул на ее пояс.

— Носишь.

На поясе Шоусюэ висело украшение в виде рыбки. Деревянная рыбка, которую вырезал Гаоцзюнь. Плавник был чуть надколот, но Шоусюэ носила ее как есть.

Этот изъян остался с той ночи, когда Гаоцзюнь защитил ее от клинка Сяо.

Шоусюэ тоже опустила взгляд на рыбку и легонько тронула ее пальцами. При каждом шаге та раскачивалась из стороны в сторону — Шоусюэ находила это милым.

— Она... мне нравится.

Слова вышли неожиданно откровенными даже для нее самой. Гаоцзюнь на миг замолчал — должно быть, удивился — а потом произнес:

— Понятно. Это хорошо.

И чуть-чуть — самую малость — улыбнулся.

————— ⊱✿⊰ —————

Тяжелый запах гардении плыл в воздухе. Этот сладкий цветочный аромат заглушал и запах земли после дождя, и горьковатый дух трав. Лепестки, точно впитавшие в себя лунный свет, были, пожалуй, прекраснее всего не под утренним солнцем, а в вечерних сумерках или в глухой полночной тьме — именно тогда их белизна была особенно разительной.

Окутанная дурманящим ароматом гардении, Шоусюэ вновь шла вслед за Цюаньнюй к ее комнате.

— Прошлой ночью призрак тоже приходил. Но ваш защитный круг и талисман придали мне сил — и страх был уже не таким, как прежде.

Цюаньнюй поблагодарила ее. И правда — сегодня лицо у нее было чуть свежее.

— К тому же... теперь я знаю, что это Басю.

Цюаньнюй грустно улыбнулась.

— Пусть даже он стал призраком — я не думаю, что он желает мне зла.

— Призраки меняются. Об этом стоит помнить.

Цюаньнюй послушно кивнула на ее предостережение. Шоусюэ велела Цзюцзю отойти в угол комнаты и отворила дальнюю дверь. Утреннее солнце сюда почти не проникало — здесь было полутемно.

— Вчера, после того как вы ушли, я тщательно все обдумывала, как вы и велели...

Цюаньнюй стояла перед решетчатым окном, напряженно сжимая руки.

— Но так и не поняла: ни за что именно меня могли проклясть, ни кто из окружающих способен на такое. Может, я нечаянно обидела кого-то... Но я не припомню, чтобы ссорилась с кем-либо здесь.

Впрочем, чаще всего обиду наживают, не подозревая об этом. Если подумать, откуда мог взяться мотив, — скорее всего, это связано с повседневной жизнью Цюаньнюй, с окружением Супруги Журавль.

"Может, расспросить других служанок?"

— Все ли придворные дамы Супруги Журавль сопровождали ее со времен пребывания в Хэчжоу?

— Некоторые служили при госпоже Банся еще в Хэчжоу, другие были набраны уже при поступлении в гарем. Но все из Хэчжоу.

Поскольку проклятие появилось еще до того, как Цюаньнюй попала во дворец, велика вероятность, что к нему причастна кто-то из прежних служанок.

— Я хочу побеседовать с кем-нибудь из старых служанок. Будет хорошо, если она окажется любительницей поговорить.

— Старейшая у нас Цзи Лунюй, но она человек строгий — пожалуй, не лучший выбор. Еще есть молодая девушка, ставшая служанкой уже после меня, — ее зовут Тэн Гэннюй. Из-за своего юного возраста она склонна быть слишком разговорчивой...

Шоусюэ велела привести эту Тэн Гэннюй. Цюаньнюй ушла за ней, и вскоре снаружи послышался пронзительный, словно птичьй щебет, голос.

— Сестрица Цюаньнюй, ведь сестрица Лунюй велела мне приготовить цветы! Говорит, нужно украсить спальные покои. А если она спросит, почему еще не готово, вы ведь объясните ей, ладно? Она и без того сердится — то одеяние не то, то благовоние не угодило. Это все потому, что сегодня Его Величество пожалует!

"А? Придет Гаоцзюнь?"

Если подумать, павильон сегодня и правда казался более оживленным, чем вчера. Все готовятся к посещению императора — потому и такая суета.

— Да-да, оправдываться буду я, ты только внимательно выслушай, что скажет госпожа Супруга Ворона. И, пожалуйста, говори потише.

Цюаньнюй, с видом человека, потерявшего всякое терпение, впустила Гэннюй в комнату. Она была одной из служанок, сопровождавших вчера Банся — очаровательная девушка с гладкой кожей и круглыми глазами. Похоже, Гэннюй была из тех, кто не слишком ладит с аккуратностью: и прическа, и платье на ней были слегка растрепаны. Сидящая на стуле Шоусюэ привлекла ее внимание — она смотрела на нее, точно на диковинного зверя, хлопая глазами от удивления.

— Я хочу кое о чем спросить тебя.

При этих словах Гэннюй принялась часто кивать.

— Да-да, сестрица Цюаньнюй говорила мне. Про проклятие, да? Я в этом совсем не разбираюсь. Вы хотите знать, не обидела ли сестрица Цюаньнюй кого? Такого я не слышала. Потому что сестрица Лунюй всех держит в строгости.

Шоусюэ вопросительно взглянула на нее.

— Она говорит: завидовать, злиться и обижаться — это дурно, за это воздастся. Если хранить сердце чистым, то будешь счастлива. Это наставление досточтимой Байяоцзы*.

[*В оригинале 白妙子 (Bái miàozǐ) — буквально "дева белоснежного шелка".]

— ...Байяоцзы?

— Она — божество Учения Восьми Истин. Неужели здесь о ней не слышали? В Хэчжоу это очень известное учение, и храмов уже много построили.

— Учение Восьми Истин...

Что-то знакомое, подумала Шоусюэ. Нет, подождите.

"Это было Учение Лунной Истины..."

То, что создал Луань Бинъюэ. Название очень похожи. Интересно, есть ли между ними связь? Или все подобные учения носят схожие имена?

Шоусюэ знала, что в последнее время по разным землям распространяются новые верования, и Учение Лунной Истины было одним из них. Вера в У Лянь угасает, храмы пустеют и приходят в запустение. Храм Звездной Вороны при Управлении Дунгуань тоже пребывает в плачевном состоянии.

— Почти все здешние служанки — верующие. Сестрица Цюаньнюй тоже. Правда же?

Гэннюй обернулась к Цюаньнюй. Та кивнула.

— После смерти Басю, я долго оплакивала его, но благодаря госпоже Байяоцзы мне стало намного лучше.

Цюаньнюй погладила поясное украшение. Белый коралл. Тот самый, что она без устали перебирала в минуты тревоги.

— Это украшение...

— Это знак принадлежности к Учению Восьми Истин! У меня тоже есть, смотрите.

Гэннюй показала украшение на своем поясе.

— Правда, я ношу его не из веры, а потому что оно красивое, — добавила она беззаботно.

— ...Есть ли у Учения Восьми Истин связь с Учением Лунной Истины?

— Лунной? Как?

Обе — и Гэннюй, и Цюаньнюй — уставились на нее в полном недоумении.

— Ничего страшного, если вы не знаете. Кто такая Байяоцзы?

— Она богиня, поэтому никто ее никогда не видел. Зато есть вужо*. Как ее звать, забыла…

[*В оригинале 巫婆 (Wūpó) — знахарка, гадалка, прорицательница; женщина, выступающая посредником между людьми и духами. Близко к понятию "шаманка", однако в народной традиции обычно относится к практикующей ворожбу женщине более низкого, нежели полноправный шаман, уровня.]

— Госпожа Иньнян, — поправила Цюаньнюй с мягким укором.

— Ах да, точно. Маленькая такая девочка. И еще есть наставник. Вот этот человек всем и заправляет.

Шоусюэ нахмурилась и задумалась.

— Поскольку госпожа Супруга Журавль не жалует богов и всякую набожность, сама она в учении не состоит и белого коралла не носит, но служанкам позволяет делать все, что им вздумается. Хлопот от этого никаких, а госпожа вообще такая — свободная, что ли. Ей нет дела до других людей.

— Ты слишком много болтаешь, сестрица Гэннюй.

— А что, я что-то плохое сказала? По-моему, ничего. Хорошо же, что госпожа не из тех, кто всем указывает. Платьев и шпилек вон сколько раздает. Сестрица Цюаньнюй на днях получила отрез темно-зеленого цвета, но он ведь такой скучный, правда? Там был красивый лиловый, я думаю, тебе стоило выбрать его. Или ты постеснялась сестрицы Лунюй?

Прямолинейная болтовня Гэннюй лилась без остановки, непринужденно перескакивая с темы на тему.

— Нет, тот отрез я взяла нарочно — хочу сшить подарок свекрови.

— Свекрови... это же мать твоего покойного жениха, верно? Ты ведь и раньше посылала ей подарки. Уж прости за прямоту, но вы даже не были женаты, жених умер — зачем так заботиться о его родных?

Гэннюй сказала это с искренним недоумением. Цюаньнюй грустно улыбнулась.

— Его отец и мать — единственная тонкая нить, что еще связывает меня с Басю.

— Вот оно что, — произнесла Гэннюй с видом полного непонимания.

— Они очень беспокоились, когда я отправилась сюда сопровождать госпожу. Ведь гарем — место одновременно великолепное и ужасающее. Я слышал о нем столько историй про призраков…

— Я тоже слышала много слухов. Это же так интересно! — Гэннюй, похоже, была большой любительницей страшных историй.

Цюаньнюй, сама переживающая нечто подобное, нахмурилась.

— Называть это "интересным"… Сестрица Гэннюй...

— Ах, только не говорите сестрице Лунюй! Мы уже договорили? Можно мне идти?

Шоусюэ, погруженная в размышления, встрепенулась и подняла голову.

— Да, можешь идти. Извини, что побеспокоила тебя во время работы.

— Ну что вы. Я рада была найти повод отлынивать. Только это между нами!

Гэннюй лукаво улыбнулась и выбежала из комнаты. Беспокойная девица.

— Простите ее, она совсем не знает манер... Гэннюй из дальней ветви рода Ша Намай, и, судя по всему, воспитывали ее без особой строгости.

— Ничего.

— Зато жизнерадостности ей не занимать, — добавила Шоусюэ, и Цюаньнюй улыбнулась.

— Это правда. Жизнерадостность — большое достоинство. Я и сама, бывает, набираюсь от нее бодрости.

— Такие люди редко встречаются. Тебе лучше держаться рядом с ней.

— Да... вы полагаете?

По лицу Цюаньнюй было видно, что она сыта по горло этой шумной девицей.

Поскольку только эта девушка могла вызвать в ней подобные эмоции, Шоусюэ решила, что Цюаньнюй будет полезно проводить время вместе с Гэннюй.

— Не обижайся, не завидуй, не гневайся и храни свое сердце чистым… — так, кажется?

Таково было Учение Восьми Истин.

— Для уставших людей это учение, должно быть, притягательно.

— Для уставших?

— Обида и гнев очень утомительны. Отпустив их, можно успокоить ум. Но сказать кому-то не обижаться и не гневаться — это, по сути, сказать ему не чувствовать и не думать ничего. Вместо того чтобы говорить, что этого делать не следует, я думаю, полезнее будет смириться с этим. Но, — Шоусюэ опустила ресницы, — для того, кто устал от обиды, порой легче вовсе ничего не чувствовать и не думать.

Цюаньнюй молча слушала, словно обдумывая смысл ее слов.

— ...Учение Восьми Истин. Есть ли среди них шаманы?

От неожиданного вопроса Цюаньнюй растерянно заморгала.

— Шаманы? Да, есть. И среди верующих, и среди смотрителей храмов. И сам наставник, господин Бай Лэй, тоже шаман.

— Если они шаманы, то способны и проклинать.

— Что вы такое говорите! — Цюаньнюй невольно вскрикнула и тут же прикрыла рот рукой. — Вы хотите сказать, что кто-то из Учения Восьми Истин наложил проклятие?

— Навести проклятие — дело непростое. Есть ли в твоем окружении кто-то еще, способный на такое?

— Ну... Но разве не слишком поспешно — подозревать шаманов Учения Восьми Истин лишь потому, что больше некого?

— Я говорю, что это наиболее вероятный вариант. Если бы кто-то из твоих знакомых захотел тебя проклясть, то к кому бы он обратится? Учение Восьми Истин в Хэчжоу настолько распространено, что почти все служанки — его последовательницы. Не так ли?

— И все же... проклятие... не думаю, что люди из Учения Восьми Истин способны на такое.

Цюаньнюй крепко сжала коралловое украшение на поясе.

— После того как убили Басю, я перестала есть и спать. Я так ненавидела тех людей... Но их казнили, и уже ничего нельзя было изменить. Я не знаю, сколько раз проклинала себя за то, что пошла к тому храму, за то, что села в паланкин. Родители Басю привели меня в храм Учения Восьми Истин. Там был наставник. Он сказал: всю свою ненависть, все свои сожаления — оставь здесь. Байяоцзы позаботится о них. И дал мне украшение. Помню, как только я прикоснулась к этому белому кораллу, на сердце стало светло и чисто — словно меня обдул легкий ветерок. В тот момент я действительно почувствовала утешение.

Шоусюэ молча слушала ее.

— ...Байяоцзы позаботится о них...

Она тихо повторила это и посмотрела на дверь.

— Интересно, куда же направляются эти чувства, когда она о них "заботится".

— Что вы имеете в виду?..

Не обращая внимания на растерянность Цюаньнюй, Шоусюэ продолжила:

— Есть разные способы наложить проклятие, но наиболее распространенный: подложить заговоренный предмет тому, кого хотят проклясть. Например, прячут змею, жабу или насекомых среди подарка. Или же дарят гребень, кольцо, ожерелье. Орудий проклятия множество. Не получала ли ты каких-нибудь подарков перед отъездом из Хэчжоу?

— Подарки... Да, родственники давали всякое разное.

— Они у тебя сейчас?

— Не все удалось взять с собой, но кое-что есть.

По просьбе Шоусюэ Цюаньнюй открыла сундук и достала красивую шкатулку из кипарисового дерева с замысловатой парчовой подкладкой.

— Эту шкатулку подарил дядя по матери. Внутри я храню самые дорогие мне подарки. Вот вуаль из тонкого шелка от бабушки с дедушкой по матери. Вот пояс от бабушки с дедушкой по отцу. В Хэчжоу хороший шелк, поэтому тканей дарят много. А вот это от родственников отца...

— А это что?

Шоусюэ указала на небольшой матерчатый сверток, лежавший на самом дне. Тонкий и маленький. Светло-голубая ткань, окрашенная белым цветочным узором.

— Это охранный талисман Учения Восьми Истин от родителей Басю. Они говорили, что нужно подложить его под постель — тогда не будешь знать ни хворей, ни напастей. Но я боялась нечаянно выбросить или порвать, вот и держу в шкатулке.

Шоусюэ развернула сверток. Внутри и правда оказался талисман. На плотной бумаге тушью были начертаны знаки и узоры. Шоусюэ долго молча смотрела на него.

— Что такое?..

— ...Это не талисман от хворей и напастей.

Из уст Цюаньнюй вырвалось тихое "а?".

— Это заклятие. Слова ворожбы. Слова проклятия.

Шоусюэ посмотрела на Цюаньнюй.

— Это орудие проклятия. Один из видов заговоренных талисманов, используемых шаманами. Написал его, по всей видимости, шаман. Если это талисман Учения Восьми Истин — значит, это их шаман. А передали его тебе родители Басю. Притворились, что дарят охранный оберег, и любезно велели подложить под постель. — Шоусюэ помолчала. — Говорят, зарыть орудие проклятия под постелью или спрятать на балке под крышей — самый верный способ.

Лицо Цюаньнюй застыло, на нем появилась легкая улыбка. Спустя мгновение щека ее дернулась, и она открыла рот.

— Простите... вы хотите сказать, что родители Басю проклинали меня?

Шоусюэ не ответила. Талисман говорил сам за себя. И Цюаньнюй лучше нее знала, с какими словами родители Басю преподнесли ей этот дар.

— Не может быть... Нет, они наверняка сами не знали, что это проклятие. Потому что иначе...

Цюаньнюй мелко дрожала. Шоусюэ снова опустила взгляд на талисман. Если родители Басю дали его, не подозревая, что это орудие проклятия, — зачем тогда шаман проклинал Цюаньнюй? И — что важнее всего — посланником этого проклятия был сделан не кто иной, как призрак самого Басю.

Когда Шоусюэ услышала, что Цюаньнюй до сих пор поддерживает близкие отношения с его родителями, она на мгновение подумала, что что-то не так.

В конце концов, Басю убили, а Цюаньнюй все еще жива. Что чувствуют его родители, встречая ее? Как сама Цюаньнюй это воспринимает? — эта мысль беспокоила ее.

Однако высказывать это Цюаньнюй Шоусюэ не стала. Это были лишь ее домыслы. Говорить такое вслух казалось неправильным. То, что было в ее силах, — ограничено.

— Проклятие я верну.

Цюаньнюй резко подняла голову.

— Оно вернется к тому, кто его наслал. К шаману и к тому, кто попросил шамана. Целью было не убить тебя, поэтому смерти не случится. Надеюсь, тот шаман не окажется полным болваном.

Сказав это, Шоусюэ мельком взглянула на талисман. Этот шаман — далеко не болван. Скорее, мастер своего дела.

"Опытный шаман — и такое мелкое, докучное проклятие."

Что за умысел стоит за этим? Шоусюэ нахмурилась.

— Как только проклятие вернется, посланник будет освобожден. Призрак Басю скоро исчезнет. И наконец сможет перейти в райские земли.

Шоусюэ вынула пион из волос. Лепестки на ее ладони обратились в бледно-розовый дым, обвившийся вокруг пальцев. Она подбросила талисман в воздух. Тот медленно закружился, опускаясь — и Шоусюэ дунула на него струей бледно-розового дыма.

Талисман беззвучно вспыхнул. Объятый бледно-розовым огнем, он извивался и метался в воздухе, точно живой. Шоусюэ плавно повела рукой, посылая порыв ветра в сторону двери.

— Возвращайся к своему господину.

Пламя обратилось стрелой, которая стремительно вылетела в дверь. Раздался звук, похожий на треск разбитого стекла. Стрела неслась все выше, все дальше, и в мгновение ока скрылась из виду. В затянутом облаками небе остался лишь слабый бледно-розовый след.

Шоусюэ чуть отступила. Призрак, освобожденный от пут посланника, начал появляться по другую сторону двери, мерцая, словно дымка. Постепенно его очертания становились все четче. С незажившей раной от удара клинка, в одежде, пропитанной кровью — Басю стоял на пороге.

Цюаньнюй бросилась к нему, не говоря ни слова. В дверном проеме она остановилась и, глядя на Басю, разрыдалась.

— ...Басю...

Цюаньнюй попыталась шагнуть навстречу призраку, но Шоусюэ схватила ее за руку и удержала.

— Госпожа Супруга Ворона? Что вы...

Раздался булькающий звук. Цюаньнюй снова посмотрела на Басю. Его рот раскрылся, и из него хлынула кровь. Широко распахнутые глаза были устремлены прямо на Цюаньнюй. Но взгляд этот не был ни нежным, ни ласковым.

В нем темной мутью стояли горе и гнев.

— Цю...аньнюй...

Булькая кровью, Басю попытался говорить.

— По...чему... ты... бе... жала... Бросила... меня...

Бульк. Бульк. С каждым словом из раскрытого рта пузырилась кровь вперемешку со слюной.

Басю протянул к Цюаньнюй руку. Она была в крови.

— Предательница.

Голос прозвучал отчетливо, глухо отдаваясь в воздухе. Призрачный силуэт колыхнулся, как зыбкое марево, и, будто выгорая изнутри, стал исчезать — сначала пальцы, затем ладони, пока все тело не растаяло в воздухе. В конце осталась лишь тусклая полутьма.

Цюаньнюй осела на пол. Ее глаза были широко открыты, она даже не моргала. С края век катились слезы, текли по щекам, капали на одежду и на пол — оставляя темные следы.

— ...Неужели Басю умер с такими мыслями?

Изо рта Цюаньнюй вырвался безжизненный, опустевший голос, словно от нее осталась лишь оболочка.

— Он думал, что я... бросила его и убежала, что я предала его...

Она опустила голову и смотрела в пол.

— Тогда я и правда... я убежала. Пока Басю задерживал носильщиков, я сказала себе: "Побегу, позову на помощь" — и ушла. Это правда. Но... я понимала, что вряд ли Басю выживет. И если бы я осталась и помогла Басю, меня тоже могли убить. Я... боялась. Боялась смерти. Поэтому, когда Басю крикнул "беги" — я воспользовалась этим и убежала. Если сказать, что я бросила его, — так оно и есть.

Слезы текли не останавливаясь, но Цюаньнюй не вытирала их; взгляд ее блуждал в пустоте.

— Может, лучше было умереть вместе с Басю? Этого ли хотели его родители, проклявшие меня? Этого ли хотел сам Басю — чтобы я умерла рядом с ним? Не ошибка ли, что я до сих пор жива?

Цюаньнюй рухнула на пол и зарыдала. Шоусюэ смотрела на ее дрожащее тело.

"Это — я," — подумала она. Страх, о котором говорила Цюаньнюй, Шоусюэ знала слишком хорошо. Страх, ужас — и руки, крепко обхватившие колени, и дрожь. Так она смотрела, как погибает мать.

Какие мысли были у матери тогда, когда она убегала, бросив Шоусюэ?

Неизвестно. Из всего, что связано с призраками, Шоусюэ знает лишь самую малость.

— ...Я же говорила, что призраки меняются.

Шоусюэ тихо заговорила

— Чувства человека многогранны. Ты говоришь, что боялась — и Басю, наверное, боялся смерти не меньше. Он кричал тебе "беги" — и одновременно, должно быть, где-то в глубине души не хотел, чтобы ты уходила. Разве это не странно?

Цюаньнюй подняла голову. Щеки были мокрыми от слез.

— Призрак, явившийся сейчас, показал лишь одно из чувств. Когда призрака используют как орудие проклятия, из него вытягивают и эксплуатируют именно обиду и горе. Наложила свой отпечаток и воля тех, кто наслал проклятие, — родителей Басю. Все это смешалось воедино.

— Но… — продолжала Шоусюэ ровным голосом.

— Но даже несмотря на это, Басю выбрал позволить тебе сбежать. Ты никогда не должна забывать об этом. Чувства непостоянны и их трудно истолковать, но поступки никогда не меняются, сколько бы времени ни прошло. Как бы то ни было — ты живешь, потому что так решил Басю. Не отвергай его выбор.

"Ах, точно."

Произнося каждое слово для Цюаньнюй, Шоусюэ чувствовала, как что-то движется в ее собственном сердце.

"Я все это время... отвергала выбор матери."

На самом деле, где-то глубоко внутри она всегда обижалась на отчаянное решение матери. Если бы мать умерла рядом с ней тогда, ей не пришлось бы мучиться мыслью о том, что она бросила ее и убежала.

Ну что ж…

Цюаньнюй слегка приоткрыла рот, глядя на Шоусюэ влажными глазами. Затем низко поклонилась.

Послышалось тихое хриплое "да".

— Цзюцзю.

Шоусюэ позвала Цзюцзю, замершую в углу комнаты. Та, не дыша следившая за происходящим, торопливо выпрямилась.

— Да?

— Позови Тэн Гэннюй. И мне нужна горячая вода.

Цзюцзю быстро вышла из комнаты. Шоусюэ посмотрела на Цюаньнюй.

— Пусть эта девушка побудет с тобой некоторое время. Она — сгусток жизненной энергии.

Шоусюэ немного помолчала.

— Проклятие не предназначалось для того, чтобы принести тебе смерть. Родители Басю тоже не заходили так далеко. Просто... им некуда было деть накопившуюся боль.

Невыносимые чувства, которым некуда было идти, — они вложили их в проклятие и избавились от них.

Шоусюэ думала о шамане, наложившем это заклятие. "Всю свою ненависть, все свои сожаления — оставь здесь," — так говорил настоятель Учения Восьми Истин. Быть может, родители Басю тоже вложили свою боль в талисман и оставили ее там. И освободились от страдания. А шаман обратил доверенную ему боль в проклятие.

"Как мерзко", — подумала Шоусюэ. Чувства, не имеющие выхода, не должны превращаться в проклятие. Разве это спасение?

— Для невыносимых чувств нужно не проклятие. ...Наверное, нужна молитва.

"Наверное" — это все, что она смогла сказать. Возможно, молитва тоже проклятие. И все же Шоусюэ предпочла бы молиться, а не питать ненависть.

Цзюцзю вернулась с кипятком, следом вошла Гэннюй с растерянным видом человека, не понимающего, зачем его позвали.

— Присмотри за Цюаньнюй, — сказала Шоусюэ и вышла через дальнюю дверь на улицу.

В полутьме влажный воздух плотно обволок кожу. Похоже, ночью будет дождь. Но призрак, так долго стоявший здесь, больше не придет.

————— ⊱✿⊰ —————

Несмотря на отсутствие ветра, медные пластинки на знаменах, развешанных по всей комнате, шелестели друг о друга. В центре стоял мужчина в каменной маске. Белые длинные одеяния, черные с проседью волосы не были убраны ни в прическу, ни под головной убор — просто стянуты сзади в петлю.

"Проклятие вернулось."

Раздался сухой, резкий звук — словно что-то твердое трескалось и ломалось. Одна из медных пластинок раскололась надвое. За ней другая, третья — комнату наполнил режущий слух треск. Мужчина тихо выдохнул, поджав тонкие губы. В то же мгновение маска разлетелась на куски и упала на пол. По лбу тянулась тонкая струйка крови. Он небрежно вытер ее платком, извлеченным из-за пазухи, и уставился в пустоту.

— ...И только-то?

Голос звучал низко, словно стон. Лицо его было таким же бледным, как и одеяние; глаза — острые и раскосые. Ему было за сорок, но определить его возраст было сложно; он казался одновременно зрелым и молодым. Высокий, с прямой осанкой, с продолговатым лицом, на котором лежала нервная тень.

— Похоже, У Лянь Няннян действительно слабеет.

Он бросил это с некоторой горечью и вышел из комнаты. По внешней галерее спустился в сад и направился к беседке.

"Она наверняка здесь."

Так и оказалось: в беседке на стуле, свернувшись по-кошачьи, спала девочка. Лет десяти, не больше — ее лицо все еще выглядело невинным. Белая майка местами была испачкана грязью, словно она играла в саду. Мужчина нахмурился.

— Иньнян.

Он раздраженно окликнул ее, но девочка не проснулась. Мужчина вздохнул и уже двинулся было прочь из беседки — но вдруг остановился и обернулся. Снял длинную верхнюю одежду и тихонько накрыл ею спящую, свернувшуюся клубком девочку.

— Господин Бай Лэй!

По галерее послышался торопливый топот. Мужчина тихо вышел из беседки навстречу зовущему.

— Что случилось?

— Вот вы где. Ах, вы ранены?

Молодой слуга взглянул на лоб Бай Лэя и разволновался сверх всякой меры.

— Царапина. Ничего. Лучше скажи, зачем пришел.

— Д-да, господин зовет вас.

Бай Лэй мельком взглянул в сторону беседки и кивнул юноше.

— Понял. Сейчас иду.

Он быстро зашагал по галерее. Юноша-слуга поспешил следом. На поясе юноши и на поясе самого Бай Лэя раскачивались украшения из белого коралла.