***

— Ты был прав, — тихий, наполненный затаëнной злостью голос Малекита был слышен лишь супруге, прижимавшейся к нему с бока, да Лаурэфиндэ. Рука будущего владыки Нолдор надвинула капюшон плаща поглубже, так, что жёсткий блеск золотых глаз практически не был виден в свете вечернего Тьелпэриона. Стоявший рядом полунолдо, так же прятавший сияние волос за плотной чёрной тканью, лишь едва заметно кивнул, скрестив руки на груди.

Взгляд друкая медленно скользил по собравшейся толпе. Одни стояли прямо, иные сидели на специально принесенных лавках, третьи, не мудрствуя лукаво, занимали места прямо на мощëнной полированным камнем площади. Кто-то принадлежал к Ваниар. Многие — к Нолдор. Бесстрастно взирал Финвэ, так и не заметивший отпрыска в толпе. Король явно полагал, что лишь пару дней назад женившемуся Феанаро будет не до музыки. Одобрительно наблюдал приглашённый на праздник Манвэ. Сумрачно хмурился Ауле, словно нутром постепенно понимая суть того, что сейчас происходило. Но вне зависимости от того, эльда или вале принадлежали глаза — они были прикованы к центру площади. К собранному трудолюбивыми руками деревянному помосту, на который один за другим, сменяя друг друга, поднимались певцы и музыканты. Сейчас — все, как один, золотоволосые.

Зрители искренне рукоплескали — певцы сменялись. Юную ваниэ с арфой в нежно-кремовом, струящемся платье, что пела о сотворении Валинора и рождении Древ, сменил гибкий и ловкий эльда, держащий в руках скрипку. Поклонившись, менестрель обратился с хвалебной одой к Варде Элберет, Возжигательнице звёзд.

И так — раз за разом. Восхваления Валар (в основном — правящей четы, хоть иногда и другим перепадало), баллады о их деяниях и творениях. Нежные и трепетные истории любви перемежались с терзающими душу трагедиями времён похода Трёх Родов Эльдар в Аман. Песни-натюрморты, повествующие о лесах и полях, сменяли льстивые серенады о красоте королев и богинь.

Однако если не обращать внимания на откровенно бедное и пресное, на личный взгляд что Малекита, что Феанаро, содержание — каждое исполнение было схоже с остальными в одном. Все они были совершенны по своей форме. Голос, слух, музыка, вплетаемое в песню волшебство — детали мозаики вставали в пазы как влитые, вместе давая то, что не могло не завораживать неискушëнного зрителя. Чувствовалась мощная школа — скреплённая не только безупречной техникой, но и, прежде всего, единой идеей, единым мотивом, что так или иначе, не мытьем, так катаньем, скользил в каждой песне. И связан он был с Эру, Великой Музыкой и Айнур. Даже если мелодия не была напрямую им посвящена.

И Чародей видел реакцию по глазам. Многих Нолдор оно завораживало, западало в глубину души. Он читал это во взглядах сидящих и стоящих эльфов. Изумление. Восхищение. Желание прикоснуться к этой ранее неизведанной красоте ещё, желание испытать то блаженное забытие, что они сулили.

Были, впрочем, и другие. Отнюдь не всем из Нолдор пришлось по вкусу то вялое вечнопоющее блаженство, что сейчас протягивали на подносе Ваниар. Во взглядах читались и сомнения, и откровенная неприязнь — особенно в глазах более старших, тех, кто застал поход в Аман и за свою жизнь успел повидать немало. Тех, кто успел на своём пути и пролить кровь орков, и похоронить друзей, и проложить дорогу для своего народа к тёплому месту под светом Древ. Таким праздное небытие явно претило.

Претило оно многим из тех, кто был ровесником Феанаро, молодым и горячим, жаждущим собственных потерь и поражений. Тем, кого не обманула совершенная форма, скрывающая блеклое содержание, кто сумел, отринув волшебство музыкальной картины, вслушаться в смысл сказанного.

Однако что Малекит видел точно — практически у всех во взгляде мелькало нечто общее. Горечь.

***

— Что скажешь? — покинуть закончившийся фарс под названием «турнир песен» удалось столь же незаметно, как и появиться там. Но полностью выдохнуть и говорить вслух тёмный эльф смог только тогда, когда троица добралась до дома.

Лицо Нерданэль потемнело. Тонкие рыжие брови сошлись на переносице. Плащ с капюшоном небрежно отправился на крючок у двери. Медные волосы, ранее заботливо убранные в хвост, свободно рассыпались по плечам. По всему облику его молодой жены сейчас было видно, что происходившее на главной площади Тириона если не разочаровало, то уж точно не слишком понравилось.

— Многие наши чувствуют себя откровенно униженными, Наро. Видел Ириона? Или Румиля? Лоээль? — дочь Махтана гневно тряхнула волосами. — Они всегда считались у нас лучшими менестрелями. И они действительно прекрасно поют. Многие Нолдор на балладах Румиля о Походе в Аман выросли. Мы с тобой в том числе! Но здесь… На этом турнире ни у кого из наших не было и шанса. И они это понимают.

Нерданэль в лёгком гневе прошлась взад-вперёд, явно злясь за певцов из числа жителей Тириона.

— Будь состязание в скульптуре, архитектуре, работе с металлом, да хоть живописи — мы бы ваниар не то что не уступили, но и превзошли. А так… как будто мы какие-то авари, впервые попавшие в город эльдар!

Феанаро же тем временем, которому это мельтешение взад-вперёд, в конце концов, изрядно надоело, решил действовать радикально. Взяв супругу за руку и проводя её в более подходящую для разговора гостиную, он властно посадил девушку в кресло напротив своего. Лаурэфиндэ, старавшийся сохранять серьёзное выражение лица, придвинул себе ещё одно.

На плечо Короля-Чародея тут же забрался Сафирон, уютно устроившись под чёрными волосами. Сулех и Минратос не сильно отставали от старшего брата, вслед за ним оседлав своих напарников.

— Не по форме, но по сути — я с тобой согласен, Нерданэль, — первый из Чёрных Стражей одобрительно кивнул, разливая в три серебряных кубка работы Феанаро. После чего протянул два из них своим принцу и принцессе. — Как и ты, замечал я подобное в глазах многих наших. Вот только, — золотоволосый полунолдо слегка поморщился, неопределённо поведя в воздухе кубком, от чего сидевший у него на коленях Минратос недовольно повёл белой головой, — Ничего удивительного в том, что наших менестрелей едва ли не по ноздри вбили в землю, здесь нет. Пока мы учились работать с камнем, деревом и металлом, пока сочиняли заклинательные, ремесленные песни — Ваниар постигали душу. Вся колдовская школа народа моего отца построена именно на этом.

Лаурэфиндэ скривился, точно ему под нос сунули гнилой овощ.

— Так же, как Нолдор умеют одним словом или руной придавать камню и металлу иные свойства — Ваниар песней дарят феа радость и покой, могут ввергнуть в тоску или провести в страну блаженства. Я-то с детства многие из них слышал, привык. И сам многое умею по этой части, пусть и терпеть не могу — вдалбливали. А вот в Тирионе такое впервые. Ни у Румиля, ни у остальных наших музыкантов изначально не было никаких шансов. Ни у кого из них нет такой школы — так, разрозненные одиночки, столкнувшиеся сейчас с теми, кто годами сообща оттачивал это искусство. И мне кажется — после такого поражения многие из них не откажутся пойти к мастерам Ваниар в ученики.

Полунолдо бросил красноречивый взгляд в сторону будущего короля, не желая озвучивать то, что было понятно им обоим, но Нер лишь предстояло понять со временем. И шутка про четвёртый ряд в хоре и фальцет тут подходила как нельзя кстати.

Малекит довольно, точно кот, сощурил глаза, отпивая рубиновую жидкость из своего кубка и откидываясь на спинку кресла. Пальцы машинально почесали между крыльев довольно заурчавшего дракончика.

И праведное негодование Нерданэль, и циничная отповедь Лаурэфиндэ подтверждали увиденное им самим. То, что друкай говорил королю совсем недавно, то, о чëм подозревал едва ли не с того момента, как впервые услышал о наложнице ваниэ, то, что начало подтверждаться, когда в свите новой королевы увеличилось количество поцелованных Лаурэлин голов — наконец случилось. Ингвэ сделал первый ход. Судя по довольному божеству, присутствовавшему на сегодняшнем избиении младенцев — с полного одобрения Манвэ.

А уж то, что отец Индис начал воплощать с этой пародией на состязание менестрелей — заслуживало отдельного упоминания. Не будь он врагом, Король-Чародей, расхохотавшись, аплодировал бы ему стоя. Это же надо — применять против народа Малекита любимую тактику Морати той поры, когда она только начинала создавать агентурную сеть через Культы Удовольствий!

Принц Нолдор не удержался — хмыкнул в кубок, чем вызвал вопросительный взгляд своего Чёрного Стража. Проигнорированный, впрочем.

Изящно и со вкусом — и, при этом, старо, как Ултуан. Показать молодому, неискушëнному поколению Нолдор что-то по-настоящему прекрасное. То, к чему поневоле хочется прикоснуться, и на том поле, на котором их собственные мастера покажутся недоучками рядом с мэтрами. Дать молодым эльфам почувствовать горечь поражения, недосягаемости идеала. А где недосягаемость — там и желание этим идеалом обладать. Особенно для тех, кто пытлив, горяч и способен упорно трудиться ради достижения своей цели. Разумеется, мастера Ваниар с радостью возьмут их в ученики. Вместе со своим искусством постепенно, шаг за шагом, передавая и ту основную идею, что несла в себе их школа. В двух словах — «Славься Манвэ, поём тебе осанну».

И вот так — медленно, неспешно, вкупе с другими шагами, которые Ингвэ наверняка предпримет, процесс потихоньку пойдёт. Конечно, отнюдь не все примут подобное, не все поведутся на пропаганду — среди зрителей хватало тех, кто умел смотреть сквозь красивую обёртку. Но так или иначе, эта зараза ослабляющим ядом начнёт течь по жилам его, Малекита, народа. А там, глядишь, и другие дети Индис родятся и подрастут — тоже воспитанные понятно кем. В том, кому отдадут на воспитание следующего ребёнка, друкай сомневался не сильно.

Не пройдёт и нескольких сотен лет, как нолдор, почитающие Ауле, являющиеся его учениками, станут редкостью. А Феанаро тихо и без лишнего шума сошлют куда-нибудь подальше. Скажем — на север Амана, в горы.

Угу, как же.

— Оставлять это просто так нельзя, — глаза цвета расплавленного золота, словно очнувшись от задумчивости, жёстко посмотрели на, ни много, ни мало, собратьев по заговору. — Я не собираюсь просто стоять в стороне, кутаясь в плащ, и смотреть на то, как мой народ унижают наши дорогие, — сарказмом, наполнившим голос Короля-Чародея, можно было резать. Губы исказила жёсткая усмешка. — гости из Валимара.

— Так, — Нерданэль, уже давно успокоившись, посерьëзнела, скрестив руки на груди. Характер мужа за годы знакомства она успела изучить неплохо, и усмешку эту знала, уже понимая — друкай что-то, да задумал. — Что ты хочешь сделать?

Как бы сейчас Малекит хотел сказать: «Раздавим эту гидру и эти попытки менять Нолдор. Максимально жëстко». И Феанаро бы в этом его лишь поддержал! Так заманчиво было бы — побороться с местной смехотворной версией Культа Удовольствий так, как он делал это ещё во времена борьбы за Ултуан, до состояния обгорелого полутрупа.

Но, во-первых, такое решение проблемы не помогло ни ему самому, ни тем более, впоследствии, Королям-Фениксам, когда уже сам Чародей использовал Культы как шпионов и вредителей. Агентурная сеть, созданная его матерью, раз за разом переживала любые попытки выжечь её каленым железом. Во-вторых, банально нечем было давить. А в-третьих, к сожалению, с точки зрения жителя любого жителя Валинора… давить их было не за что. Сами Нолдор бы не поняли.

Попытаться переубедить жителей Тириона словами, объясняя, что песенки эти, мягко говоря, бесполезны и вредны, а певцов надо было гнать в шею? Сын Аэнариона ещё не достаточно свихнулся, чтобы думать о столь непродуктивном занятии — более надёжного способа просто отвратить от себя тех, кому выступления ваниар понравились, и представить себе нельзя было. Одним словом, задумка столь же вразумительная, как «отправиться в горы мертвецки пьяным и начать домогаться до козлов».

Нет, бить Ваниар придётся на их же собственном поле, их оружием. Клин клином вышибают.

— Разумеется, дать златовласкам достойный ответ. Который они забудут нескоро… И который сможет вернуть нашим эльфам гордость, — рука в чёрной перчатке сжалась в кулак. — Покажем, что жители Тириона могут не хуже, чем их мастера. Идеально по своей форме. Но — по-своему. Как Нолдор.

Усмешка на лице Короля-Чародея превратилась в короткую, предвкушающую улыбку.

Ваниар облекли свои идеи в песни, пытаясь превратить его будущих подданных в благостных болванов? Он ответит тем же. Собственной школой, что наполнит души Нолдор гордостью, силой, страстью. Собственными песнями — песнями его родного мира — что вложат в души нужные идеи, противопоставив их идейной основе Ваниар.

— Говоришь, в тебя это мастерство с детства вдалбливали? — золотые глаза повернулись к Лаурэфиндэ. — Отлично. Значит опыт, и немалый, имеется. Вот что мы сделаем…

***

Тинталлэ! О Элентари!

О свет наш в синем храме.

Мы видим звëзд твоих сиянье

За дальними морями!

Нежный голос арфистки умолк вместе с переливчатым, подобно морской волне, мотивом песни, сменившись одобрительными аплодисментами толпы. Ваниэ, молодая, гибкая, точно молодой виноградный побег, ловко спрыгнула со стоявшего на помосте стула, склонившись в прощальном поклоне. После чего, тихо шелестя шелком платья, покинула трибуну.

Правитель Тириона поднялся со своего места, аплодируя.

— Я благодарю юную Ариэн. Уверен, Возжигательница Звёзд не обойдёт столь талантливую эльдиэ своим вниманием. А сейчас, — Финвэ обернулся, кругом обведя взглядом жителей Тириона и гостей из Валимара. — Есть ли среди вас те, кто хочет выступить ещё, прежде чем вы будете выбирать победителей?

Традиции, уже успевшие образоваться со времëн первого турнира, что всего год спустя стали частым явлением, обязывали короля задать этот вопрос — несмотря на то, что ответ был известен — тишина. Певцы из числа Ваниар, живших в городе, уже выступили все. Из Нолдор желающих уже не было — кроме нескольких учеников, ныне обучавшихся у золотоволосых мастеров. Но они показывали то, чему научились, в самом начале.

Однако в один миг безмолвие разорвал уверенный, твёрдый голос, всколыхнувший толпу, заставивший её изумленно роптать и расступиться — словно камень, взволновавший море. Ропот всё нарастал, стелился по площади ветром. Полные удивления и сомнения голоса заглушали друг друга.

— Мы будем участвовать, отец.

Финвэ с возрастающим изумлением смотрел на то, как сквозь почтительно расступившихся эльдар, гулко ступая по мощëнному камню сапогами, к помосту шёл Феанаро. С идеально выпрямленной спиной, шестиструнным гиттиаром в руках, весело и зло щуря золотые глаза, откровенно бросавшие вызов присутствовавшим здесь исполнителям.

И шёл не один.

***

Этот год был тяжёлым. Целый Древесный год долгого, жёсткого, практически непрерывного обучения, перемежавшегося с другими делами — полностью выпасть из жизни Нолдор, отдавшись учебе, было бы для Малекита непозволительной роскошью. Да и откровенно говоря, он никогда не был тем, кто вкладывает все силы в одну единственную задачу, забывая об остальном.

Многое требовало внимания. Начиная от воспитания потихоньку растущих рамалоки, что сейчас, в холке уже достигнув в коленей эльфа, неотступно следовали за своим создателем, продолжая экспериментами с письменностью и заклятиями, и заканчивая строительством дома Лаурэфиндэ, что был вынужден выступать в роли наставника. Да и про банальную работу в кузнице забывать не стоило.

Ну что же. Сегодня станет ясно, стоил ли результат затраченных за год усилий.

Он сомневался, что после сегодняшнего — будет хоть какой-то обратный путь. Уже само появление сына Аэнариона на этом мероприятии — откровенный вызов. А уж то, что они сейчас собираются сделать — и вовсе открытое заявление о намерениях. Малекит не отдаст то, что принадлежит ему. Ни за что и никогда.

Нет, конечно, в открытую его никто ни в чëм не обвинит. Не за что. Ошибок Мелькора Чёрный Ужас точно повторять не собирался. В сегодняшнем выступлении не будет и намёка ни на какой-либо бунт против Валар, ни на какие-либо оскорбления в сторону их прихвостней. Да и потом, ни Финвэ, ни Ауле его так просто в обиду не дадут. Но окончательное разделение границ, кто есть друг, а кто враг — произойдёт именно сегодня.

Шагнув на помост сам, Король-Чародей галантно подал руку Нерданэль, отстававшей от мужа лишь на несколько шагов. Поблагодарив его, медноволосая изящным движением достала из футляра сделанную из чёрного дерева скрипку, вызвав новую волну удивлённого ропота. Друкай тихо хмыкнул, замечая рядом с Финвэ довольно улыбающегося Махтана, что сидел, скрестив руки на груди. Словно почувствовав взгляд зятя и встретившись с ним глазами, Аулендур, помогавший создавать инструменты для всех троих, одобрительно кивнул.

Небрежным движением отбросив чёрный с кроваво-красным подбоем плащ, полунолдо встал за левым плечом своего принца. После чего, сняв кожух с висевшего на перевязи барабана, достал палочки.

Тёмный эльф довольно усмехнулся, наблюдая за тем, как изумление на площади становится буквально физически ощутимым. Оно читалось в голосах Нолдор, не ожидавших его появления здесь — Феанаро никогда раньше (как большинство из них думало) не посещал турниры. Отчётливо виделось в слегка расширенных глазах короля, тем не менее, всё же державшего себя в руках. И особенно хорошо смотрелось на лицах присутствовавших здесь Ваниар.

Хотел бы Чародей знать, чем златовласки обескуражены больше: самим принцем Нолдор, что решил бросить им вызов, тремя драконами, что уютно расположились за их спинами, или же Лаурэфиндэ. Лаурэфиндэ, что был облачен в чëрно-алый камзол с серебряным шитьем, с сигилом Первого Дома Нолдор на плече, да ещё и избравший в качестве своего музыкального инструмента барабан. Считавшийся среди Ваниар весьма грубым. Для заявления абсолютного вызова прежним порядкам и показного разрыва связей с народом своего отца ему не хватало разве что щенка гончей Кхорна у ног.

— Я приветствую всех зрителей. Как Нолдор, так и наших гостей из Валимара, — Чародей слегка поклонился, отбросив полу плаща. — Но прежде, чем мы начнём — у меня есть сообщение… и предложение. Уже год турниры певцов и музыкантов стали частыми гостями в Тирионе. И из уважения, как к артистам, так и к зрителям — я предлагаю двигаться дальше. Все мы заслуживаем исполнять и смотреть представления с удобством, на просторной сцене и удобными местами! Поэтому, — золотые глаза сверкнули. — Я предлагаю всем, кто умеет работать с камнем, строить и хочет помочь в этом деле, через три дня приходить к моему дому. Тирион заслуживает настоящего каменного форума!

Глядя на аплодировавших Нолдор и куда более сдержанно хлопавших Ваниар, можно было лишь вежливо улыбнуться. Разумеется, строить будут его собратья. Хотя бы по той простой причине, что среди златовласок совсем немного мастеров работы с камнем.

И Нолдор это запомнят.

Однако пора было начинать. По щелчку пальцев, сделанных Феанаро обеими руками, вперёд сделал шаг первый из его Чёрных Стражей. Палочки ударили по поверхности барабана, начиная свой танец. Разогнавшись почти сразу, взяв причудливый непривычный слуху Эльдар ритм, от которого руны на инструменте начали светиться алым.

Поймав волшебную песню ударов, сердце Короля-Чародея поневоле забилось чаще. Как же давно он не слышал этот мотив!

Малекит выдохнул, резко шагая навстречу зрителям. Гиттиар присоединился к барабану — резко, бодро, будоражаще кровь. Мифриловые струны не ласкали нежным перебором — их ждал бой, лихой и огненный. Запела справа скрипка, вливаясь в общую мелодию — партия Нерданэль придала музыке недостававшей ей до этого глубины, ощущения потусторонности происходящего. Сзади выдохнули пламя в вечерний воздух рамалоки, вызывая волну возгласов со стороны зрителей и создавая за спинами выступавших огненный каскад.

И в этот момент голос Короля-Чародея разорвал небеса, озаренные тускнеющим сиянием Древа и пламенем драконов. Глубокий, мощный, он ввинчивался в воздух словно шахтёрский бур, накатывал на зрителей океанским валом, заставлял мурашки пробежать по спине.

А бывший владыка Наггарота пел, прожигая толпу глазами. Пел, медленно перемещаясь по всей площади импровизированной сцены, чертя круги вокруг Нерданэль и Лаурэфиндэ. Пел — не нежно, не надрывно — но зло, горячо, страстно.

Никаких заезженных мотивов баллад, повествующих о героях прошлого. Сейчас Нолдор, его Нолдор, его будущим друкаям нужны не воспоминания, а ощущения своих собственных возможностей.

Никаких изнеженных песен, подобных ултуанским или ваниарским пустословам. Никаких сегодня историй о божественных подвигах, нежностях или тем более страданиях! Друкаи не выставляют свою боль напоказ. Они её приносят!

Под мотив, пронесённый сквозь тысячи лет, что пели ещё уходящие на войну нагаритцы, сохранённый их потомками в холодных землях в годы изгнания, сыгранный на новый, обновлённый лад, приспособленный для заклинательной песни, былой Чёрный Ужас пел о самом народе. О самих Нолдор.

Это была песня об огне — вечном и негасимом. Той самой частице Пламени Неуничтожимого, которая была в душе каждого из них. Той самой, что позволяла им творить и создавать вещи, равных которым не было в Арде. Той, что наполняла огненным жаром сердце каждого из Нолдор.

То была песня о гордости и силе. Его народ всегда был именно таким! Что предыдущий, что нынешний. Через тьму и холод, через позор изгнания и тысячи лет ненависти и войны, в новом варианте — через долгий и изнурительный путь на запад — но и друкаи, и Нолдор всегда шли через трудности с гордо поднятой головой. Не жалуясь, не прося помощи у других — и побеждая. Мстя и неся возмездие, его возмездие в одном случае, строя новую цивилизацию в другом — но побеждая!

То была песня о страсти. У кого-то больше, у кого-то меньше, но это пламя всегда снедало душу каждого из них. Ни среди Нолдор, ни среди тёмных эльфов не было малохольных слизней. Каждый из них — горел. В ненависти или в любви. На поле боя или в мирном деле. В танце и в постели.

Но в первую очередь — Малекит и вторившие ему Нерданэль и Лаурэфиндэ пели о несгибаемости и непобедимости. О том, что ни один из их народа никогда не преклонит колени ни перед кем — кроме того, кто действительно этого достоин. О том, что никому и никогда не удастся победить, склонить или сломать тех, кого закалило пламя Ауле, как когда-то наггаритцев закалила ярость Кхейна.

Что бы не случилось — они были и будут непобедимы!

И Король-Чародей, Куруфинвэ Феанаро — видел. Видел по постепенно меняющимся взглядам собравшихся, видел как плечи Нолдор расправляются, глаза, было поблекшие, наливаются былым огнём. Как старые и опытные, заставшие Поход — такие как Румиль, к примеру — одобрительно кивают, начинают слегка отбивать ритм ладонью по груди. А молодёжь так вообще находится в шаге от того, чтобы влиться в круговорот песни танцем!

Как слегка морщатся златовласки, незаметно пытаясь зажать уши, избавиться от звучавшего в их головах пламенного голоса, что волной накатывал на разум.

Его оружие идейной войны попадало в цель. Музыка, дивное слияние друкайских мотивов и магического воздействия на душу ваниарской школы, что-то будили — там, глубоко внутри каждого, в местах, где куда больше царствует нутро, чем разум. Что-то тёмное — и в то же время огненное, страстное. И только потом — уже разум начинал воспринимать хлëсткие, словно удар хлыста, слова, что отзывались в сердце.

Оставалось сделать лишь шаг. Искорка на трут — запылает. Малекит сделал его, увлекая за собой жену и вассала — вниз, в толпу, в танец. Оставив зачарованные рунами инструменты играть самостоятельно.

И в тот момент, когда Чародей начал огненную пляску подобную той, что друкаи плясали на собственных празнествах, подавая пример и остальным Нолдор, становясь тем камешком, что сводит лавину — Сафирон, Сулех и Минратос вновь изрыгнули пламя, что, изгибаясь, сложилось в видную всей площади фигуру. Крылатого дракона, держащего в лапах восьмиконечную звезду.

***

— Ты долго готовил это, сын мой.

Финвэ стоял спиной ко входу, когда Король-Чародей, открыв двери, вошёл в его покои. В руке повелителя Нолдор покоился кубок, наполненный, как уже успел изучить его привычки друкай, водой — правитель не терпел пьянства с утра пораньше, позволяя себе вино лишь после того, как закончит дела.

Малекит тихо хмыкнул, закрыв за собой двери. После чего, развернувшись, вперил взгляд в широкую спину «отца», скрестив руки на груди.

Вызова этого он не боялся, прекрасно понимая, что после такого выступления (и после громогласного предложения к Нолдор построить для турниров и концертов настоящий каменный форум в городе), у Финвэ появится к нему серьёзный разговор — на следующее же утро. Так и произошло — уже на момент начала цветения Лаурелин гонец вырвал его из постели с просьбой явиться пред светлы очи государя. Вопрос был лишь в том, сделал ли король выводы из их прошлой подобной беседы и проверил ли информацию. При определённом скепсисе к нему как к королю (ибо вторая женитьба при живом первенце была, мягко говоря, спорным шагом), Чародей не считал стоящего напротив него эльда слепцом… Пока что, по крайней мере.

— Понадобился год, чтобы научиться как следует играть на чем-то. Не говоря уже о том, чтобы петь нечто отличное от моих обычных кузнечных песен и подготовить достойный ответ нашим дорогим гостям, — голос былого повелителя Наггарота наполнился ядом. В этом обе половины его души были на удивление единодушны.

— Достойным, да. Весьма. Особенно учитывая тот факт, кто был в тот момент рядом с тобой. И в каких цветах, — и кто бы мог раньше подумать, что в голосе Финвэ может прорезаться столь похожий на самого Феанаро сарказм? Тонкие пальцы с силой сжали кубок — так, что кожа на них побелела. — Сын одного из ближайших сподвижников моего старого доброго друга — в цветах твоего Дома. И нет, сын мой, не надо отпираться — присяга Лаурэфиндэ именно тебе, а иначе появление его в твоих цветах не назовëшь — это фактически официальное создание своего Дома. И я уже предвкушаю тот скандал, который разразится уже совсем скоро — здесь, на этом самом месте.

Финвэ резко развернулся, сурово смотря сузившимися серыми очами на своего первенца. Однако его встретил такой же жёсткий взгляд глаз цвета расплавленного золота. Малекит стоял прямо, слегка расставив ноги, со скрещенными на груди руками — словно прибрежный утес у берегов Наггарота, что тщетно пытались сокрушить волны. Он не собирался каяться за то, что совершил… и более того, ещё намерен был совершить. Он не собирался отдавать свой народ, своё место наследника и свою будущую империю жалким златовласым подхалимам, которым сделалось плохо от одного единственного нагаритско-друкайского мотива. Даже если король окажется настолько слаб, что решит капитулировать. И пусть об открытом бунте речи пока не шло, это ничего не меняло.

Молчаливое противостояние длилось не менее минуты, прежде чем повелитель Нолдор смягчил взгляд, кивнув сыну на стоявшие у окна кресла, что вызвало у гостя невольное ощущение дежавю — всего лишь год назад они ровно точно так же сидели, обсуждая дела и политику. На столике рядом уже ждал гостей чайник, искусно вылепленный и не менее красиво расписанный самим Финвэ — как и любой другой нолдо, король обладал золотыми руками в части работы с дарами земной тверди. В его случае — глиной.

— И всё же я доволен тем, что вместо поспешного и быть может грубого решения, ты поступил тонко, дав отпор ваниар на том поле, которое они полноправно считали своим. Я опасался куда худшего — к сожалению порой забывая, что ты, несмотря на весьма юный возраст, бываешь не по годам взрослым.

— Не забывай, ата. Я единственный из эльфов Амана, выросший без матери, что так и не смогла прийти в себя после родов. Пришлось повзрослеть рано, — золотые глаза сузились, выпуская наружу частичку эмоций Феанаро. Малекит же пытался понять, что конкретно стоит за словами Финвэ. Признал ли тот его правоту, что тёмный эльф пытался донести в их первом разговоре, перед свадьбой? — Однако означают ли твои слова то, что ты одобряешь то, что я сделал?

— Если бы всё зависело только от меня — я бы не одобрил. Уж прости. Не люблю ссоры с соседями, — тихо хмыкнул эльда, разливая чай. Залëгшая на лбу морщина явно показывала что упоминание ребенком смерти Мириэли всё же не прошла даром. Как и подозрения, озвученные в прошлый раз. Впрочем, мимолетная слабость быстро прошла. Через мгновение перед Чародеем вновь сидел спокойный, взвешенный и собранный правитель. — Твоя версия о том, что Манвэ намеренно заставил Териндэ отречься от семьи, всё ещё не имеет прямых доказательств. Однако есть факты, случившиеся за последний год, которые я не могу игнорировать. Я был бы слепцом, если бы не узрел то, о чëм ты говорил тогда, в прошлый раз. Я видел лица Валар на том, первом турнире. Я видел печаль Ауле. И я разговаривал с ним после вчерашних событий, когда Вала, всегда наставлявший Нолдор, не мог сдержать улыбки при твоём упоминании.

Подняв чашку с травяным отваром, оба эльфа сделали по хорошему глотку, прежде чем продолжить.

— К моему глубочайшему сожалению, я, ты, наш народ — все мы оказались между молотом Манвэ и наковальней Ауле. И противостояние это вполне может обернуться катастрофой для всех нас, — серые глаза Финвэ подернулись дымкой воспоминаний. — Когда Валар сражались в прошлый раз, они едва не раскололи всю Арду, как орех, Феанаро. Если это произойдёт посреди Валинора — нашему народу не выжить. Я уповаю на мудрость Ауле, но… учитывая его разногласия с Владыкой Арды, я не поручусь, что если отнимут его любимых учеников — это не станет последней каплей. Не говоря уже о том, что, если на Нолдор начнут давить в открытую, они могут начать… отвечать.

— Означает ли это, что ты как-то ограничишь действия Ваниар в Тирионе, или же… намекнëшь Индис, что жене лучше принять обычаи народа своего мужа? — слегка поднял тонкие чёрные брови Малекит, откинувшись в кресле и пристально смотря на «родителя».

Итак, то, о чëм он догадывался годы назад, наконец стало понятно даже тому, кто и начал весь этот процесс брожения, взяв себе золотоволосую наложницу. Более того, это оказалось подтверждено самим Ауле, который тоже был, мягко говоря, не в восторге от планов своего царственного божественного брата. И, фактически, выказал вчерашним действиям Короля-Чародея поддержку. Подобное отношение открывало весьма интересные перспективы. Например то, что до определённой черты — за совершающего некоторые… шалости ученика Вала вполне может вступиться.

Однако это не отменяло главного вопроса. Если Финвэ всё понимает, что он собирается делать? И собирается ли вообще?

— С Индис я поговорю, — правитель Нолдор невозмутимо, точно и не заметил намёка, продолжил пить чай. — В данном случае её действительно откровенное пренебрежение обычаями Нолдор не играет на пользу стабильности настроений. Начиная с той самой тиары на свадьбе… Но не забывай, что не я один имею на неё влияние.

Эльда посерьëзнел, не заметив, как его собеседник внутренне скривился. Что это за жена, на которую отец имеет больше влияние чем её муж и король? Сразу вспомнилась Морати, что свою любовь к Аэнариону пронесла сквозь тысячи лет. И любовь эта была поистине абсолютной.

— Я не могу и не буду вмешиваться в это напрямую. Меня просто не поймут, если я что-то буду прямо запрещать. Особенно здесь, пред ликом Валар. Не поймет этого и Ингвэ — всё вполне себе может скатиться к прямому противостоянию. Нет. Правитель, в данном случае, должен находиться над схваткой, быть судьей между спорщиками, и быть на хорошем счету у Стихий…

— Но?

— Но, — Финвэ довольно хмыкнул, кивая. — Я даю тебе полную свободу действий в отношении идейной борьбы за умы и сердца нашего народа.

Серые глаза прямо посмотрели в золотые.

— Вчера ты показал, что тебе есть, что предложить Нолдор как альтернативу пути, что избрал для наших эльдар Манвэ. За твои творения, которыми ты от души делишься с другими мастерами, тебя начинают уважать. Да ещё и предложение всем Нолдор собраться и вместе построить форум для менестрелей. Замечательно. Тебе и песни в руки. Противостояние в идеях, быть может, не позволит разрядить обстановку — но, по крайней мере, позволит избежать прямого столкновения. Те, кто прислушается к тебе — останутся верны Ауле. Те, кто решат пойти по пути Ваниар — пойдут. Но у Нолдор, по крайней мере, появится свободный выбор. Я надеюсь, что это вполне сможет удержать стороны, и главное, Валар — от прямого столкновения.

— Есть ли какие-то запреты? — былой владыка Наггаронда отпил из своей чашки, скрывая за керамикой полную яда усмешку.

Итак, Финвэ, понимая, что его женитьба была если не ошибкой, то уж точно привела не к самым приятным последствиям, решил начать эту оплошность исправлять. По сути — скинув всю грязную работу на сына, а сам же оставшись, как он выразился, «над схваткой». Но зато — наделив самого друкая весьма широкими полномочиями, дабы он мог исправить отцовские падения в грязь.

Сомневался Чёрный Ужас, что это удержит Валар от борьбы за верующих в них. Откровенно сомневался. В конце концов, будь у него реальная возможность ассимилировать асуров мирным путём, он бы точно не устоял перед таким соблазном. Иное дело, что ни в случае с асурами, ни в случае с Нолдор под предводительством Малекита это не будет лёгким делом. Одно дело — ассимилировать народ покорённой страны. Или отсталое по сравнению с твоим племя. И совсем другое, когда за право стать ядром централизации всех Эльдар сражаются два примерно равных конкурирующих порядка. Задачи на несколько голов разные по своей сложности. Впрочем, и награда по итогу — куда выше.

Но решение было весьма изящное и крайне… ультуанское. Вполне в духе асуров — стоящий над схваткой вечно грызущихся князей Король-Феникс, способный лишь опосредованно влиять на ситуацию. Вынужденный прибегать к помощи одного из нобилей, ибо сам он этого сделать неспособен. Жалкое зрелище. Ничего общего с гордой и жёсткой системой тёмной северной страны, в которой любая игра престолов между городами, кланами и сообществами друкаев шла ровно до того момента, пока сам Малекит позволял этой игре вестись. И отбрасывалась — в миг, когда Король-Чародей объявлял новую цель, что нужно было сокрушить. Не без огрехов, предатели и излишне амбициозные были во все времена и во всех народах. Но ни в какое сравнение с закостенелой княжеской вольницей Ултуана это было поставить невозможно.

И тем не менее, сейчас, вне сомнений, такое решение короля было на руку тёмному эльфу. Да, во многом в тех идеях, что лягут в основу его будущих лоялистов, одно из знамён будет принадлежать Ауле. Досадное ограничение… от которого возможно будет избавиться лишь со временем, после того, как они вырвутся с этого континента обратно, в Арду. Да, определённый раскол, похоже, всё же будет. Особенно учитывая то, что Индис всё ещё способна рожать. Но именно в силах Малекита было минимизировать этот раскол. Перетянуть большую часть Нолдор под свою руку, обеспечить их единство, пусть и не до конца. Сейчас он не опальный сын прошлого короля, отправленный в почётную ссылку завоёвывать колонии. Он первенец и наследник — и воспользуется этим преимуществом в полной мере!

— Их всего три, — эльда поболтал чашкой, в задумчивости смотря на сына. — Первое. Я знаю, ты не обидишь Ноло. Ты держишь своё слово, и ценю это. В своей борьбе ты не будешь задевать ни Индис, ни Ингвэ, ни кого бы то ещё из нашей большой семьи. Второе. Не стоит задевать кого-либо из Валар в этом противостоянии. Да, Ваниар несут слово Манвэ. Но именно прямого противостояния двух покровителей наших народов следует избежать всеми средствами. И последнее, — Финвэ сощурил глаза. — Никаких речей об Исходе обратно, в Эндоре. Я знаю, что ты всё ещё грезишь этой мечтой, сын мой. Так вот. Никаких открытых призывов — пока я жив. Или пока нет действительной жизненной необходимости в этом. Я не сомневаюсь, ты будешь обсуждать это. Тайно, среди своих самых преданных сторонников, что, как и Лаурэфиндэ, наденут красно-чëрное с серебром. Но публично — воздержись. Хотя бы до той поры, когда всё пойдёт плохо и Валинор действительно станет полем боя.

— Ясно, — Малекит усмехнулся, расслабляясь. Что-то примерно такого он и ожидал, и, в принципе, был готов заплатить эту цену за возможность начать формировать идейно-собственный народ. Однако он, как и Феанаро впрочем, не был бы собой, если бы не спросил одну вещь, о которой догадывался и вполне себе уже принимал в расчёт. Но лучше всё же знать наверняка. — Я понял тебя, отец. Однако позволь спросить. То, о чëм мы говорили с тобой в прошлый раз… Я всё же считаю себя во многом похожим на тебя. И если в страсти я так же пошёл в тебя — рано или поздно у меня и Ноло появится ещё один брат. Или сестра. И уж этого ребёнка ты точно отдашь на воспитание Ингвэ. Иначе «над схваткой» — тебе не удержаться, — нолдо бросил на короля проницательный взгляд золотых глаз. — Ты ведь сделаешь это. Несмотря на то, что это приведёт к расколу?

— Да, сделаю, — Финвэ не моргнул и глазом. — Но разве ты не мой первенец? Аулендур, уже сейчас — один из искуснейших мастеров нашего народа? Неужели ты боишься ребёнка и почитаешь его угрозой своему авторитету?

— Нет. Не боюсь, — друкай покачал головой, про себя отмечая, что дети имеют свойство вырастать. И он сам тому прямое подтверждение. — Однако, раз уж у нас вновь зашёл столь откровенный разговор, я надеюсь, что ты не будешь пытаться заставить меня… любезничать с ним, его матерью или её отцом. Почтение, вежливость, неприкосновенность — безусловно. Но кла… семьёй я их считать в грядущем противостоянии не могу.

— Понимаю. И не заставляю, хоть и хотел бы, чтобы все мои дети росли в мире и дружбе между собой. Впрочем… кое-что я пообещать тебе могу. Ребёнок, который пойдёт на воспитание Ингвэ — будет моим последним, — серые глаза сощурились. — Если вас будет больше, да ещё, не дай Эру, неравное количество — вы за влияние на них передерëтесь. Нет уж.

Эльда вздохнул, после чего, вновь посмотрев на сына, проницательно улыбнулся. Прохладная сосредоточенность в серых глазах растаяла.

— «Если уж в страсти я пошёл в тебя»… Означает ли твоя оговорка, что скоро мне ожидать появление внука или внучки?

— Кто знает, ата. Кто знает…

***

Когда Нерданэль сказала, что беременна, Малекит отреагировал… ровно. Он предполагал такой расклад, он, можно сказать, рассчитывал на него. В конце концов, друкаю требовалось создать Дом. Свой клан. А это один из самых верных способов. Не зря же он в своё время в Нагарроте заботился в том числе о том, чтобы его верные подручные не забывали обзаводиться семьями. Достаточно вспомнить Коурана, ведущего свой род едва ли не от ветеранов Короля-Чародея, участвовавших ещё в Колониальных Войнах. Малекит был рад и спокоен.

Впрочем, трудно было игнорировать жесточайшее волнение Феанаро, что не мог не вспомнить свою собственную мать. Этот страх, липкий, изматывающий, стал для его младшей половины души на время всей беременности главным врагом, и, хотя друкай старался держать в руках обе сущности, ему пришлось столкнуться с почти что демоническим влиянием мыслей. Почти что — как в присутствии высших демонов Нургла, когда начинали наяву казаться самые худшие страхи. Картины потери, картины смерти, боли наполняли душу и сердце каждую ночь, врезались в мысли, словно кто-то калёным железом пытался выгравировать эти мысли в душе Пламенного Духа.

Ночами, проваливаясь в сон, Чёрный Ужас не видел эти страхи: он в них жил. Они были настоящие, реальные, как самые искусные иллюзии Тзинча, как лучшие мороки Слаанеш. И если Малекит мог бы разрушить иллюзии для «младшего брата», то спасти Феанаро из сплетëнной им же самим жестокой пламенной клетки застарелой боли было много труднее. Феанор не принимал повторения, что Нерданэль справится. Его не убеждали слова целителей, последователей Ирмо, его не убеждали слова самой Нерданэль, что она чувствовала себя хорошо. Не убеждало даже то, что на время беременности былой владыка Наггарота превратился в ласкового и заботливого домашнего тирана, что едва ли не запер супругу, стараясь исключить все возможные опасности — он находился в плену ада, выгравированного в его разуме опасениями.

И, следовало признать, что порой сам Король-Чародей невольно раздувал боль памяти в молодом нолдо. Посылая «отцу» весточку о будущем сыне, тёмный эльф поймал себя на мысли, что он по привычке продумывал возможные опасности матери и малышу в виде подарков с ядом, наёмных убийц и прочей прозе жизни, к которой матери наследника Владыки Наггарота следовало готовиться, учитывая теплейшие отношения с Ультуаном в целом, и Алит Анаром в частности.

Стряхнув эти воспоминания, Малекит усмехнулся про себя: Ингвэ, конечно, был интриган Валинорского масштаба — но именно Валинорского. Без санкции со стороны Валар он бы не рискнул делать что-либо такое, а такое дозволение сейчас со стороны Манвэ неминуемо приведёт к конфликту с Ауле, к конфликту народов, ведь друкай бы это не оставил без внимания, и все песенные старания владыки Ваниар можно было бы отправлять Сафирону под хвост. И всё же погремушки для малыша стоит проверить — Коуран бы беспечность не оценил ни за что. А Феанаро… Феанаро был готов бороться с любой судьбой и бедой, что может отнять у него уже вторую женщину его жизни.

И когда у Нерданэль начались первые схватки, сын Аэнариона прикрыл глаза, успокаиваясь, успокаивая в первую очередь Пламенного Духа, что, казалось, нервничал даже более женщины, которой предстояли роды. Он не был сведущ в женских вопросах, кроме тех, что касались его непосредственного участия, потому оставил главную работу тем, кто знал, что и как делать. Когда же целитель попытался было заикнуться о том, что ему стоило бы уйти из комнаты, чтобы он не мешал своим мельтешением, Чёрный Ужас лишь смерил целителя жёстким взглядом, в котором горел мрачный огонь.

— Я. Останусь. Тут, — прочеканил он так, чтобы ни у кого: ни у самой роженицы, ни у целителей не осталось ни единого сомнения в том, что прогонять его бесполезно, — Буду выполнять всё, что от меня потребуется. И попробую заблокировать боль.

— Феанаро, не надо, — большие испуганные глаза Нерданели смотрели на него, но ответ был властен и резок.

— Я сказал.

Блокирование боли Малекит помнил ещё со времён Наггарота, и владел им, как и практически все воины, весьма сносно, успев переложить старые знания на новые реалии. В критической ситуации, при отсутствии снадобий и чародеек, этот простой трюк порой помогал спасти жизни там, где воины начинали терять рассудок, рисковали впасть в болевой шок и умереть от него. Или, по крайней мере, дать солдату шанс продолжать сражаться и унести своего убийцу с собой в могилу.

Когда Чародей начинал эксперименты с блокировкой боли, ему было даже интересно, сможет ли он переложить эту простую магию своего мира на волшебство Арды, что функционировала по несколько другим законам.

Он воспринимал это как задачку сложную, интересную, чьё решение будет монеткой в большую копилку его попыток применять магию своего мира в новом. И он бы не был сам собой, если бы не испробовал все способы. Но друкай не думал, что первое настоящее её использование будет проходить у кровати роженицы, а не в бою.

И всё же дело того стоило. Былой владыка друкаев понял это весьма отчётливо — в тот момент, когда услышал пронзительный женский крик.

Когда в руки Малекита дали осмотренного, вымытого и завëрнутого в одеяло ребёнка, а целители занялись состоянием Нерданэль, тёмный эльф поначалу взял его несколько неловко. Не сразу было понятно, как он должен лежать в руках. Мелкий выглядел очень хрупким, даже казалось кости были ещё мягкими, надави чуть сильнее — и переломится. Маленький, с очень маленькими руками, которыми он сучил в воздухе, плачущий — этот комок был его сыном. Его, Короля-Чародея.

Сын Аэнариона чуть успокоил ребёнка песней, и малыш перестал плакать, с удивлением смотря на новый мир золотыми, как у самого Чёрного Ужаса, глазами. Золотыми, словно янтарь, блестящий в лучах солнца. Словно расплавленный металл в кузне.

И поневоле — Чародей выдохнул сквозь плотно сжатые зубы, сдерживая эмоцию.

Для Феанаро это была идеальная радость, счастье осознания себя отцом, некая даже гордость, но для Малекита… о, для Малекита это было что-то больше. Много больше.

Член его Клана. Его Дома. Его народа. Первый друкай в этом мире помимо него самого.

Первый из его народа, того народа, что был со своим королем в самом Конце Времен, что стоял с ним рядом тысячи лет. Того клана, что не предал его, когда Малекит был не более, чем трупом, обгоревшей головешкой. Воплощения стойкости, силы, гордости. Воплощение горячей и страстной любви, непоколебимой верности своему повелителю. Которую никто не видел со стороны, но которую друкаи проносили сквозь самые тяжёлые горнила и которая кипела в них, заставляя выгрызать у судьбы жизнь зубами, вырывать когтями.

Перед мысленным взором прошли все эльфы, которые прочно занимали в сердце Малекита самые важные участки. Морати. Мама… Самая верная, самая сильная, самая могущественная чародейка — и прекраснейшая из женщин. Наверняка, будь она здесь, она бы порадовалась за сына — хоть и безбожно бы долгое время язвила на эту тему. Наверняка она бы могла стать наставником Нерданэль — хоть и далеко, мягко говоря, далеко не сразу начала бы считать её за свою. Скорее всего — на этой теме они бы несколько раз успели поругаться и помириться. Наверняка бы безбожно ругалась на всех Валар и их порядки… наверняка. В какой-то другой жизни, в которой его мать не обезумела, увидев в этом поганом ультуанце с мечом Кхейна в руках возрожденного Аэнариона. Где её не разорвала на части Слаанеш, забрав во Владения Хаоса лично.

Лица вспыхивали в памяти яркими пятнами, угасшими в столетиях.

Погибшие в боях Карантор, Аландриан, Еасир — его первые лейтенанты, а затем и генералы, прошедшие с ним от начала Колониальных Войн, до основания Наггарота. Его первые Чёрные Стражи.

Раккарт, Локхир, Элиас. Каждый — гордый друкай. Каждый — образец для подражания любого ребенка Наггарота.

Куоран, его последний глава Чёрных Стражей, сильный, вечно собранный, спокойный, абсолютно преданный — и павший от Вдоводела Тириона.

Аэнарион. Отец, самый значимый из всех эльфов.

И теперь этот малыш, которому ещё предстояло стать достойным членом Дома Короля-Чародея, могущественным, сильным, рассудительным, сдержанным и расчётливым. Быть может, он родился не в самой благочестивой семье, и порой ему предстояло бояться собственного отца, но он родился в клане — в семье, где перед внешним врагом принято смыкаться спинами, забывая внутренние разногласия. Семье, что способна превратить его в идеального бойца, мага, воина. Семье, которая сдерëт кожу, выпотрошит и подвесит за нежные места тех, кого она называет своими врагами — или тех, кто покусился на члена клана. А это… а это не так уж и мало.

— Спасибо тебе. Ты молодец, — шепнул Малекит, целуя сына в макушку и относя его к матери, что смотрела на мужа счастливыми глазами. — Как ты себя чувствуешь? — вопрос, который больше всего волновал Феанаро, покинул губы, даже не спрашивая владельца.

— Я? — Нерданэль бросила на мужа очень долгий, тяжёлый взгляд, в котором читались понимание, даже некая жалость, сдерживаемая всё это время. — Я… — она чуть привстала на подушках, — болит немного. Но это вылечат. Есть хочу. Мясо, — жалобно выдала она, вызывая у мужа облегчённый смешок. Если хочет есть — значит, точно не собирается впадать в сон, прощаться с жизнью и кидаться в море.

— Как хочешь его назвать? — сказал друкай, смотря, как деликатно и нежно обнимает супруга завернутого в одеяло малыша.

— Майтимо{?}[«Прекрасно сложенный», квенья.], — шепнула она, покачивая его, — Я хочу назвать его Майтимо. Я вижу, — шепнула она, чуть потусторонним голосом. Глаза слегка подернулись дымкой. — Что он будет прекрасен, высок, силён. Оружие в его руках будет грозной молнией, а сам он будет сиять, огненно-рыжий, яркий, пламенный.

— Огненно-рыжий? Как ты?

— Да. А какое имя ему дашь ты?

Золотые глаза блеснули торжеством. Было лишь одно имя, которым Король-Чародей мог назвать своего первенца.

— Аэнарион, — сказал Малекит, улыбаясь самому себе. — Аэнарион. «Сын Огня».

Аэнарион. Да. Так. Аэнарион. Тот, с кого начался его клан.