Когда Байли как всегда резко распахнула дверь в их комнату, Ло Чжи отложила дневник в сторону и вернулась к заданию по матстату. За ее спиной раздался громкий звук, но она к этому привыкла и не обернулась. Байли сидела на кровати и рыдала во весь голос.

К восьми она закончить не успеет. Ло Чжи вздохнула. Девушки вроде Байли вечно горюют, но никогда не сдаются.

Зазвонил телефон, и Байли подняла трубку:

— Я знаю, что достала тебя это повторять, но говорю в последний раз: если завтра ты увидишь, как я прогуливаюсь с парнем, болтаю и смеюсь, и я потом скажу тебе, что этот парень мне как брат, тебе будет все равно?!

«Может, и не будет», — Ло Чжи прокрутила в пальцах ручку, — «Но если тебе не все равно, потому что ты влюблена, то ему не все равно, потому что ты от него не отстанешь».

Она поняла, что не в состоянии сосредоточиться на домашней работе, и невольно слушает разговор Байли, и также невольно обдумывает ее положение.

Была у нее эта дурная привычка — подслушивать чужие разговоры.

В начальной школе Ло Чжи прочитала книгу про Шерлока Холмса и начала обращать внимание на детали: обувь, волосы, ногти людей рядом, пытаясь угадать, кем они работают и каковы по характеру. Но она быстро поняла, что это подражание нелепо, и сдалась через неделю, когда множество неудач заставили ее утратить интерес.

Подслушивать —плохая привычка.

Но проще сдвинуть горы и реки, чем изменить чей-то характер. Собаку не отучишь есть дерьмо, как говорится.

Ло Чжи предпочитала наблюдать за людьми украдкой — возможно, потому, что когда она родилась, удача отвернулась от неё.

Всем нужно строить свою картину мира, но брать её элементы из своего собственного опыта вовсе не обязательно: Ло Чжи любила наблюдать за радостями и горестями других, а так они меньше всего касались её самой. Даже промелькнувшая на лице незнакомца эмоция или секундный обрывок диалога мог долго служить ей пищей для размышлений.

И неважно, к верному ли заключению приводили эти размышления: она никого не судила и в чужие дела не вмешивалась.

Байли отложила телефон и разрыдалась.

— Твои десять минут рыданий уже истекли, — Ло Чжи бросила взгляд на наручные часы, не отрываясь от домашки.

— Я так несчастна, продли сегодня время.

Ло Чжи нахмурилась и повернулась к ней. Байли каждый раз говорила, что не имеет права плакать дольше десяти минут. «Настоящая красота души заключена в мягкости и силе», — знай, когда остановиться и держи себя в руках.

Каждый раз Ло Чжи в ответ на эти заявления лишь улыбалась краем губ, а потом напоминала, когда кончались очередные десять минут, что нужно собраться и взять себя в руки.

Цзян Байли знала множество «правил настоящей женщины», и правило десяти минут было лишь одним из них. Ими, — и советами таро, — Цзян Байли и руководствовалась в жизни.

Хотя однажды Ло Чжи и спросила, как именно Цзян Байли ими пользуется.

«Ты же вечно их нарушаешь».

«Вовсе нет, я…»

«Ты никогда им не следуешь, только делаешь вид.»

Ло Чжи помнила, как однажды увидела сигаретный пепел, когда выносила мусор Байли. Отчищать его пришлось долго. Байли не была шальной девчонкой, ей и курить-то не нравилось, но тогда она слишком увлеклась героиней какой-то книги. Как жаль, что некоторые могут курить сигарету за сигаретой в приглушенном свете фонарей, а её саму Ло Чжи поймала посреди практики и вышвырнула из общаги.

Ло Чжи верила, что этот провал для Байли к лучшему. А то потом она начнет разыгрывать, как ей тяжело бросить курение, и пристрастится к играм в алкоголизм.

Наблюдать за Байли было чуть ли не интереснее, чем смотреть телевизор. Жаль только, что канал переключить нельзя. Если бы у Ло Чжи был пульт, телевизор она бы выключила.

Так что все эти правила настоящей женщины Байли никогда не претворяла в реальность. Она никогда не могла взять себя в руки и прекратить плакать за десять минут. Что до мягкости и силы, то у нее выходило практиковаться только в слабости.

Однако слабость так презирают лишь потому, что все хотят забыть, что и сами такими будут, стоит лишь немного отвлечься. Какая девчонка, увидев своего парня гуляющим в обнимку с другой, якобы его младшей сестрой, не закричит, как Байли: «Ну шел бы ты со своей сестрой куда подальше», — не рухнет на кровать и не зарыдает?

Ло Чжи могла ее понять, и ей нравилась ее искренность. Многие хотели бы уметь сдерживать свои эмоции. Но в реальности, когда мы наедине с собой, разве мы не плачем совсем как Байли? Или, как Ло Чжи, которая, казалось бы, вообще ни о чем не тревожится, для которой важнее всего держать лицо, не можем быть честными даже с самими собой?

Сказала бы Ло Чжи, что ей нравится жить с Байли, ей бы никто не поверил.

Ло Чжи с Цзян Байли не пошли проторенной дорогой девичьей дружбы. Обычно девушки, только поступившие в университет, стараются держаться вместе с соседками: вставать с ними в одно время, в кафетерии есть за одним столом, садиться рядом на парах… Со временем индивидуальные привычки все-таки проявляются, начинаются ссоры или обходится без них, и в итоге соседки как-то уживаются.

Но обитательницы этой комнаты стали известны своей эксцентричностью чуть ли не с первого дня.

Еще до первой сессии девушка из соседней комнаты забыла ключ и постучалась к Ло Чжи, чтобы подождать у них в комнате свою соседку с ключом. Ло Чжи пригласила ее в комнату и предложила сесть за стол, а сама села на свою кровать, открыла тетрадь и, кажется, углубилась в учебу. Эта молчаливая сцена длилась довольно долго, и девушке стало неловко. Она попыталась завязать дружелюбную беседу, но на все попытки Ло Чжи отвечала только «да», «угу» и «о». Гостья не знала Ло Чжи, и не понимала, стесняется та или злится.

Пока она пыталась в этом разобраться, в комнату, как порыв ветра, влетела Цзян Байли, с оглушительным стуком захлопнув за собой дверь.

«Что еще ты хочешь мне сказать?!» — проорала она в трубку, совершенно не обращая внимания на нового человека в комнате.

Через несколько секунд она швырнула телефон на стол, и тот несколько раз отскочил прежде чем остановиться. Его владелица залезла на верхнюю кровать и театрально разрыдалась. Поднятый ветер пошевелил край лежащего рядом с гостьей листа бумаги.

Побледневшая девушка бросила на Ло Чжи вопросительный взгляд, но ту не могло отвлечь даже такое представление.

Гостья решила, что, судя по поведению Ло Чжи, она очень зла на Цзян Байли. Мало в какой комнате между соседками такие плохие отношения… но не успела она додумать эту мысль, как Байли внезапно подняла голову и сказала голосом, охрипшим от рыданий: «Хочу музыки!»

Ло Чжи посмотрела наверх и ответила мягко: «Я тут Ван Пис смотрю».

«Тогда включи погромче!»

Ло Чжи сняла наушники, и комната наполнилась звуками японского языка. Не отрываясь от экрана, Ло Чжи поднялась на кровать к Байли с серьезным и безэмоциональным лицом зомби…

Гостья услышала шаги в коридоре, быстро встала и сказала: «Простите, что отвлекаю, но моя соседка вернулась».

Ло Чжи кивнула и не забыла вежливо улыбнуться, на прощание сказав: «Кстати, закрой дверь, пожалуйста, мне лень вставать».

В коридоре девушка преувеличенно громко выдохнула и сказала соседке: «Наконец-то ты вернулась. Я была в той комнате, наши соседки такие странные».

Ло Чжи это услышала и слегка улыбнулась.

Если родила ребенка — спрячь его на виду, подумала она. Если все и так будут знать, что они странная парочка, меньше будет интереса сплетничать.

И в этот раз Байли, отрыдав свое, охрипла так, будто схватила простуду.

— Ло Чжи, у тебя ноут включен? Хочется музыки.

Когда Байли грустила, она начинала бояться тишины. Как она сама говорила, жизнь с Ло Чжи, с ее застывшим лицом, сама по себе требовала храбрости.

Ло Чжи дважды тапнула по экрану компьютера и подождала, пока тот выйдет из спячки, чтобы выбрать плейлист. Заиграла «Легкая кавалерия», и Ло Чжи не смогла удержаться от улыбки, так это прозвучало неуместно.

На уроках музыки в начальной школе учитель часто ставил отрывки известных произведений, чтобы дети обсудили свои ассоциации. Ответ Ло Чжи всегда сильно отличался от общепринятого, из-за чего их староста, которая тоже вечно рвалась отвечать, частенько теряла лицо. Смешно, но она всегда верила в свой «талант» к пониманию музыки.

«Легкая кавалерия», пожалуй, была единственной классической композицией, которую Ло Чжи поняла правильно, возможно, потому что мелодия была совсем простая. В старшей школе, когда она была запасной скрипкой в городском школьном оркестре, во время репетиции они все вместе гоняли классический отрывок из этой композиции для первой и второй скрипки и альта. Их временный руководитель, звезда классической музыки из Пекина, лично похвалил Ло Чжи, и скрипачка, которую она заменяла, не разговаривала с ней неделю.

Это был маленький, но известный в стране школьный оркестр. Его члены получали льготные места в школах, и пять дополнительных баллов за школьные экзамены при поступлении на музыкальные направления. Там было много талантливых детей и их родителей. Конечно, детей богатых родителей там тоже хватало.

Ло Чжи была из числа первых. Она этим гордилась, но скорее потому, что никак не могла бы принадлежать ко вторым.

И поэтому же она могла быть заменой — но только и могла, что быть заменой.

Но если подумать об этом сейчас — первая скрипка же была всего лишь школьницей. Она не могла потерять лица, так что ей только и оставалось, что бросать на Ло Чжи презрительные взгляды — все лучше, чем лживо улыбаться.

Ло Чжи вернулась от глубоких размышлений в реальность.

Она вдруг поняла, что Цзян Байли принесла облегчение в ее собственные страхи. Все благодаря сцене, которая повторялась уже множество раз. Байли нужна была музыка во время плача, и ее соседка не тревожила ее, пока та была погружена в свои радости и горести. В голове Ло Чжи будто зажглась лампочка: ничего ведь не изменилось.

Она посмотрела на свой новый дневник, который чуть выступал из ровного ряда книг на полке, и слегка улыбнулась.

Случай с хурмой ничего не значил. Рано паниковать.

Эта маленькая комната, где часто плакали и часто орали в трубку, на самом деле — тихое место. У нее еще не было такого тихого места с тех пор, как она пошла в начальную школу.

Пусть так и будет, подумала она, пусть так и продолжится бесконечное затишье.

Да будет так.