Эта история, с самого ранее начала, все еще продолжается, прошло много времени, как я тут оказался и больше отсюда не смогу попрощаться. Этот мир, это измерение, эта вселенная — я уже не могу просто так покинуть ее навсегда и больше не вернуться, вот так забыв все, ради чего я здесь так долго находился. Возможно, для кого-то полгода пройдут быстрее, чем свое же осознание, что они без мимолетного успеха прошли, где больше их, то утраченное время, ушедшее без единого осмысления, не вернешь. Я уже не могу вот так легко принять то, что на самом деле таится у меня внутри, будто в обычном человеке, который однажды получил пулю в лоб и чудом смог выжить, находится другая капля воды с удивительной и невозбранной нежитью. Никто не знает, кто из восьми миллиардов может оказаться совсем другим от всеобщего человечества, чтобы кто-то без особой догадки мог показать пальцем на кого-то и сказать, что он избранный.

Эта история, с самого ранее начала, не имела повода закончится, в ней продолжается говорить, как мое здесь безличное нахождение, нахождения необычного подростка, хотевший во всем мире найти счастье и покой, который никогда станет прежним, как там тогда в его детские шестилетние времена, никак не повлияло на всевременное проклятие, находящиеся все это время во мне. В этом измерении — это был обычным мир, где процветало поколение за поколением, старинное наследство за наследством и повседневность за повседневностям, где во всем этом изменилась одна важная черта. Изменился я, как Бог, как Божье создание, изменилось все, и тот самый Божий баланс, о котором было мало где слышно, который не играл такую главную роль, чтобы в один миг не дать ужасному хаосу распространиться по всему городу, по всей стране. И по всему миру. И по всему вселенному измерению.

Это история, с самого его раннего начала, имела ключ к тому самому началу, найдя его и получив взамен все то, что мне могло только прийти как мечты всех не разлитых слез. Одна девочка, что уже говорить, мои слова про количество раз сказанное ее имени было реальностью, каждый день я не мог начать день, как вспомнить ее и ее величественное имя, скрывая свой истинный потенциал удивительности. И это удивительно, Рикки стала для меня больше всего, все еще продолжая ее любить, в моей жизни никогда не придет потушенный огонек, чтобы я смог ее когда-либо снова потерять. Как девять лет тому назад. Такого я больше не предвижу, каждое действие человека, кто захочет причинить боль и зло, должен оказаться перед Богом, стоящего перед ним, кто не даст себе послушать его молитвы о блаженстве и прощения или клятву не делать это. Все действия смертных будет злить меня, если когда-нибудь человечество приобретет жестокий характер против меня, они увидят мою жестокость, с которой им не одолеть. Никогда в своей смертной жизни.

Все это не говорит, что зло Божье бывает в мире — оно есть, кто бы мог сомневаться? Все эти сказанные мной слова хотят сказать одну неважную вещь. Они не имеют права дать кому-либо задуматься, что в них таится и каков их настоящий или выдуманный смысл. Все это ни к чему, когда жизнь продолжается, а вместе с ней и мы. И наша история, с самого ранее начала, все еще продолжается, и мы идем своим счастливым ходом, чтобы никогда не закончиться.

…

Больше сверхъестественного не происходило, ибо я старался каждый новый момент дня углубляться в эту школьную и, по большей степени говоря, романтическую повседневность: идти в школу, чтобы однажды там, в классе, встретить девушку мечты и начать думать, нравится ли она тебе или нет. Все это еще какие глупости по сравнению моих интересов и жизненных целей, в моей голове, где когда-то попала алая пуля, любви больше не было для другого, кто еще мог быть знаком со мной или жив. Моя соседка по парте и верная подруга Рикки ждала нужного дня, когда учеба станет для нас вторым планом идей и отдыха. Но… многое уже успело прийти, а что-то может даже произойти, однако, очень сильно задерживая это… Смогу ли я ответить…

Когда все придет к одному повороту решений? К настоящим и свободным дням лета?

…

Что ж. Я сам этого ждал. День, когда день за днем я считал, как дни пролетали напролет, как неделя заканчивалась и приходила новая, как неожиданно, до окончания первого триместра, показавший новых людей в новом месте, новых приятелей или друзей, где историй больше, чем ссор, осталось две недели. И после них придут долгожданные летние каникулы, идущие до первого дня осени. Один месяц реализации всех планов и летних целей. И я буду ожидать, когда я смогу их совершить, где я не буду один. Где Рикки также не будет одна.

Последний день очередной триместровой недели подходил к концу — вот еще несколько уроков, которые легко были терпимы и не так болезненны, скоро начнутся и скоро закончатся. Перемена не была большой, как все остальные, кроме одной, как самого обеда, шли десятиминутно, и в них мы не сумели во что-нибудь поиграть с собственной подругой, как мы всегда и делали, и не делали, не сумели заняться тем, чтобы на моем безличном лице появилась улыбка, в те минуты меня не было рядом, отойдя на настоящие пару минут, в отличие от тех, которые были сказаны мной совсем давно, бесстрашно выходя из своего же кабинета, не предвещая, что что-либо сможет случиться при моем отсутствии. А зря — не думая я тогда об этом, когда этот учебный день не останавливался и казался повседневным, как все прошлые и остальные.

В этом триместре, хоть он и был начальным для нас, началось все спокойно, но точно не ясно, как он завершится. Школа имени Дайсукэ, не зная, как можно так говорить, являлась элитным учреждением, где государство готово платить большие деньги, чтобы после полного обучения обычные ученики должны выйти из нее настоящими гениями и вундеркиндами, а вот как они это сделают, их не особо волновало.

И все же директор Дайсукэ не забывал и нас, отбросов, которые ничего не умеют, говоря еще про особые исключения в виде меня, Рикки и многих знакомых, у которых ничуть не остались последствия после встречи со мной. Поэтому вместе с учебой, проверяя, на что мы поистине можем быть готовы, а на что способны, или унижены, все дальше продолжая учиться, в трех или даже больше месяцев успели завершиться для всей школы три теста — их сложно назвать экзаменами, они никак не влияли на ученика, как он мог его написать, но и просто так провалить его было невозможно, потому как небольшой и незаметный шаг к истинному провалу, как исключение из школы, не заставлял себя ждать и видеть его перед своим лицом, не каждый хотел бы. Эти тесты, как проверка своих знаний, давали небольшой результат похвастаться и в маленьком шансе доказать, что у тебя есть большие также шансы сдать будущие экзамены, видя, что ты что-то можешь. Я ничего больше не могу сказать про них, насколько они были легки, только им никогда не сравнится с тем, что нам, что всем ученикам школы имени Дайсукэ, придется увидеть и понять, что он без принципов страха или волнения будет. Скоро будет итоговый триместровый экзамен.

Чтобы узнать поподробнее о нем, я тут не буду нужен. А пока, когда о нем и о том, когда он все же начнется и как нам придется готовиться к нему, не было слышно, все остальные тихо обсуждали, как они написали те самые тренировочные тесты. Они шли поэтапно, не проходили в один день, спустя несколько месяцев нам объявили о третьем тесте, исходя из нового пройденного материала, и все его написали. И вот, не пройдя так много времени после его окончания, не думая, что он сможет как-то поменять человека, пришли его результаты. Все начали смотреть: кто-то тут же обрадовался, будто это как-то влияло на ситуацию о его многих шансах получить отчисление, а кто-то написал плохо и давно забил на них.

Стоит напомнить, как моя подруга Рикки без отвлечений всячески училась, она внимательной слушала учителей, слушала все, что они тогда говорили на уроке, записывала, думала над тем, о чем именно был урок. Ее работа была действительно активной и насыщенной, будь бы я учителем, она бы еще сильнее сияла передо мной, видя ее искренние старания. Однако такое не может дать нужного итога, если она могла понимать, о чем учителя говорили тогда нам всем. Написав первый тест на сорок два балла, это было всего лишь началом, и она не переживала о таких результатах, второй же чуть ниже — тридцать девять, а третий стал для нее самым провальным, что могла бы сделать она, попав в эту школу. Не знаю, как такое произошло, но ее упорство перешло в негативную сторону.

— Двадцать… восемь… баллов…

Ее листы с тестом были разрисованы красной ручкой, не понимая собственных ошибок и исправления учителя. К сожалению, Рикки была единственной, у кого такие наихудшие баллы на всех тестах, возмжно, можно было еще сказать, что она не была самой худшей по написанию двух первых тестов, но третий стал для нее переломным, когда скоро был сам итоговый триместровый экзамен. Она без иного сомнения начала грустить.

Время не было вечным, и, отойдя на минутку, я вернулся обратно, увидев, как весь класс был встревожен чем-то, и кроме такого вида, я сразу увидел, что к чему.

— Вижу, результаты пришли. — я подходил к своей парте, где лежал не тронувший закрытый тест, и увидел Рикки, которая уже смотрела на свой. — Не хочешь показать свои достижения?

…

— Если бы были…

Я знал ее прошлые результаты, они, конечно, были ниже среднего, однако я всегда верил, что она сможет все-таки показать себя. Только мне потребовалось посмотреть на нее и на ее грустное лицо, которое описало ее настроение и передало все истраченное желание доказать обратного, чтобы понять, что у нее все плохо, еще как плохо, и больших моих ожиданий я не мог ждать от нее. И снова, к сожалению.

— Тебе не стоит волноваться, нас всех предупреждали, что они ни на что не влияют, у тебя есть еще время, чтобы полностью подготовиться к итоговому экзамену. Все же не нужно так быстро унывать.

Я решил ее поддержать, для нее учеба была учебой, Рикки вступила в эту школу, чтобы учиться, но вместо этого, точнее сказать, вместе с этим, у нее не сложилось с большим количеством потраченных часов за прочтением учебных книг. И это можно добавить в копилку всех ее неудач, которые происходили с ней. Такой провал она винила только себе, даже не близко вспоминая, какая она может быть неудачницей.

…

— Только не с такими баллами.

Я хоть и говорю много, я даже пытался как-то подбодрить ее, сказав, что она не худшая из класса, однако не мог… не мог назвать тех, кто мог действительно настолько плохо написать этот заключительный и важный тест до скорого начала итогового экзамена, как она. Рикки придвинула свою руку, которая прятала баллы, и я все своими глазами увидел.

…

— Учиться надо было.

— Дурак! — она не ожидала таких слов от меня, сказанные не в полном серьезе. — Я так учусь, чтоб ты такое говорил! У тебя, наверное, не лучше, вот и пытаешься подсчитать себя лучше!

— Смотря на твои результаты, мне страшно показывать свои.

— Все-таки хуже? Неужели я права? — Рикки стала сильнее верить, что я обычный простофиля. — Ух… Вот тогда я могу облегченно выдо…

Я не хотел ее огорчать, правда, только я сильно отличался от нее. Как и всемогущими знаниями, что я не включал, как сравнение, так и своими баллам. Не говоря об этом, в каждом кабинете и у каждого ученика, что еще говорить, в каждой школе стояли не обычные парты, а двухместные, где снизу было еще маленькое местечко, чтобы туда что-нибудь положить, оставить или сохранить. К странному удивлению, я там кое-что хранил — это кое-что было теми самыми тестами, где результаты были одни и те же. Как бы я не хотел ее повторно огорчать, все три теста не были разными. Они имели одну и ту же цифру. Сто баллов.

Повернув белый листок, где я увидел ту же оценку, я достал все тесты и показал все мои результаты, четко зная ее, что ей не требовалось показывать их снова, где, к несчастью, Рикки не знала о моих действительных успехов, тяжело оправдываясь перед ней, дабы не обидеть ее такими цифрами, видя, как у нее все не получается. В первую же секунду я пожалел, когда она, сидя на своей парте, пришла в большое и страшное недоумение от таких цифр. На первом тесте — сто. На втором — тоже. А на последнем, третьем, — также, что и в первом, и во втором. Таких цифр она без проблем не подсчитала, не падая в обморок. Сто. Сто. И сто.

— Ч… чего…?

— Говорил же ведь. Уже жалею, что послушал тебя.

— И ты… ты еще от меня это скрывал…?

— Прости. Не хотел ломать тебе этим твое сердце.

— Оно уже разбито…

— Я предупреждал.

Рикки еще сильнее загрустила. Я попытался, но попытка была безуспешна, и больше ничем не мог ей помочь, чтобы утешить ее собственным провалом. Сложно представить, что ее грусть может идти целый и, наверное, и множество дней, понимая, что ее силы становятся не то что напрасными, но и, к глубокому огорчению, бесполезными. Скоро начнется урок, и я не никак не хотел ее видеть опечаленной, однако даже ничего не показывая ей, она была бы такой же. Тут сыграла не моя роль, а роль ее вновь пришедшей, как обычно, не во время неудачи, которая преследует ее с самого детства и не собирается ее отпускать. Отпускать девушку, которой при виде всего становится ее сочувственно жаль.

…

Она не ждала его, того урока, где должны что-то объяснять, то ли новую лекционную тему, то ли что-то другое, понимая, что нужно снова постараться, только она спросила себя — что если он будет таким же бесполезным, как и собственные старания? Ладно, Рикки не настолько ужасно огорчилась в себе, эти эмоции после обидного отношения к себе и дали толчок к грусти, однако не такие, какие могут быть, чтобы полностью смириться о чем-то. Она всегда была уверена в себе, смотря на меня, в ней была капля зависти, но этого не хватит, чтобы считать меня умнейшим, хоть она мельком так представляла меня.

В классе Рикки была не одна, чтобы говорить о нем, как о главной героине, все занимались своими делами, в коридоре потихоньку приходила тишина, все возвращались обратно, дожидаясь звонка, учителя и того, что он будет трактовать, только… это не было толку. Считая, что через секунду зазвенит звонок — более того они не поняли, что его не будет, что время, в которое он должен был прозвучать, не прозвучал, никто так быстро по подумал об этом, подсчитав, что они не правы с расчетами. Но все же звонок так и не прозвенел.

Не кого это не смутило, когда вместо него на всех колонках школы: в классах и во всех коридорах, включились динамики, а включались они тогда, когда нужно было сделать какое-либо оповещение. Услышав несильный шум от них, каждый повернулся к их направлению, понимая, откуда он издается, подняв голову наверх, к краю потолку. Повернулся также и я, вместе с Рикки, которое подняла опечаленное лицо и сама не могла догадаться, где звонок и сам урок. И все же мы дождались нашей первой и объяснимой догадки.

— Внимание. Просим всех учеников направиться в актовый зал. Повторяю. Просим всех учеников направиться в актовый зал.

…

— Чего? В чем дело?

— Посреди урока?

Незаметно, когда мы слушали, как неизвестный для нас голос, который точно был взрослым и женским, не представляя, словно не делая этого, что будет размышлять, кто это же говорил, что нужно сейчас сделать, как в класс, не полностью войдя, зашла наша руководительница всего нашего класса — Сакамото-сан, если вы успели ее забыть. Она приходила всегда в нужный урок, только следующим его не было у нас, значит, ее намерения сюда прийти были загадочными, как легко воспринять, что она, являясь все тем же руководительницей недоотбросов класса С, моего «дружелюбного» класса, каждый класс должен был направиться в актовый зал. А зачем? Меня не могло особенно это пугать, не боясь желаний школы что-либо сделать с нами или против нас.

…

Странная мысль была, что неожиданно для нас, всех учеников школы, попросили оказаться в том огромном месте, я мгновенно убрал такую странную интуицию, когда мы быстро оказались там, в актовом зале, как нас и просили, стояв возле Рикки, сама пока что не понимая, зачем мы сюда пришли и зачем нас сюда, по ее мнению, притащили, стояв возле всего нашего класса, когда еще другие два прибыли также быстро, как и мы с нашей руководительницей. Напряженность всех учеников мог убрать один человек, да и многих из стусовета не было на ряду в классе В, видя определено всех и вся, когда на сцену, к готовому своему месту, где первая не особая загадка была тут же решена, когда Кэзухико, Сэцуко и Мийа стояли напротив нас, к ним вышел директор. Здесь не могло быть то ли облегчения, то ли нового тревожного шума, издалека глядя на его серьезность, увидеть всех учеников, осознавая, что не просто так он вызвал всю школу в одно большое место.

Весь состав невообразимой силы студенческого совета рядом с самим директором школы не могло прийти в голову многим, что они почему-то оказались перед всеми нами — лишь факт, что до летних каникул оставалось две недели, и можно уже понимать, что встреча всей школы с ее истинным руководителем будет легко объяснима. Урока так бы и не было, все это являлось особо подготовленным, и мы должны были догадаться, что у многих этого не вышло. И дальнейшая речь пойдет о том итоговом триместровом экзамене. И он станет для нас не таким, каким мы его представляли. Не представляя его важность, чтобы Дайсукэ постарался над ним и над тем, чтобы объявить о нем.

…

— Дорогие мои ученики. Прошу у всех прощения за такое внезапное беспокойство посреди учебного дня, оно будет для вас важнее, чем что-либо за сегодня. До официальных школьных каникул, идущих по правилу месяц, осталось менее двух недель — это есть особый повод, чтобы вас поздравить с началом вашей новой школьной жизни. Вы все знаете, через что вам пришлось пройти, через что вам еще придется, какие трудности вас могут поджидать или находиться перед вашим носом. Вы должны трудиться, чтобы стать лучше. Все тестовые работы, которые могли у вас проходить в учреждении, не имели никакого значения, чтобы принять вас как аттестованных учеников школы имени Дайсукэ. Поэтому я официально объявляю об итоговом экзамене окончания первого полугодия и триместра школы, который состоится тринадцатого числа этого завершающего месяца. Ровно через неделю и один день. (Этот день был субботой)

Все, напоминая мне что-то, начали хлопать ему, еще не догадываясь, что он сумеет сказать нам всем.

— Я прошу не быстро радоваться, ученики мои. Как законный обучающий в моем учреждении ученик, вы должны доказать мне, что вы вправе иметь великий шанс учиться здесь. Оно должно быть достойным во всех параметрах школы…

— Чего? — неизвестный.

— Что он хочет этим сказать? — кто-то в пол голоса сказал это из моего класса, находясь рядом со мной, что я смог услышать его вопрос.

— Экзамен будет состоять из всех учебных частей, что могли дать вам наши учителя, в нем не будет того, что вы не можете знать. В первую очередь, при получении этих знаний, вы обязаны понимать, что любой иной интерес вне учебы может ухудшить ваши шансы сдать итоговый экзамен первого триместра. Прошу вас отнестись к нему всеми силами, ведь последствия могут быть суровее, чем вы можете ожидать.

— С… суровее…? — Рикки испугалась его слов.

— К большому сожалению, ученики, которые напишут ниже нужного значения, немедленно потеряют честь являться учеником школы имени Дайсукэ. Этот экзамен покажет, кто сможет доказать, что он имеет право здесь оставаться, а кто ее покинет раз и навсегда.

В зале за мгновением пришло недоумение.

— Система отчисления не рассчитывает вашу успеваемость, ваш номер класса имеет особое влияние на итоговый результат вашего дальнейшего нахождения в школе. Ученики, обучающие в классе В, незамедлительно лишаться их великого статуса, кто позволит показать, что он оказался здесь случайно. Как для директора собственной школы, я не допущу такого позора. Я также хочу обратиться и ко всем классам. Ваш новый триместр начнется совсем с нового листа, если вы сможете не разочаровать меня. Ваше будущее будет зависеть только от самих себя, вы должны это понимать. Спасибо.

…

Директор все сказал. Сказал все, что больше не может казаться обыденным. Этот будущий экзамен, который будет итоговым для этого первого для нас триместра, имеет могущественное влияние на само будущее ученика: как сказал Дайсукэ, — сможет ли ученик доказать, что он достоин своего места в классе, или повышения, или понижения… или его судьба подскажет ему, что он позором покинет ее, не имея шанса вернуться обратно. Он был серьезен, экзамен имел двуличный характер, чтобы начать его бояться, ибо только на нас держится ответ, придется ли тебе начать искать себе новое образовательное учреждение, или нет.

Повторных хлопков уже не было, как бы ни странно, все понимали, насколько будущий экзамен, который казался обыкновеннее некуда, станет сущностью суровости и жестокости для всех отбросов, которые достойны покинуть ее. Мы сидели, никто не встал, чтобы отблагодарить директора за объявление — кто бы такое захотел сделать, оказавшись скоро на грани позорного понижения класса, либо самого отчисления? Слова директора отразились на многих учеников, даже Рикки успела вздрогнуть, когда на его взрослом лице, резко повернув направленное зрение на него, прозвучал неудовлетворительный показатель достижений на тех, кто все же сможет провалиться, и насколько ужасно.

Не меняя свою скучную привычку, подпирая рукой подбородок, мне никогда не было так скучно смотреть на то, как Дайсукэ, который должен давать пример стремления достичь своих целей, дал точный намек, что это игра на собственное существование в этом гнилом школьном обществе. Мне никогда не было так скучно сидеть перед всеми и видеть, как в их лицах в ту же секунду появлялось волнение к предстоящему итоговому экзамену первого триместра и огромные сомнения, сможет ли он его сдать, или же это и в правду для него станет суровой правдой для его безутешной жизни. Не люблю повторять дважды, триместр скоро закончится — не я один точно понимал, что он окажется с подвохом. Ни Рикки. Ни другой человек не понял, что может еще произойти. Только я и мое здесь нахождение. Только они двое, с горем пополам, они.

…

Перед продолжением школьного учебного дня, который еще не скоро закончится, у всех была лишь одна мысль, при этом одинаковая для всех, — понять, что нужно делать. Экзамен, как бы ни грозно говорил директор, не мог быть сложным, если в нем будет все то, что мы учили и слушали от учителей за последние месяцы, и он был прав, только не учел одну вещь, не сказав это нам. Может, многие и смогут сдать его, не повторяя все, что смогли выучить или зазубрить, зная все с первого дня, однако придет для нас праздник, и многие отбросы больше никогда не появятся перед моими глазами, чтобы кто-то смог вспомнить, что они когда-то здесь учились.

Экзамен являлся примером всего объединения, все предметы: японский язык, высшая математика, обществознание и естественные науки, где каждый был проговорен и рассказан учителями, давая нам нужные знания для этого, будет все заключаться в нем. Всего будет двадцать заданий — пять по каждому предмету, и все на это нам дадут два часа — тяжелых и невыносимых. Он, сам экзамен, не даст нам легко сконцентрироваться на одном подготовленном больше предмете, а также легко перейти на другой, каждый предмет, изученный до краев, будет разбросан по всему тесту, где всего лишь последние три будут усложнены для содержания четкого письменного ответа или математического решения, другие пять для краткого ответа, а остальные начальные будут иметь выбор того или иного выбора ответа из многих предположенных этим вопросом вариантов верности и их поддельной ложности. И тогда все старания учеников выучить порядок предметных вопросов или их случайную закономерность не успеют дать какую-либо взаимовыгодное содействие, как экзамен тут же застанет их врасплох, а они ничего не смогут с этим поделать, как признать свою никчемную ничтожность реальной.

Многое директор не сказал нам, что поначалу не могло нам прийти в голову перед тем, чтобы выйти из вакуума большого недопонимая — это ни к чему, когда все подробности уже находились на сайте школы. Кроме того, какие предметы будут входить в сам экзамен, английский сюда не попал. Дайсукэ неудовлетворен им, этот предмет был активным в нашем редко меняющемся расписании, но почему-то не оказался в экзамене, где все бы усложнилось благодаря нашей бестолковости. Вместе с этим он не проговорил, каков минимальный балл для того, чтобы продолжать здесь учиться. Он был прост — тридцать пять. Это был минимум из минимума, который обязан написать ученик данной школы, ибо ниже него находился очередной человеческий хлам. Даже так, написав меньше половины всех баллов для классов выше класса D, ждет понижение. А для класса В он начинался с шестидесяти пяти баллов.

Директор не мог оставить такой позорный минимал, многие достойны большего, и, по правде говоря, если есть наказание, где-то должно быть и поощрение. Думать долго не пришлось, наилучший вариант, к которому школа могла совместно прийти, — это экзаменационная погрешность. Нет ничего лучшего, как за свои высшие результаты иметь лучшее преимущество над всеми, имея при себе дополнительные баллы. Чем выше твой результат, вплоть до сто баллов, тем больше ты заполучал высокую погрешность дополнительных баллов, которые обязательно могут помочь тебе в последующих экзаменах. Он формировался неопределенно — это значило, что большего от директора ты точно не можешь ждать, пока сам процент был невысок, если не признавать, что личный успех не может быть наравне с тем, что тебе дала в добавок школа.

Не многие могли осознать, насколько этот экзамен будет разнообразным с адом труда, своими силами и умом, никто не имел второго шанса, все играли в игру на выбывание, хоть каждый понимал, что в ней гарантированно останутся те, кто ни на одну каплю не сумеют оплошаться и доказать, что они здесь не просто так продолжают учиться, чтобы находиться перед многими, у кого путь — это домой.

Не буду говорить свои варианты событий, которые могут сбыться, отсюда уйдут много проговариваемых отбросов, но кто смог сказать, что это недоигра на то, кто угадает счет всех проигравших? Ни я, ни кто другой не думал, что красивая планка, где ты являешься первым среди всех, достанется в плотной борьбе, о которой я не был ни на шагу в догадках. Так и тот, кто всегда был уверен в себе. Мы с ним успели поиграться, теперь интересно, как Кэзухико поинтересуется, на какой балл я захочу сдать этот экзамен, от которого зависит не только мое безнравственное будущее.

…

…

Объявление закончилось, время, которое осталось с урока, прошло, и наступила перемена. Настал нужный для нас час, и настала обеденная перемена. Пора было есть. У нас не было других мест, где можно просто поесть в тишине и одиночестве, не смотря на всех остальных, которые будут смотреть и на тебя, школьная крыша, где надпись про то, что вход запрещен, которая была все такой же никем не тронутой, продолжала являться местом, где никто не смог войти в него и сказать, что это теперь его место, как отличное препровождение своего времени от всех других учеников, учениц и других недосказанных лиц. Мы все также продолжали пробираться туда, о нашем исчезновении, во время большой перемены прекратили рассуждать, не осилив свои возможности понаблюдать за нами, как мы тут же пропадали.

Это место абсурдно не называть действительным, спокойным и атмосферным только для летних месяцев года, где осенью будет, конечно, красиво посмотреть, как вся природа будет готовиться к зиме, а когда это время года придет к нам, сложно будет представить, как нам придется оставаться наедине с покоем и наслаждением тишины, без другого иного вмешательства человеческого рода сущностей. Мы не думали об этом, по крайней мере, я не думал, что мы будем делать, где мы будем есть и оставаться без прочих взглядов, смотрящих на тебя, сейчас не то время думать об этом, когда это не пришло, и когда мы уже находились здесь, там наверху, на крыше, где небольшой ветерок не усиливался и не прогонял нас отсюда.

Все было так, как и мне нравилось: без лишних слов я наслаждался своей едой, которую я приготовил, чтобы вот так, глядя на открытое небо, поедать его, понимая, какой он же вкусный. Пока все обсуждали, что им делать, ведь экзамен придет к ним всего лишь через неделю, в следующую субботу, я даже не попытался сказать себе, что в нем может быть то, что я мог с большим трудом забыть. Смешная шутка умеет смешить безличных людей, не поднимая при этом свое не безличную натуру.

…

Я хотел бы так, чтобы эта перемена прошла длиннее, находясь с человеком, которого ты сильно любишь, но который знать не знать об этом и о многом другом, что ей, Рикки, пока что не суждено знать. Все это время скрывать от нее стало не так убито с собственной совестью, что я готов так долго ей врать, все-таки если неожиданно сказать, что ты из другого измерения, тебе только посоветуют навести врача, а если и докажешь, то скатертью дорожка ко всему, что не может называться шизофренией. Однажды этот день придет, а вот когда — это не скоро мне ждать.

И все же я сейчас говорил про обед. Мы ничего не говорили, ибо говорить с полным ртом никто не собирался, но как можно на это ответить, что Рикки ни пальцем не дотронулась до крышки своего обеда, чтобы открыть его и начать есть? Прошло много минут, как, не замечая этого, я увидел, как она никак не пошевелилась, сидя возле меня, возле ограждения, где мы всегда любили сидеть и поедать приготовленные обеды, не убирая взгляд от дальнего плана, сидя с грустным и погруженным в свои же мысли лицом, не обращая на меня какого-либо внимания.

За сегодня она успела загрустить — это был ее минимум. До этого повторного случая, когда что-то ее тронуло в сердце, не могло вспоминаться, если я не ошибаюсь, предоставлять такую никчемную статистику. Других объяснений, почему она сейчас грустила, у меня не было.

…

— Это из-за результатов?

Вдруг Рикки услышала меня, сказав обычным тоном, кто бы не услышал этого, когда ты сидишь с ним на пару сантиметров расстояния? Однако что есть — то есть, и она отвлеклась и посмотрела на меня, пока я в это время смотрел только на ее печальный лик, из которого что-то виднелось, но пока что не ясно, что конкретно.

— Я про твою грусть. — продолжил я без всякого ожидания ее ответа. — Ты слишком сильно обеспокоена этим тестом, с твоими баллами, я бы еще сильнее начал переживать, что ты можешь покинуть эту школу. Это учреждение никак не может быть простым, когда-нибудь такое должно было произойти, что в ней избавятся от тех, кто не достоин здесь учиться. И ты еще как достойна здесь обучаться. Ты можешь большего, тебе нужно отнестись к этому экзамену с большим и усердным пониманием на все свои силы, я прекрасно видел, как ты внимательно слушала их (учителей) и бодро училась, я не могу поверить, что даже так ты находишься на грани отчисления или понижения. Уверен, у тебя все получится, если сможешь собрать всю свою волю в кулак и сдать его, ты справишься.

…

Для нее было глупостью разочароваться в себе из-за одного теста, ее душа задумалась, может ли с такой неудачей сдать этот итоговый триместровый экзамен и не вылететь со школы? Мы все бываем грустим из-за одной проблемы, которая произошла, и больше с ней ты ничего уже не поделаешь — такое явление может быть понятным, если понимать контекст всего, чтобы начать грустить. Я еще не увидел в ее глазах, насколько она сильно себя сгубила, все больше и больше не веря в себя. У нее все плохо. В прямом смысле.

…

— Нет… я не уверена. Он сложнее, что мы могли писать, будто меня ничего уже не спасет. Я все свое время откладывала на учебу, но это не дает никакого результата. Я старалась… только… это не дало мне никакой пользы. Быть отличницей… это… это было желанием моих собственных родителей, я хотела… хотела, чтобы они гордились мной. Я… я и в правду старалась… старалась как могла. Они… они… точно смотрят на меня сверху, все еще тут, желают мне успеха… теперь не хочу, чтобы они видели этот позор…

…

— Если это все-таки произойдет, ты должен знать, Кайоши… Ты был для меня единственным другом, который смог изменить меня. Сложно представить, что мы больше не сможем увидеться, если все дойдет до отчисления. Как же не хочется, чтобы наши пути расходились…)

…

Я больше всего боялся видеть на ее лирическом обличии жестокую печаль, погружавшая в ее реальности, что сейчас происходило, видеть это у того, кого я сильнее всех любил, только в ту повседневную мглу, в которой ничего не могло произойти ужасного… я испугался, когда ее последняя грань в ее теле не осталась с ней, чтобы в один миг сказать себе, что она никак не права и она может больше, как сдать этот экзамен.

Ее уверенность могла уйти от нее — это, к ужасающему страху, не была мыслью, чтобы подсчитать этой теорией или вопросом, чтобы подумать о нем, я испугался всерьез, когда на ее улыбке не было ничего, что могло характеризовать ее максимальную уверенность перед решающим экзаменом. Я всегда знал, что она никогда не была готова что-либо говорить мне, долгое время не обдумав об этом, однако сейчас она так легко произнесла то, что она, несомненно, не хотела произносить, все это время находясь перед ней в одном метре от ее очаровательных глаз, в которых что-то изменилось.

Рикки провалилась в тесте, в котором она дала все свои силы — их теперь больше нет, как и ее счастливой надежды, когда нам объявили об итоговом триместровом экзамене, когда нам объявили, что он будет жестче, что мы могли думать, и когда речь зашла про отчисление, Рикки поняла… она была в двух конечных шагах, чтобы сказать мне последние слова и больше не увидеть меня. Она не могла вот так просто смириться, что больше не увидит своего друга, только ничего ей не могло помочь, чтобы продолжать думать, что все может с трудом не коснуться ее, и она останется со мной. Только со мной.

Это и есть фраза ужасного неначавшегося эпилога. Всему есть чему смириться.

…

…

— Этому не быть.

Ее мысли о том, как бы хоть на чутеньку постараться, и, может, что-то с этого выйдет, не хватало для меня, чтобы я смог когда-нибудь снова ее такую увидеть. Грустную. Полностью смирившуюся о том, что жизнь по-настоящему сурова перед ней. Ее неудача играла с ней не в хорошем качестве игры, как-то раз я уничтожу ее или не дам ей совершить то, что может однажды погубить мою подругу. Если Рикки не сможет справиться с ней, если она не сможет сделать этого, для этого я еще здесь живой и имею какую-либо цель в сверхъестественной жизни, чтобы доказать ей, что ее удача есть в этом мире, и при любых совместных проблемах и страхе показать, как сильно она мне дорога, что готов на все, дабы увидеть снова ее волшебную до краев совершенства улыбку.

— Мне не знать, как ты хочешь его сдать, моя помощь необходима для тебя. Что бы ты не решила сделать, я не оставлю все так. Я помогу тебе.

Рикки повернула свою голову обратно ко мне, когда я предлагал свою помощь ей. Не предлагал, а я уже сказал, что, без сомнения, помогу ей, что бы она не могла сказать мне в ответ, хоть отрицание, хоть и смущенную возмущенность моих слов, сказанные полностью в серьезности, чтобы спустя долгие годы безличия начать сильно переживать за нее и за ее будущее.

— П… правда…?

— Я смогу его сдать, никто не верит в обратное, а ты нет, раз готова бросить все и идти к его воплощению. В таком случае я приложу все свои усилия, чтобы ты его сдала и продолжала учиться. Вместе со мной. Если не ради этого, то я обещаю, что твои родители несомненно будут гордиться тобой, что бы с тобой ни произошло. Иж ты начала думать, чтобы бросить меня одного.

Не вставая со своего места, я протянул ей свою руку, все еще сидев на своем месте, скрестив ноги, как и она, где мы продолжали сидеть и остановились есть. Поесть мы потом сможем, плевать, что она остыла, когда его можно сделать повторно, а разрушить будущую разлуку… нет.

— Договор?

…

— Во чт… во что бы тебе это то ни стало…?

— Если ты так хочешь, пусть будет так. Во что бы то мне это ни стало.

Рикки улыбнулась, пару минут назад она думала, как будет объяснять своей бабуле, которая осталась для нее единственным родным человеком, знающим ее с самого рождения, что ей придется найти другую школу, а сейчас готова стараться изо всех своих умственных сил, чтобы не сделать это, и начать радовать всех, что она не простоя неудачница, которой просто повезло. Увидев перед собой сильную веру, она без обдуманных действий решила не огорчать своих же родителей, которые никто не знает, что может быть после смерти и где они могут находится… и не огорчать меня, единственного, кто все еще не бросил ее, когда такое чувство, что был такой момент, когда вместо этого дал ей руку помощи, и она никак и никогда не сможет отказаться от него. Я сделал для нее многое — и я не собираюсь останавливаться.

— Договор!

Мы пожали руки. Этого многое будет означать для нас, и просто так уже сдаться или смириться уже нельзя. До начала летних каникул осталось две недели, и перед нами больше нет ничего, кроме экзамена, где после него все станет не таким значимым, чтобы начать уже готовиться к истинному жаркому лету. До него неделя, у нас не будет ни одного дня, чтобы отдохнуть и подумать, зачем такие губительные старания. Рикки не подведет меня, ради меня, того самого единственного друга и человека, который доказал, что имеет всевышнее право отдаться в ее доверие, ради которого она готова стараться, что с ней ни произошло, и что бы она тогда не решила, она сдаст его, и мы будем продолжать видеть друг друга каждый день, являясь друг для друга близкими соседями. Как и мне придется постараться, пообещав это тоже. Во что бы то мне это ни стало.

…

Обед закончился, начался новый урок, и он тоже закончится без особых проблем, которые могли как-то потревожить Рикки, в которых она бы решилась углубляться. Мои слова она не могла выбросить из головы, она понимала, сколько времени может уйти, чтобы достичь нужного результата — сдать этот уже множество раз сказанный экзамен, и она за один урок задумалась, как я могу ей по настоящей инициативе помочь. Моя помощь была хоть какая-то, я четко понимал, как следует учеба, какова ее учебная программа и как она будет продолжать идти, так что все эти три теста не показывали мои настоящие силы, чтобы поделиться ими с ней или другим бессмысленным людям.

Наступила перемена. Я до конца верил, что она будет обычной, понимая, что после объявления ничего уже не может быть обычным. Класс был встревожен, не каждый хотел покинуть ее навсегда без каких-либо причин, когда она была перед ними глазами. Даже умнейший любит ошибиться. Только не это повлияло на эту обыденность, что, сидя около меня, Рикки предвкушала подробности о наших будущих и долгих продолжительности работ, желая это больше, чем желая задуматься, сколько времени осталось до того, как этот экзамен придет к нам, чтобы каждый остался при своем. Как друг для друга.

— Слушай, Кайоши. — она начала интересоваться у меня, повернув свой стул, как и свой взгляд ко мне. — Я вот что не могу понять, что имел в виду тогда на крыше, когда предлагал мне помощь?

— Разве я предлагал? Я тогда ясно сказал, что без обсуждения помогу тебе. Это не учитывается.

— Я слегка могу понять, почему ты так волнуешься за меня, я сама не хочу его провалить… только… даже если это все же случится и меня тут больше не будет, никто нам не запрещает общаться по телефону. Да и если я напишу больше тридцати баллов и меньше половины, мы все равно имеем возможность встречаться друг с другом. Наша дружба может быть и отдалена от того, чтобы встречать друг друга, как сейчас.

— Это было предложением?

— Никак нет. Не могу даже представить, сколько она будет идти, чтобы мы перестали общаться. Я никогда себе этого не прощу, что из-за собственной вины потеряла верного друга. Все может быть… и то, что твои старания могут ничего не дать.

— Тут нечего представлять. Скучно будет без тебя. Скучать же буду. Не будет мне хватать тебя, кто мог не оставить меня одного. Боюсь даже оставлять тебя одной этим дикарям. У нас поспокойнее, чем там, куда можешь попасть. Тебя тогда спас я, но кто там тебя спасет? Жаль, что ты этого не понимаешь.

…

— К сожалению. Не иметь мне друзей и дружной школьной жизни, если такое произойдет.

— Потому перестань говорить глупости и собери всю волю в кулак.

— Как скажешь, мой спаситель.

— Не называй меня так.

— Не любишь других прозвищ?

— Спаситель это не прозвище.

— А оно может стать, если я сдам экзамен при помощи тебе)

…

— Тогда я не буду ничем учить.

— Ладно-ладно! Молчу! Твои тогда слова были действительно потрясающими, что ради них я готова трудиться из последних сил!

…

Рикки на секунду остановилась говорить, вспомнив что-то у себя в голове.

— Только ты так не ответил, как ты хочешь мне помочь?

Спустя недолгий разговор я не дал ей нужного ответа, из-за которого она начала его. Помочь я ей помогу, но каким способом или решением?

— Раз учителя никак тебе не помогли, придется мне тебя учить. Хоть у меня, может, что-нибудь получится.

— Будто у тебя есть опыт в учении. — она как-то увидела в моих словах дружескую грубость, что она плохо слушала их и вовсе не училась.

— Нет. Никогда не думал, что буду кого-нибудь учить.

— Учителя от тебя будущего не ждать.

— Я и не хотел им становиться. Но как там я уже успел пообещать…

— Во что бы то тебе это ни стало помочь мне. — Рикки быстро напомнила мне об этом.

— Ага. И мне нужно потрудиться, чтобы многое впихнуть в твою голову.

— Не нужно ничего в мою голову впихивать!

— Я же говорил в переносном значении. — я дал ей щелбан, от которого ей никак не было больно, словно в действительности привыкла к ним.

Для нее понять, как ее собственный друг хочет помочь, каким методом обучения я готов начать, чтобы научить ее тем, что она должна знать, но не знает, было большой благодарностью, чтобы позже меня отблагодарить, если мои труды будут не напрасны.

…

— Ну ладно… как ты мне поможешь — это я разузнала, тогда… тогда где мы будем готовиться? Не на уроках же? Да и будто посторонние будут только мешать нам. Это будет меня отвлекать, если ты хочешь на полную мощь готовить меня!

Первоначальных особых идей не было. Этим местом не должно быть школа или другое общественное пространство. Оставалось несколько мест, в которых неохотно было идти, когда у меня быстро появилась своеобразная идея.

— Может, у меня позанимаемся? Нас точно никто не побеспокоит, не помешает и даже не услышит. Можем также чем-то еще заняться, кроме подготовки.

Как бы она не готова оставаться со мной действительно наедине, где никто не может нам помочь, если что-нибудь случится, это было лучшей идеей: ее никто не тронет, не будет мешать или беспокоить, только я и она в моей огромной и свободной квартирке, где все будет готово для того, чтобы она смогла почувствовать мой гостеприимный комфорт. Мы не могли целыми днями находиться в сознании обучении, человеческий мозг также обязан и отдыхать, что у меня точно есть то, чтобы с Рикки сможем заниматься вне учебы и ее дальнейшей подготовительной практики.

Я хотел это с чудом ей объяснить, перед тем, чтобы подумать о не том. К несчастью, кто бы подразумевал, что Рикки еще какая глупышка, что, не успев что-либо сделать, широко улыбнувшись, она поняла мои слова так, как категорически не должна была понимать, также не в прямом смысле поняв мои последние словечки, достав мгновенно свой телефон и показав мне его экран.

— Тогда не буду отпускать свой палец от телефона, чтобы позвонить в нужный номерок. — там светился номер 110.

Шутки с шутками, Рикки ничего не собиралась делать этого… возможно. Моих рук это точно не дойдет, что ни делай, она отчетливо понимала мои слова, и никакая смущенность не могла опровергнуть факт, что я хочу ей помочь в хорошем качестве ее будущего нахождения в нашей школе, а не навредить. С удивлением, ее не было, и, не сказав что-то против, она согласилась. Наверное.

…

Ее это не остановило. Ей нужны были больше подробностей, которые могут расслабить ее нервозность и дальнейшие вопросы ко мне и ко всему остальному.

— С тем, где мы будем готовиться, тоже стало ясно, а… а что насчет времени?

— В плане?

— Когда будем заниматься? Ну не стоять нам как окопанные и ничего не делать! На кону мое отчисление! … Ну и твое тоже.

— С какого еще перепуга ты меня смогла прибавить к общей проблеме?

— Да и если ты хочешь, чтобы мы у тебя занимались, нужно еще время для того, чтобы прийти к тебе, а после школы никакие знания не могут выбиться из головы. — я слегка не понял, что она сказала, не ответив на мой вопрос, который я вскоре забил на него, продолжая отвечать на новые ее вопросы.

— Они и не нужны. Раз уж от меня зависит все, тогда я задам тебе первое домашнее задание. На этих выходных просто отдохни.

…

— Просто… отдохнуть?

— Там как раз завтрашняя суббота свободна от учебы, зачем нагружать собственную голову? Лучше займись чем-то не менее важным, к примеру… в куклы поиграй. — я не знал, чем могут заниматься девчата.

— Ты издеваешься?! Какие еще в куклы поиграть?! Скоро итоговый экзамен, от которого зависит мое нахождение в школе, а ты мне говоришь, чтобы я просто отдох…!

Рикки получила снова щелбан, который на этот раз она прочувствовала.

— Тебе это нужно, ты должна слушать меня, если хочешь продолжать здесь учиться.

— Но…

— Другого у тебя пути нет. Раз не в куклы, то займись чем-то другим, кроме учебы. Да и мне тоже нужно еще подготовить все к нашим будущим занятиям.

— Что именно подготовить?

— Узнаешь, когда наступит понедельник.

— Эй! А ну-ка, рассказывай! Вдруг там что-нибудь неприличное…?!

Она продолжала добиваться от меня ответов, пока я с тяжелым выдохом перестал ее слушать, ибо кроме болтовни и криков она больше нужного ничего не произносила. Впереди будущие два дня выходных, потому как нам повезло не учиться в свободную для нас субботу. Рикки должна провести их с изысканным отдыхом и расслаблением, не думая о том, что ее может ждать, ее силы должны вернуться обратно, чтобы с чистым разумом начать трудиться для собственного же блага. И я тоже постараюсь, чтобы она его сдала — ее желания мало для веры, и пора мне вбивать в ее свободный от ненужных вещей мозг то, что должна она понимать.

Этот день завершится, как и все остальные, просидев еще пару уроков, два дня уйдут на отдых и не пройдет и мгновения, как начнется обратный отсчет до того, как начнется итоговый триместровый экзамен. И Рикки, при всех стараниях, будет на все сто процентов готова к нему. И я сделаю это, чтобы она не могла вот так бросить меня, что бы она не могла решить, она точно не сможет этого. Бросить того, ради кого я сюда вступил в эту школу. Ради кого это все продолжается. И та самая история. И тот самый мой единственный смысл жизни, от которого нет больше пользы, как ее любить. Свою единственную любовь.

…

Прошли выходные. Настал новый учебный день. Настал очередной понедельник, который шел до нас таких тысяча, но только он означал что-то более интригующее, чем все остальные прошедшие. До экзамена осталось пять дней, ровно пять, не больше или не меньше, каждый бы подготовился на выходных, однако никто из нас двоих не делал, когда я велел Рикки отдыхать. Наш труд еще успеет начаться и успеет закончиться в нужное время, чтобы с полной головой прийти на экзамен и сдать его без особых и величественных проблем.

Утро началось также, как и всегда, только оно началось не на улице, встречая вновь свою подругу перед ее домом. Утро пришло, когда я пришел в школу, вошел в свой класс и увидел нескольких, где из них была Рикки, первее меня пришедшая сюда.

— Доброе утро, Рикки. — находясь не так далеко, все это время приближаясь к ней, я поприветствовал ее.

— Утречка.

— Нет желания рассказать, как ты провела эти выходные? — я положил свой портфель на парту, доставая из него нужное для первого урока.

— Сложно было понимать, что до экзамена неделя, а эти свободные дни ты меня заставлял ничего не делать! Я так не могла! Я мучалась со своей совестью! Дурак ты, Кайоши.

— Значит, провела ты их хорошо.

— Не менее ужасно, как представляла.

— Разве можно в свободные дни как-то ужасно их провести?

— Ну знаешь ли, когда через две недели я могу больше не являться учеником этой школы, ты никак их не проведешь так хорошо, как ты хочешь.

Утро началось с ее нежданных и неожиданных возмущений, что ей пришлось отдыхать на выходных, которые созданы, чтобы отдыхать. С другой стороны, можно ее понять, когда перед тобой судьба, а ты ее игнорируешь. Смирившись с тем, что она могла на самом деле у себя заниматься, мне нужно было осознать, что она готова трудиться изо всех сил, как бы она не хотела находить отмазки.

— Сегодня не так много уроков. Чем быстрее все закончится, тем больше времени у нас будет. Сохрани свою голову до вечера, а позже займемся твоей долгожданной подготовкой.

— Ты мне предлагаешь не слушать их? Мы пришли сюда учиться, если что.

— Здесь уже ничему тебя не научат.

— Будто ты, наоборот, хочешь, чтобы я его не сдала.

— Тебе прислушиваться, что будет тебе лучше. Я же во что бы то мне это ни стало обязан сделать так, чтобы ты сдала этот экзамен. Так что выбор за тобой.

…

— Ничего ты не обязан мне. Это твоя инициатива… и… я благодарна тебе за то, что все еще хочешь помочь мне.

— Приятно это слышать. Ну так что?

…

Она не могла полностью отказаться от моей помощи, но пока не могла до конца согласиться, чего я от нее в это время добивался.

— Тогда… что ты нам предлагаешь делать весь учебный день?

— Представь, что ты целый учебный день свободен. Да и я, по случайности, тоже.

— Мне не нужно представлять тебя, ты и так не учишься.

— Напомнить, у кого из нас лучше результаты?

— Так и знала, что ты будешь этим хвастаться! — Рикки надула щеки.

Не слушая ее повторные возмущения, которые были не те, недавно приходящие на мои уши, наконец, уже сев, я понимал, что только она знает, чем можем заняться вне слушания уроков.

— Как насчет твоих предложений, во что можно поиграть?

Рикки посмотрела на меня, будто не успев договорить, у нее в голове уже пришли идеи игр. Она могла не послушаться меня и делать так, как ей будет удобно, где у нее не было особого выбора, кроме послушать своего друга. И в правду, не было выбора. Потому доверяла мне, как настоящему человеку, кто хочет дать ей добро и редкое счастье, и все же впервые перестала хотеть учиться. Она человек — любитель поиграть с кем-то, дабы не оставаться всегда в одиночестве, и первое, что не повторялось в наших предыдущих играх, она знала, что бы поиграть. Рикки улыбнулась и, не дожидаясь первоначального урока, имела теперь совсем другие планы на этот учебный день.

…

Я глубоко ошибался, думая, насколько ее игровая фантазия может быть существенно малой. Она была больше всех моих ожиданий. Этот первый урок начался, только мы занимались совсем другими вещами, мы сидели совсем рядом друг для друга и далеко от всех и самого учителя — сидеть на последних партах было довольно весело, особенно, соединив совместно наши парты, мы показывали вид, что слушали его, пока в действительности то ли размышляли, что бы развлечься, или уже развлекались. Сегодня, как и по понедельникам, уроков было в небольшом объеме, так что Рикки должна отдохнуть в них на свою славу, и она, долгое время не решившаяся на такое, все же решилась.

Играя во все, что могло придумать школьное человечество, начав с обычных крестиков-ноликов, разрисовав полностью двойной листок, который кто-то из нас отодрал из тетради, где больше всего все склонялось ничьей, но все же один должен был показать свое невысокое преимущество — и этим оказался я… пока меня не обогнала Рикки. Здесь никакая весомая тактика или ум может преобразить удачу и ошибки противника. Это было не менее интересным — вот морской бой имел интересную продолжительность игры, играя в нее больше всего, перешептываясь между друг другом. Побеждал я, побеждала она — игралась вероятность, которой было миллион по сравнению с тем, как бы моя подруга могла спрятать в большом пространстве свои нарисованные корабли, как и я, прятав их каждый раз в случайном месте и порядке. Следующая перемена и пол урока ушло на то, чтобы при одинаковом счете договориться друг с другом, что победила дружба.

Я долго могу еще объяснять, во что мы сумели поиграть, все больше углубляясь, чем обычный повседневный подросток мог заниматься в школе, не думая о самой учебе. Это странно звучит, если можно просто не идти, только, к удивлению, Рикки не хотела рисковать своей посещаемостью, оттого ей приходилось страдать всякой всячиной, как я каждый день здесь. Многие игры я увидел впервые, когда началась новая перемена, мы сумели сыграть для меня новую игру, в которую мы с Рикки не играли — «Крокодил». Суть игры ясна, объяснив все, мы начали дурачиться, где из всего только она имела возможность больше всех смеяться от того, как я хотел показать своим телом, что было мне загадано. Обычной десятиминутной перемены не хватило ей, чтобы не угадать, что ей показывал, пока моим ответом был заяц-русак.

Стоит сказать, что не в каждом мгновении у нас появлялась мысль во что-нибудь снова поиграть. Иногда, часто на последующих и последних уроках, мы сидели и ничего не делали — это было невыносимым действием, при котором я любил покручивать свою ручку в руке, а Рикки летать в облаках, и когда она это делала, она уходила туда совсем надолго, не слыша больше никого, если не притронуться до нее, вот смотришь на нее, а она как будто находилась не в нашем мире, чтобы что-либо слышать или говорить.

Учеба являлась одним из главных моментов, что должна была дать школа. Мы занимались совсем иными делами, что даже не заметили, что это еще как нам помогло. Для Рикки этот день словно и не начинался, все же она видела, как улетало беспощадное время, но за этот промежуток времени никак не устала, все большое время поджидая желаемой поры, чтобы начать по-настоящему сесть за трудолюбивую учебу. Она больше не верила учителям или другим, кто может ей помочь объяснить школьную тему или подготовить к экзамену, все доверие было ко мне, когда мои действия выглядели глупыми, вот так тратя полдня в никуда.

И вот, пройдя через все уроки, которых было меньше всего, пройдя через множества малых перемен и обеда, мы, не только мы, все ученики услышали этот долгожданный звонок, который не означал о новом уроке или перемене, где может быть еще наш лишний час. Это был звонок окончания сегодняшнего учебного дня. Кто-то сумел устать, у кого-то свои были весомые планы — из всех находящихся здесь мы были теми, кто готов начать тратить время за подготовку к предстоящему итоговому экзамену первого триместра. Прозвенел последний звонок — это значило, что учебный день кончился, и мы получили оставшуюся на сегодня свободу. А у Рикки остались все силы на то, чтобы начать действительно учиться и давать всю себя ей.

…

День только представлялся, чтобы жалко попрощаться с утром и начать что-то новое и ждущее днем. Мы не особо спешили, каждый пошел домой, чтобы ровно через час снова встретиться, теперь готовыми трудиться и готовиться к будущему экзамену. Я договорился с Рикки встретиться возле близкого местечка, кто каждый может прийти, а дальше пойти ко мне любыми ее желанными путями. Оно находилось поблизости со школой, ведь именно школа являлась для нас двоих знакомым местом, чтобы не потеряться или как-то заблудиться. Через время приходит нужный час, и, уже стояв там, одетый невзначай в уличную одежду, пока минуты шли и шли, чтобы через время я издалека увидел, как знакомая мне девушка с прелестными короткими синими волосами, откуда ее прекрасные очи уже сверкали в солнечном дне, начала все ближе и ближе подходить ко мне, а в конце вовсе стать возле меня, где Рикки снова поздоровавшись со мной, только находясь не в школьной форме.

— И снова привет.

— Все взяла? — я сразу перешел к нужной для нас обоим теме.

— А что нужно еще брать? Ручку, да и прочие тетрадки.

— Этого мало. — не начав нашу запланированную встречу, чтобы дальше пойти в совсем другое место жительства, я дал ей щелбан. — Для твоего понимания, наша совместная подготовка к экзамену будет идти не один день.

— А сколько? — Рикки, вместо того, чтобы что-нибудь ответить на мой щелбан, она слегка удивилась.

— Столько, сколько у нас есть время до его начала. — я говорил про экзамен. — За один день мы точно не успеем ничего сделать.

— Ты хочешь сказать… что…

— Если на все при все уйдет пять дней до экзамена, то тогда готовься ни один день находиться у меня.

— Уже пять дней?! Только время потратила на твой отдых.

— Ты хочешь сдать экзамен или хочешь, чтобы мы больше не увиделись?

Эти выходные должны были пройти для нее свободно, чтобы она сумела отдохнуть, как я ей, можно так сказать, приказал. Рикки всерьез боялась видеть себя в списке отчисления, потерять свое место в уже привыкшей парте, в привыкшем кабинете класса — это была небольшая мелочь по сравнению с тем, что она боялась больше всего потерять единственного друга, которого с первого же дня смогла встретить и подружиться, что даже спустя столько времени наша дружба не распалась, а, наоборот, укрепилась и стала еще крепче и сильнее. Так что мне пришлось давить на жалость для ее собственного же блага, она была одинокой, я сумел выйти из одинокого тумана, состоящий из депрессивного значения и собственного мрака.

— Хочу… хочу его сдать. — она без иных замешательств хотела провести остальные будущие годы в школе со своим другом, которым был единственный я.

— Тогда уже пойдем за мной.

— Эт… это не отменяет тот факт, что до экзамена осталось пять дней!

— Если не будешь отвлекаться, у нас все получится. Уж поверь мне.

— Ну хорошо, мистер «Пожиратель времени».

Не сказав против ее вновь новых выражений или придуманных для меня прозвищ, которые будто стали привычными, задумавшись: «Откуда такое вообще началось?», мы не стояли на одном и том же месте, начав делать первые шаги в сторону нужного места, пока она тоже не стояла и пошла за мной. И даже так все шло не особо спокойно и тихо, как должно быть: на улицах не было много подростков примерно наших возрастов, время не было вечерним или ночным, чтобы в ту же секунду видеть множество людей, возвращающихся после долгой работы. И даже тут Рикки успела задавать нелепые вопросы, от которых любой другой смертный назвал бы ее дурочкой, видя себя как настоящий ребенок, спрашивая своих родителей о разнородных интересах, которые можно сдержать в себе. И я не говорил, что они не правы.

— Нам еще долго идти?

— Что за любопытство?

— Да так, интересно узнать. Ты же еще успеваешь меня встречать по утрам, удивительно подумать, насколько твой путь может быть длинным.

…

— Еще немного. Я не далеко живу.

Наш путь не мог быть долгим, моя квартира находилась на пару долгих шагов от школы, чтобы никогда не опаздывать, если учитывать, что мы там и встретились, через короткое время мы сможем оказаться в месте, где проведем большое количество времени.

Издалека, проходя через многие дома, Рикки увидела из всех одно больше, по которому нам было по пути, — более удивительное здание, где она не думала, что в нем я мог бы жить или любыми способами проживать. Такие ее мысли быстро поменялось на незаметный, уже начавший проявляться интерес и удивление, что, по правде говоря, идя в тот самый огроменный дом, состоящий из множества разновидностей квартир, вплоть начиная с обычных студий, а заканчивая до многокомнатных жилищ, Рикки поняла, где, в конечном и правдивом счете, живет ее, на вид обычный друг из школы. Мы начали подходить к основному подъезду, откуда я всегда выходил и возвращался обратно после того, как день учебы заканчивался для меня, сегодня не было никаким исключением, возвращаясь обратно после школы, со мной была гость.

— Ого. Ты реально тут живешь? — войдя в внутрь, Рикки, приняв то, что я зашел сюда не как в незнакомое место, все еще не могла поверить, что я могу тут жить.

— Ага.

Ей ничего не оставалось, как, войдя сюда, начать любоваться всем тем, что ее могло в этом месте окружать, пока мы еще не успели подняться ко мне. Подъезд имел большую площадь, чтобы здесь находиться, чтобы тут мог расположиться несколько лифтов и большую дверь, открыв ее, мы сможем увидеть лестницу, которая ведет на все этажи, которые были в этом корпусе дома.

Дождавшись лифта, когда он приедет на первый этаж и когда его двери смогут без наших движений открыться, Рикки вновь смогла улицезреть, как могут быть выглядеть в большом пространстве местечки, в котором можно подниматься и опускаться в нужный этаж, как тут все было чисто и красиво.

— Ты так каждый день спускаешься и поднимаешься по нему?

— Не делать мне этого по лестнице же?

— Вау… вот как на самом деле выглядят лифты.

— Что за первобытные вопросы?

Такая радость при осмотре обыкновенного лифта дала мне удивиться вновь. Это было удобной вещью, которой не было у Рикки, чтобы каждый день могла использовать его, которая и не нуждалась в нем — она жила в небольшом домике, где лифт никак не был нужен ей. Когда он поднимался в нужный этаж, она ответила мне своим взглядом, словно посмотрев на меня с выражением, раздув свои щеки, когда она такого не делала, будто посмотрела на того, кто ничего не понимает, и услышать, как лифт остановился и приехал в этаж, в котором находилась моя квартирка. Мы ехали долго, я не проживал внизу, выбрав свое постоянное место жительства повыше остальных выборов, мы были не в самой высокой точке дома или этажа, а выбрав квартиру, где я продолжаю проживать, на одиннадцатом этаже. Мы вышли из него, повернув все взгляды на две стороны, Рикки увидела множество дверей, где из них может быть моя.

— Ничего себе, сколько у тебя тут соседей.

— По крайней мере, они спокойны тут и доброжелательны ко мне.

— А ты можешь быть недоброжелательным с ними?

— Всякое может быть.

Мы прошли не так много дверей, они были все одинаковые, не меняя их, чтобы наконец остановиться перед одной, которая имела номер 135 и являлась местом, где я открою дверь, и мы без всяческих проблем сможем туда войти. Войти в мою квартиру. Я не пытался сделать для нее интриги, взяв ключ, засунув его в замок и начав его прокручивать, дверь стала открытой. И, протянув ее за ручку, я ее открыл. Ничего не было видно, пока я не включил свет. И Рикки смогла все же увидеть, как живет ее лучший друг. Как я мог жить совсем один и как она могла выглядеть.

…

Она увидела все своими глазами, куда смогла попасть. Ее первое впечатление пришло на небольшом коридорчике, покрашенный белой краской стены, а повсюду была роскошная мебель из белого дерева с современным оформлением, все то, что будет необходимо при выходе на улицу и обратно. Рикки восхищалась тем, как тут все было красиво с помощью белой магии дизайна, когда, не успев посмотреть на всю квартиру, она уже казалась для нее такой дорогостоящей.

— Да ну! Не могу поверить… это реально твой дом?!

— Квартира.

— А есть ли вообще какая-то разница между ними? — она быстро повернула свою голову назад, дав гостю первым зайти в свой же дом.

— Небольшая.

Рикки не долго смотрела над этим всем, все же войдя в мою квартиру, первое, что почувствовали ее нежные ступни в белых и чистых носках, — это мягкий, большой, белый и пушистый ковер, который сразу же понравился ее безупречным ножкам, который лежал в центре, распространившись по всей комнате, где вместе с ним она увидела издали гостиную, а за ней кухню, которая была лучше всех решений, чтобы назвать красивейшей. Все это выглядело не бедно и ужасно богато.

— О боже мой! Не могу поверить... — она повторила это вновь. — Ты реально тут живешь!

— Можешь чувствовать себя как дома.

— Это не может быть как у меня дома, это намного лучше!

Проходя по тому ковру, успев чуть-чуть осмотреться по всему, как выглядел небольшой коридор относительно того, что она еще не видела, ее впервые впечатления были невообразимы, как и для меня, так и для нее, которая продолжала осматривать каждый уголок. Рикки тут же вошла в гостиную, она увидела совсем другой изысканный взгляд на это проживание — небольшой стеклянный в черном цвете стол, а возле него несколько диванов и полки того же ресурса, что и вся мебель в этой квартире, было сделано из гладкого и белого дерева и ее текстуры, а, пройдя дальше, она смогла понаблюдать за тем, что вместо обычной стены был красивый вид на весь город, ведь вместо нее тут расположились большие окна размером в ту самую стену.

— Ничего себе! — она подошла поближе, прикоснувшись к стеклу, Рикки увидела большую высоту. — Ты не боишься смотреть вниз?

— А чего мне бояться?

— Вау… страшно, но какой вид…!

Она быстро перестала смотреть туда, прошлась по гостиной, мельком увидев кухню, она быстро направилась в мою комнату, все потому, что именно там мы будем по большей части времени находиться, что ее больше всего привлекло и вызвало интерес. Я без промедления подсказал ей, где она может находиться, направив ее туда, она вошла в нее, увидев все пока что обычное, ее прекрасные глаза мгновенно обратили внимание на большой открытый балкон.

— У тебя еще балкон есть?! Офигеть… ну и роскошь… — Рикки была безупречна от всего, что у меня находилось. — А… а не признаешься, сколько ты платишь за нее?

— С чего бы вдруг ты заинтересовалась, сколько я плачу в месяц?

— Такая роскошность стоит больших денег! Откуда они у тебя?

— Сначала определись с вопросом.

— Начни с первого. — Рикки подразумевала, сколько я плачу.

— Не так много.

— Чтобы за такое стоило не так много?! Убиться веником!

— Что… что ты сейчас…?

Не успев договорить, она тут же спросила меня второй вопрос.

— Вот интересно, откуда они у тебя, чтобы вот так жить? Это дружеский вопрос, просто я вообще не понимаю, как все это может стоить малых денег!

— Большую часть я получил от наследства, к счастью, не так много и не так мало.

— Наследство? — она удивилась. — От кого?

— От моих покорных родителей. По большой части от них и их семьи.

…

— И грустно, и завидно.

— Тут ничего нет грустного, это не повод сейчас начать грустить.

— Если все нормально, тогда… остальная часть… откуда она у тебя?

— Что-то сильно ты увлеклась моей жизнью, Рикки. Мы пришли ко мне, не чтобы обсуждать, насколько якобы я богат.

— Я таких домов…!

— Это квартира.

— Я таких квартир в жизни не видела! Это тебе не обычный домик. Но чтобы в таком месте жить…!

— Однажды я побываю и у тебя.

— И это ничего не изменит!

Было приятно видеть ее такой, не заканчивая интересоваться моей жизнью и о многом еще домашнем другом, однако, ответив ей на все быстрорастущие от ее удивления вопросы, я успел перед ее прекрасной и удивительной улыбкой уже стремительно соврать. Она была еще как права, такая роскошность не могла стоить малых денег, а для меня деньги — это не было сложной проблемой. Рикки не нужно было этого знать, брать ее в аренду для меня было глупым решением, так почему бы и не полностью купить ее? Всего лишь потратить особую крупную сумму в размере пятидесяти миллионов иен, платя каждый раз в месяц за нее весомые деньги, заполучив ее без иных кредитных проблем или помех, когда никто бы не дал ее, узнав, что в нем будет жить и платить за нее малый подросток, и живи, как ни в чем не бывало, познавая повседневный мир этого измерения. Этого тайного открытия еще не рано сможет раскрыться моей подруге, и я не думаю о том, чтобы как-то с усилием прятать от нее.

Не говоря уже про это, Рикки захотела дальше рассмотреть мою местность, где я проживал, ведь, никогда не представляя этого, она оказалась тут и не могла пошевелить своими эмоциями, как, повернувшись ко мне, где я стоял около входа в собственную комнату, я ждал от нее новых восторга, пока она посмотрела не совсем в мои глаза. Рикки заметила, что напротив той двери была еще одна. Такая же, как и в комнате.

— Тут еще одна комната?

Думая, что там может ждать какое-то чудо, она непременно подошла к ней и с необъяснимым, насколько он велик, интересом открыла дверь и видит… Она ничего там не видит.

— Пустая… — там было попросту ничего, это была комната, и она была полностью пуста, только стены, потолок и пол. — А для кого она? — она снова повернулась ко мне, чтобы спросить.

— Я один здесь живу. Такую квартиру мне дали.

— С пустой лишней комнатой?

— Мало ли еще мне пригодится. Кто знает.

Она не могла предположить, что такая удача могла быть во мне, чтобы вот так, по случайности, получить не только квартиру под предлогом «аренды», но и получить также просто так еще одну комнату, где любой, кому я позволю, мог там находиться и вместе со мной проживать по моему единогласному соглашению.

К большому счастью, не потребуется гадать, почему мне так повезло, с этой пустой комнатой будет являться совсем другая и позитивная история. Это была второй большой ложью, она досталась мне не просто так или по ошибке, при выборе квартире я нуждался именно с двумя комнатами, которые могли встречать друг друга. Можно с одной попытки догадаться, для кого она могла быть предназначена. И пока многие начнут думать, для чего Рикки ей, а я уже ни раз представлял, как в один прекрасный момент будущего и сложившихся перечень неизвестных событий дадут итог, что она сможет переселиться у меня, когда она начнет со мной жить в постоянной основе. А вот когда и для какой цели — это покажется моя грядущая судьба и наша с Рикки будущая семейная жизнь.

…

В ее мечтах эта комната ничего не дала, чтобы ее как-то использовать как сбор ненужного мусора, она была чистой до всех мелочей, где ни одной пылинки не находилась там. Я пытался соблюдать там чистоту, все же эту собственность я готов отдать задаром ей, если когда-нибудь мы сможем поговорить о том, чтобы она начала бы жить у меня. Этот разговор, никогда не зная, когда сможет прийти, будет сложное и, наверное, самое спорное, что мы могли когда-нибудь сделать с ней, чтобы однажды такое бы могло произойти. Рикки быстро осмотрелась и вернулась в мою комнату и начала более подробно осматриваться, смотря на все детали обычной комнаты.

— Просторненько у тебя тут. Все есть для обычной жизни. Да даже балкон вдобавок. — она снова упомянула его. — Тебе вообще не страшно там находиться? Я сразу со страха бы умерла!

— Может, все-таки взглянешь на этот прекрасный вид? — я начал шутить, чтобы она пошла туда, в открытое пространство, где ее страх высоты увеличится.

— Издеваешься?! Оставаться наедине с пропастью?! Нетушки!

Забыв о нем, она посмотрела на мою кровать, аккуратно застеленная, без особых и крупных ошибок.

— Ну… кроватка так кроватка.

— Ты пришла сюда, чтобы оценивать мои вещи?

— Ну а что? Как другу стало чутеньку интересно, как ты живешь.

Неподалеку от него, совсем в другой краю комнаты, Рикки увидела стоящий набитый книжный шкаф.

— Ого. Я уже забыла, что ты охотно любитель почитать.

Внимательно разглядывая все книги, которые находились там и которые я мог брать в руки и иногда читать, она заметила, что там не было никаких новелл, ранобэ и других японских комиксов, увидев совсем другие книги, которые частично характеризовали меня, — прочая философия или коммуникативная психология.

— Серьезно? Как ты можешь это вообще читать. Бе!

— Это тебе не короткие истории каждый день прочитывать.

— Каждый день?

— Я не знаю, чем ты можешь заниматься вечерами.

— Тогда я совсем другими делами занималась.

— И какими?

— Что за ответный расстрел вопросами?

— Ты называешь это расстрелом?

— Давай-ка закончим друг друга спрашивать.

Как было уже сказано, в центре комнаты находился небольшой стол — он не всегда тут стоял, сейчас он появился благодаря тому, что мы сможем сесть перед ним и будем готовиться к экзамену, подготовив ее только ради этой конкретной задачи. В конце концов, угомонившись, она все-таки присела к нему, скрестив скрестив ноги, она не чувствовала холодного пола, которого не было, где на нем был другой, чистый и мягкий ковер, такой же, как и в коридоре, однако больше, очень сильно понравившись ей из-за его пушистости и мягкости.

— Ну и ковер… — она начала тереться ножками по нему, чувствуя все приятность на ощупь. — Мне бы себе такой… мягкий… вот бы просто на нем валяться и кувыркаться, ни о чем не думая…

— Могу его отдать. Мне не жалко.

— Он, наверное, дорого стоит. Я не смогу себя простить, если я сделаю с ним что-то ужасное.

— Второй тебе куплю. Могу сразу две штуки.

— Ну не надо делать мне завидно, ты же знаешь, какой я за человек! Никогда не смогу принять такой подарок от кого-то, если я ни разу не смогу самим его приобрести.

— К сожалению. — думая, что она когда-то сможет избавиться от такой ужасной и вредной привычки, я подавленно выдохнул.

Рикки быстра забыла обо всем и была решена начать собираться мыслями и начать готовиться к предстоящему экзамену.

— Ладушки, не будем об этом думать. Мы здесь не просто так, так что я готова трудиться! — она хлопнула один раз в ладоши.

— Не спеши. — быстро я сломал ее желание. — Лучше скажи, что ты больше всего желаешь: чай или, может, кофе?

— Пожалуй, откажусь. Мы же все-таки пришли учиться, а не чтобы ты меня поил)

— Одна чашка никак не помешает, все же ты гость в моем жилище, оставить тебя без гостеприимства никак не могу.

…

Рикки не смогла отказаться от такого.

— Хорошо. Так уж и быть. Не откажусь от твоего добродушия.

Она подумала и решила, что ей больше по душе.

— Давай лучше чай.

Услышав ее решение, я направился на кухню, выбирая лучший чайный пакетик, который у меня мог быть. Рикки, сидя на одном месте, продолжала осматриваться и вместе со шкафом увидела большой белый комод около него. Он был обычным, судя по всему, там находились мои личные вещи, что ей не давало полюбопытствовать и взглянуть, что там может находиться внутри. Только не это ее заинтересовало, на самом верху, где ничего не находилось, лежала трепетно, будто она должна была там находиться, простая бумажка с неизвестным тем, что там может быть написано или нарисовано в нижней части стороны. Ее любопытство усилилось, удивившись, как она могла не заметить ее, и, привстав, сделав маленькие шажочки, Рикки подошла к нему. Она не постеснялась посмотреть, что это было, и, возможно, она имела на это право, взяв в свои руки то, что она когда-то ей принадлежало. Это был тот самый ее рисунок, который она нарисовала тогда в школе и отдала ему под значением «подарка».

— Что за…

Не зная моего сознания и моих слов, когда я себе обещал ее положить в дальний ящик и забыть, чтобы однажды вспомнить о нем, посмотреть на него и снова положить, Рикки увидела совсем другую историю. Она была ни капельки не порвана, на ней не было царапин или пылинки — наверное, я ей не скажу, что ухаживал за ее «творением, подарившее мне». Думая, что он давно как располагался в мусоропроводе, где-то далеко от города, она поняла, что я его берег как мог, когда она была цела и не невредима. Она не считала, что такая вещь может быть важна для меня, а сейчас ей стало приятно, что она все еще у меня, в моей комнате, в моей квартире, где я проживал и буду проживать, вспоминая тот самый день… вспоминая тот самый веселый случай.

«— Зачем труду теряться? Вот, дарю.

…

— Возразить не могу, иначе…

— Иначе в следующий раз я нарисую все-таки собаку и скажу, что это на самом деле ты.

— Н… ничего себе угроза. < … > Ладно, если мне некуда уже деваться.

…

— И в правду похож.»

…

— Ну и дурак) — ей стало приятно, что он еще находился здесь.

Неожиданно ее чай был готов, и я уже направлялся к ней. Услышав мои шаги, Рикки, испугавшись, резко села обратно к себе, положив рисунок обратно в то место, где он и первоначально лежал, пока я пришел в комнату и преподнес ей в руки чашку горячего и вкусного чая.

— Вот. Как ты просила.

— Спасибо. — взяв его из моих рук, она попробовала на вкус.

— Ну как? Не сильно сладкий?

— Все же ты знаешь мои вкусы, Кайоши. — он еще как ей понравился.

— Малиновый стал и для меня тоже любимым. — чай был малиновым.

— Дурак ты, что воруешь чужие вкусовые чувства.

— Ну уж простите, мисс ягодка.

Она слегка подавилась после моих слов, успев засмущаться.

— К… как… как ты меня…?

— Пей уже. Чем быстрее выпьешь, тем быстрее начнем готовиться.

Рикки делала все больше и больше глотков. В конце концов, она выпила его и вся бодрая, сосредоточена к тому, чтобы получать знания, была готова готовиться к экзамену, больше не пытаясь спросить смущенно меня, в каком любовном контексте я это сказал. А я сказал это, хоть и, на первый взгляд, шуточно, но он имел хороший момент, чтобы сделать это. И все же не умел я такое говорить без очертания веселой улыбки, где не будет ни лица безличия.

…

Перед тем, чтобы что-то начинать, мне не был понятен ее уровень настоящих знаний, где она, Рикки, стала больше всего себя верить, когда к ее подготовке прибавился и я, кто не оставил ее одну в недопонимании всего, что будет в экзамене. Все время, которое пройдет перед нами, будет истрачено исключительно в пользу, как и для меня, которому будет легче на душе, что я смогу много еще раз видеть свою подругу, проведя все время вместе с ней, так и она, кто не останется продолжать жить без своего единственного друга. Вся концентрация была только в том, чтобы любыми способами дойти к достижению цели, и я устал повторять, что за цель у нас была заключена. Чтобы что-нибудь начинать, нужно сначала понять, с чем я связался.

Мы не начали, как ученики, у кого нет своей личной и свободной жизни, учить все, что может хоть на малый процент заключаться в экзамене, взяв листик, припоминавший что-то на тесте с вариантами ответа, я преподнес его Рикки. Это был тест на проверку ее всех знаний, в нем заключалось все то, что входило в первый триместр, что каждый ученик должен был понимать, а понимать не так хорошо, как наизусть.

— Итак, чтобы понимать, с чем я столкнулся, ты должна его решить. Ручка у тебя есть…

— Угу! Взяла самую удачливую!

— Вот и хорошо. Пиши сколько хочешь, у тебя неорганичное время.

— Так я могу целый день писать.

— Тогда минимум час.

Она посмотрела на него, тест состоял из пятнадцати вопросов, где в нем находились все предметы, которые шли в экзамен. Он не был им, являлся более простым и легким, чтобы проверить, насколько подготовлена Рикки к будущим последствиям.

— Прекрасно! Столько мне хватит.

Не повторяя пока что ничего, имея то, что у нее осталось в голове, она начала его писать. Минута за минутой шли, и в комнате, так и в самой квартире, была гробовая тишина, и только был слышен тихий звук писания ручки, которая что-то писала на том самом отданном ей тесте. Рикки чувствовала, что что-то давало ей некий дискомфорт, а подняв глаза на меня, я четко смотрел, как она его пишет.

— Не смотри на меня так, я смущаюсь!

— Перед тобой будут сотни учеников, таких, как я, и ты будешь также говорить?

— Они не будут смотреть на меня с таким пронзающим взглядом!

…

— Хорошо. — я ради нее повернул взгляд в другое место подальше. — Все, как ты хочешь. Главное, чтобы ты его написала.

— Да не бойся, его я точно не провалю…!

Прошло время, и Рикки его написала. Быстро проверив его, пока она смотрела на меня блестящими глазами, думая у себя в голове, когда я уже похвалю ее, она написала его весомо всего печального. Шесть правильных из всех пятнадцати. В нем не нужно было сочинять или делать из мухи слона, все вопросы легкими, все то, что нам рассказывали, и, к огорчению, все то, что Рикки не могла сформировать в голове и полностью запомнить, что будет входить в темы итогового триместрового экзамена, где никого не будут так щадить, как я сейчас ее буду, к несчастью, щадить.

— Ну? Что там?

Посмотрев еще раз на тест, потом на нее, затем еще раз на тест, и снова на нее, я не знал, как бы ей ответить, дабы вместе с этим не обидеть и не сказать, что все ужасно для того, чтобы сдать экзамен хоть на минимальный балл. Мне ничего не оставалось, как смириться и выдохнуть.

…

— Нежели… там все ужасно? — Рикки увидела мою смирительность и загрустила, что даже его не могла хорошо написать. — Да уж… извини меня, что вот так будет для тебя сложно. Из-за меня ты будешь терпеть.

— Свое слово я еще сдержу, что ни делай, ты должна его сдать хоть на удовлетворенный балл.

— Это на какой?

— На тот, чтобы ты точно не провалилась и не понизилась.

Рикки улыбнулась.

— Увидев во мне проблему, ты продолжаешь ее решать. Спасибо тебе, что еще не передумал помогать мне)

— Путь назад нет. Все ради тебя.

Она хихикнула.

— Так странно это звучит от тебя.

— Если не вышло с первым планом, перейдем тогда к плану Б.

— К… плану Б? — ее улыбка не долго была у нее, тут же удивившись передо мной.

— Это значит, что мы пойдем по другому пути.

— И по какому?

— Начнем с малого. Как бы ты не хотела, эта неделя будет для тебя очень непростой.

— И что бы ты не считал, я готова стараться до конца! — у Рикки был хороший настрой, чтобы продолжать учиться в школе вместе со мной, пока что не понимая, насколько упорно я займусь ею.

Проанализировав ситуацию, мне суждено было перейти к другой стратегии. И вот тогда я начал заниматься ею совсем по-другому, сменив свою исходную тактику. Самое томительное и долгое для нее. Это были лекции.

— С какого предмета ты хочешь начать?

— Ты… ты хочешь рассказать мне каждый? Ты сам от этого не устанешь?

— Всего лишь расскажу теорию, которая будет входить к экзамен. Она маленькая, и сегодня точно успеем ее проговорить.

— Ну хорошо.

Рикки подумала и первое, что ее заинтересовало, была высшая математика, где она в ней ошиблась всего лишь один раз.

— Давай-ка тогда математику.

Она была подготовлена слушать меня, принимать все, что я только ей скажу, однако Рикки еще не понимала, что я имел в виду под небольшой лекционной теорией, где лишь от последнего слова «теории» кажется, что в ней не будет так много всего, что может быть по настоящей правде. Она будет огромной, огромнее всего, что ей, моей бедной подруге, придется слушать, вникать и запоминать.

Моя стратегия была ясна — я начал проводить ей лекции, объясняя все начальное и заканчивая все тем, что она не понимала. Я часто ее спрашивал, все ли ей понятно или нет, Рикки должна понимать, что ей не нужно было молчать или скрывать все проблемы, с которыми она может столкнуться, впихивая в ее голову все важное и заключительное. Она еще та скромняшка, чтобы делать вид, что все понятно, пока на самом деле уже успела что-нибудь не понять.

Поначалу в ее тело и сознание вселился противное неудобство, я начал много ей рассказывать, обсуждать и говорить, что это давало неизвестную ей неловкость, когда я так сильно старался, а она боялась, что все равно ничего не сможет понять и, как истинная неудачница, только подведет меня. Я знал, как работает душесловная суггестология, как работает человеческий мозг любого смертного в этом мире, дабы сделать то, чтобы он точно и с полной информацией сумел запомнить все рассказанное, что ему было нужным. И этим было простое повторение и закрепление. После того, как я объяснил первую теории и истинность, я давал ей задачки, которые подготовил для нее, если все же мой план Б потребуется для нее, ибо даже если его не было бы, то дальнейшие шаги привели бы к нему. Сначала я преподносил ей простые, затем более сложного передачи смысла, где я ее без сомнений выручал и помогал, помогая также закрепить все выше сказанное мной. Рикки не осталась наедине со своими мыслями, в любую ее непонятную ситуацию я всегда старался ее поддержать, помочь и, как настоящий герой, выручить. И с помощью этого я убил в нее то, что к ней могло прийти не в лучшем качестве натуры.

Она продолжала слушать меня, за первый час мы успели обсудить множество теоретических тем, которые точно будут находиться в экзамене, закрепляли ее и, давая ей несложную тестовую работку, напоминавшее на сам обычный тест, она с первой попытки выполняла его без особых проблем и ошибок. Ее прогресс возвышался перед ее присутствием, Рикки мотивировало множество того, что она имела: она не хотела подвести меня, действительно брала всю себя и показала при этом получаемые плоды знаний и крепкого ума, дабы показать мне, что люди могут быстро и надежно менять перед собственными же глазами. Нужно также признаться, что она старалась не только ради меня, кто больше всего сделал для нее, ее родители всегда были первой целью, чтобы они всегда гордились ею. И это давало высококачественные и нужные для нас двоих радостные результаты.

Были ссоры — как же без них, они являлись более безобидным, что может представить каждый, приходили разногласия, споры и множество неловких положений, где из них перемирие выходило спокойным и дружелюбным друг для друга. У Рикки все получалось. Весь вечер мы только и делали, как обсуждали математику и все дошло до того, что мы смогли вот так быстро пройти ее с полного нуля до того, где был ее грань конца.

Прошло больше трех часов, бывали происходили перерывы, так как не каждый мог столько времени вникать и запоминать с такой скоростью все получаемое, что ей давал, и… это могло так долго начаться, и так легко и безмятежно закончиться. И я закончил сегодняшнюю учебную день. Написав работу над ошибками, все то, что мы сумели за эту половину дня сделать, я могу уверенно сказать, что Рикки была готова к тому, что могло входить в этот итоговый триместровый экзамен в плане высшей математики.

— Ты можешь с облегчением отдохнуть. Десять из десяти.

В этом тесте были все задачки, уравнения, неравенства, входящие в этот итоговый экзамен, и она смогла правильно все решить. Конечно, взяв основную тему, она была больше всего, в ней находилось тонну ненужной и дополнительной информации, что не входило в сам экзамен. Ибо я знал, что нужно для того иного выбора Рикки, чтобы она его сдала.

Я передал ей лист с оценкой, где все у нее было правильно. Она взяла его в руки и своими глазами увидела то красивое число. Десять правильных из десяти.

— Не могу поверить, я… за один день с тобой смогла понять все, что не могла понять за весь триместр в школе.

— Это всего лишь математика. Дальше у нас еще осталось три.

— И мы точно успеваем до экзамена!

— Именно. Я смог понять твою основную проблему, она не заключалась в тебе, а в том, как тебе давали саму информацию.

— Но другие ученики же понимали ее?

— Этот экзамен покажет тебе, насколько они хорошо поняли все. Иногда слова близких глубже принимаются, чем от чужих. А от друга может быть также, как примерно с близостью с близким человеком.

— Дурак. Ты и так для меня близкий человек.

— Правда?

— Ну хорошо. Близкий друг. Это ничего не меняет. С тобой я сумела все понять.

— Теперь я на каплю рад, что моя подготовка, чтобы подготовить тебя к экзамену, прошла сегодня не зря.

— И все остальные дни пройду также. Ты действительно умеешь хорошо рассказывать и объяснять, сложно тебя не похвалить, Кайоши)

— Моей целью было всего лишь тебя учить, находить твои ошибки, их разбирать и позже исправлять. И у тебя это вышло. Сегодня можно и закончить.

— Это все?

— Мне нечему уже тебя учить. Мы прошли всю математику, входящая в первый триместр.

— Да ну?! Это правда все при все?!

— Ага.

— Не может быть, чтобы вот так быстро и легко…

— Время быстро летит. Все интереснее — еще быстрее. Ты слишком сильно постаралась. Ты молодчина, Рикки. Завтра продолжим с чего-то нового.

…

— Если хвалить, то только тебя.

Стукнув по столу все, что мы успели написать в одну стопку, сформировав их, я хотел уже его отложить в нужный учебный ящик, пока не почувствовал, как она была сильно благодарна мне первому дню. Ее благодарность не было описать, чтобы выйти на свет и сказать их мне. Я ее чувствовал, имея такой сверхъестественный потенциал, я чувствовал ее благодарственную ауру, идущую от нее.

— Это ты молодей, Кайоши) И спасибо тебе за это.

Мне нечего было сказать, как в ответ я ей улыбнуться, как она не останавливалась мне улыбаться. Мы провели небольшое совместное время с идеальной учебной пользой и каплей чего-то нового, находясь для нее в незнакомом месте, который тут же стал знакомым и привычным. Рикки легко привыкла к нему, потому я должен быть счастлив — и я есть тот, кто стал счастливым, когда никогда не думая, что такое может случиться. Теперь она, моя подруга, моя настоящая любовь, находится со мной в моей же комнате. В моем же доме. Или как я ее исправлял — в моей же квартире. Или, как она любит говорить в ласкательной форме, — в моей же квартирке.

Это был только первый день, в нашем кармане осталось еще четыре, и они также пойдут по запланированному плану и сценарию, как я хотел, так и стремительно она хотела. Если будет все так, мне уже нечего переживать. И не только снова мне, но и для Рикки, которая перестанет больше переживать за себя. И я смогу перестать волноваться за нее и с облегчением снова увидеться с ней в школе, только в новом школьном для нас триместре. А пока их не будет, в наших планах осталось только этот экзамен и то, как мы проведем веселые летние каникулы вдвоем. И тогда наша фантазия будет больше всего остального, что когда-нибудь мы могли сделать вместе с ней за всю историю нашего первого триместрового знакомства.

< … >

С этого дня началась наша учебная неделя, которая закончится в последний учебный день этой недели, где останется еще одна, оставшаяся неделя, в которой ничего не будет изменено или предназначено, но будто на ней мы почувствуем, что что-то здесь не так. Эта иллюзия, когда ты с чего начал и так исторически закончилось, называлась воспоминанием, в котором ничего не будет прежнего. Спросить бы себя — что дальше после экзамена? Ответ был очевидным, однако далеко никак еще не ясным, чтобы я повторно о нем говорил. Летние каникулы были нашим с Рикки второй важностью, откуда он вскоре придет, а мы будем к нему еще как готовы.

Понедельник закончился, очередные дни шли напролет, и рассказать все сначала, как проходила наша уличная встреча, где мы снова пройдемся по вчерашней дорожке, окажемся у меня, слегка поболтаем и опять — новая теория и новая практика не имела никакого единичного смысла. Они летели, мы не занимались подобным образом развлекательности, у Рикки была одна цель — не отвлекаясь, не обращая больше ни на что свое сосредоточенное внимание, погрузиться в мои многочисленные слова, которые обязательно ей помогут и сделают несколько дней счастливыми. Несколько, потому что дальше никому не захочется вспоминать, что могло прийти в собственный страх и разочарование в себе.

Я не могу за это ее ругать, ругать за то, что, не жалея себя, считала себя неудачницей, которая пыталась достичь всего, но у нее получалось, как бы она не старалась. Отдыхать мы отдыхали с трудом, ровно в нужную секунду, после некоторого перерыва она вставала и садилась на этот пушистый коврик, зовя меня, чтобы мы без иного промедления продолжили учиться и познавать для себя что-то новое в плане учебы и школьных знаний. Ее трудолюбивость мне нравилась, и однажды наша объединенная подготовка закончится тем, что мы сможем друг другу улыбнуться и сказать, что мы оба его сдали. И все тревожное закончится перед нами. Возможно, что-то еще и поменяется, только узнаю я это спустя долгое время, когда мы не могли моргнуть глазом, как мгновенно попали в заблуждение своих боязнью всего, что мы могли только бояться.

Среда. Очередной день, где с первого раза никто не заметил, что я пропустил после него прошедший день. Я говорил, что он не имел смысла — это было правдой, и этот, который сейчас шел, наверное, тоже являлся им, но когда все уроки уже были окончены, а Рикки пошла домой, чтобы позже встретиться, однако не через час, а пораньше, ибо она заметила, что столько ей хватит времени, как и мне в принципе тоже, он был обычным, однако более общительным в плане того, что не только с Рикки. Мы попрощались с ней около выхода школьных ворот, все еще оставаясь в школьной территории, настал очередной день недели — среда, и он означал, что раньше всех домой я не приду.

Меньше чем через счастливый случай я вернулся обратно в школу, направившись в библиотеку, в свободное время, в свободную текущую среду, я хотел расслабиться и не напрягать свою голову перед тем, как мне придется повторно за повтором объяснять своей подруге все удивительное новое, которое окажется в моем доме ради одной задачи — поучиться со своим другом. А пока ее нет, пока она не могла остановиться, всегда говоря себе, что у нее все справится, и она точно будет готова к итоговому триместровому экзамену, когда многие ученики должны готовиться к нему, только вместо этого они также, как и я, захотели прийти сюда, в место, где находилось тысяча разновидностей жанров обыкновенных книг, и просто их почитывать.

Их было мало, ученики засели у себя в домах, не выходили и то ли старались подготовиться к нему, то ли были еще те, кто всегда верил, что ему не нужно напрягаться, думая — «Зачем мне это? Я и так все знаю, зачем мне заниматься тем, что мне никогда в жизни не сдалось?». Разглядывая на непредположительные обстоятельства, больше всего проваливаются именно они. Те самые якобы удачливые ученики, кто никогда не сможет чего-то или либо добиться в своей жизни отброса. Мы все уверены в себе, только наш мозг обманчив, никогда не осознавая, что он может нас обмануть.

И все же, говоря про того, кто здесь находился со мной, он был знаком мне не так рано, чтобы сказать, что я его знаю с первой недели учебы в этой школе — один человек каждый раз и в каждую среду с несильным терпением ожидал меня. Скоро закончится первый для нас триместр, но про одну ученицу, имевшую близкое со мной хобби, я не забыл и когда-то смогу забыть, если я часто думал потратить лишний час, находясь в ее одинокой компании, спокойного прочтения за своей книгой. Миякэ или Мияко — кто однажды сможет ее встретить, никогда с первого раза не сможет отгадать, что из этого ее фамилия, а что ее имя. Но только я, и, может, не только я, знал, какое из двух суждений верно. Мияко снова ждала меня, чтобы, просто говоря, сесть рядом со мной или же напротив, достать новый роман и начать читать, чувствуя комфорт перед собой.

— Знаешь, столько времени прошло, а ты ни разу не сказал в мою сторону никакого оправдания, чтобы не прийти сюда.

— Зачем мне это? — отвлекшись на нее, я ей ответил.

— Не кажется, что тебе это надоело.

— Хочу сказать, что у тебя появились ложные выводы. Я еще не разлюбил почитывать, кто бы не находился со мной.

Прошло множество недель, если подсчитать, сколько было в одном месяце их, а затем еще умножить на количество месяцев в триместре — их составляло четыре, то можно предположить, что мы успели с ней повидаться более двадцати раз. И все они были, по своей сути, своеобразны. Даже то, что экзамен мог нам помешать, он ничего не сделал плохого. Что бы он нам не сделал, мы все-таки тут, и так быстро отсюда я не мог уйти.

— Я думала, что ты не придешь. — закончив своими мыслями, Мияко в четкий момент начала наш получасовой диалог, который мог быть слегка затянут с большими тихими паузами. — Ну знаешь… скоро ведь экзамен и все в таком роде.

— Ага. И наше сейчас занятие никак не влияет на будущие ожидания в эту субботу. — я имел в виду, что мы заняты не тем, что должны заняться.

— Точно-точно. — она поняла мой сложно переданный смысл слов.

Как бы ни шло наше с ней свободное чтение, время все шло, и это значило, что мне придется уйти раньше того, сколько мы всегда находились наедине с ней без мысли на плохое, потому как я не мог оставить Рикки долго ждать меня, когда сможет прийти нужный час и она начнет меня ждать.

— С твоим пониманием я пораньше уйду, с приходом экзамена мое свободное время истратилось, чтобы долго находиться здесь.

— Я тоже, наверное. Не хочется тут долго оставаться.

…

Спустя небольшую общительную паузу Мияко снова продолжила.

— Вот я хотела тебя спросить, пока ты еще тут.

— Нет. У меня так не завел новых друзей.

— Я хотела тебя спросить о другом, это тут причем? — она удивилась.

— Ты всегда меня об этом спрашивала, каждый раз, когда приходила среда. Сейчас мне вовсе не повезло угадать твое совпадение.

— Ну… я тоже хотел спросить об этом, теперь уже не нужно)

— И в чем заключалась твоя просьба?

— Всего лишь хочу спросить. Я же там про экзамен говорила и… и захотела узнать у тебя, как идет подготовка к экзамену.

— Потому как я потерял все свое время, мне ничего остается, как непринужденно готовиться. Спасибо тебе, что волнуешься за меня.

Мияко смутилась, ибо я решил, что она слишком сильно переживала за меня, что могу заниматься совсем другими делами, а не готовиться к предстоящему экзамену. Пока у меня появилась взаимная возможность, я тоже спросил ее об этом, как она проводит свое время за подготовкой.

— Если говорить с взаимностью, как ты сама избавляешься от шанса отчисления?

— Ты всегда как-то говоришь простые слова со сложностью.

— Твое непонимание бессмысленно, они (мои слова) имеют одинаковый смысл.

Мияко без затруднения перешла к моему вопросу.

— Да какой это шанс, лучше назвать это ужасным, что могло с нами вообще происходить. Не хочу его провалить.

— Никто, к сожалению, не хочет.

— А почему, к сожалению?

— Этот шанс и есть ужасное, что мы могли бы получить. Кто-то должен покинуть эту школу.

— Прошу, не говори об этом. Мне не хочется об этом думать. Мы же не знаем друг о друге, кто и как учился и как готов к нему. Не хочу, чтобы кто-то смог покинуть ее.

— Если ты хочешь снова поволноваться за меня, можешь прекратить. Я имею вероятность своего личного приоритета.

…

— Вероятность? Что… что это означает?

— Не могу этого сказать.

— Твои секретики, значит?)

…

— Возможно.

Мияко пыталась быть более общительной со мной, она не любила находиться в пространстве, где каждый молча понимал, что нужно что-то сказать, но не делал этого, зная, что конкретно говорить. Любая тема была для нее стратегией показать себя в другой точки смысла тем, кто с ней находился. Мы не первый раз с ней встречались тут, в этом месте, сидев на этом столе, где, к удивлению, нас никто за все время ни разу не потревожил или присоединился к нашему общему парному кругу.

Я понимал ее старания привлечь мое весомое внимание, чтобы я подсчитал ее совсем другим добрым человеком — свыше общительной подругой, только что бы она не делала, понимание, что мы всего лишь знакомые люди, которые любят читать, нельзя было это переписать или изменить значение. В какой-то смысловой части я мог назвать ее человеком, чем-то напоминающим на друга или подругу, однако кто мы такие, чтобы назвать друг друга тем, кто встречается всего лишь в один день в неделе и больше друг друга не встречать?

Во всем имелась одна причина, судьба встретила нас как плохую попытку разработать собственное и таинственное предназначение, которое должно было достаться нам, но что-то пошло не так. Я не могу говорить, что я вынужден здесь находиться, мы с ней познакомились совсем давно, прошло времени, и, привыкнув друг к другу, наши истории стояли на конечном потолке возможностей, что нам приходилось просто общаться и рассказывать школьные истории, что-то редко добавляя ей. Это казалось обычным, что когда-то это станет скучным. Но этим не мог являться я, кому нет никакой разницы, как будет продолжать крутиться Земля, если она сможет начинать наскучивать. Может, я не был прав, и Мияко тоже ценила каждую встречу со мной, когда в первой официальной встрече она мне призналась. Кто знает.

…

Не все могло быть нейтральным или плохим, если совершить другие действия с ней, а она со мной, поняв друг друга с другой точки нашего знакомства, то все бы казалось не менее скучным или смущенным, чтобы молчать и делать вид, что читаем. И все равно сегодня это было безуспешно, посмотрев на часы, они показывали незначительное опоздавшее время. Трудовое время пришло. Я находился с ней так мало, что по большой части не успел ни прочесть что-то, ни провести с ней достаточно времени, чтобы понимать, кто для меня важнее.

— Что ж. Мне пора.

Закрыв маленькую книгу, в ней не было особой любимой для моего жанра философии — так, чья-то неизвестная рукопись, чтобы прочитать ее слова, которые написал чей-то автор, не имевшие никакого отношения к тому, чтобы что-либо представить у себя в голове, в чем заключалась ее основания мысль. Когда в момент приходил наступивший истинный аспект, чтобы поменять свои планы, мой мозг с внутренним сознанием тут же переключились на то, с какой новой целью я всегда просыпался.

Изначально, просыпаясь, я мог только представить, как начнется новый день, непринужденно, без всяких неприятных последствий, я снова увижу свою любовь, не говоря тому, кто сейчас со мной находится, мое безличие выбрало быть счастливым вместе с тем, с кем я хочу поистине быть, отдав свое время ей, Рикке. И я готов тратить его — любое значение, хоть свободное, хоть оставшееся, где в заключении оно станет для меня счастливее всего, что я мог только чувствовать.

— Хорошо. — Мияко с простой душой приняла мой скорейший уход. — Знания сами за себя не подготовятся к экзамену. Удачи тебе с подготовкой.

— Не могу не сказать тебе такого же. Ты должна также готовиться, как бы не считала, насколько ты в себе уверена.

— После таких слов обязательно буду сильнее готовиться к нему!

— Хороший настрой. — хоть она и не была для меня особой целью жизни, я поверил ей, не показывая в нашей встречи ни капли улыбки или противоречия с собственным безличием, которое не уходило от меня, когда не было со мной рядом того, кто бы смог ее убрать из меня.

…

Сделав пару шагов к выходу, мы могли закончить данную встречу, не понимая, насколько наша следующая может затянуться. Последняя среда в этом триместре закончилась — никто не думал, что мы сможем встретиться после экзамена, будто нам будет не до этого. Мияко все же могла признаться себе или признать, что любая случайность случайно, как и все старания, ведь слова: «кто всегда учит, тот всегда сдаст», могут стать большим примером, что не все в мире удачливо.

— Танака.

Услышав свою фамилию, я остановился и повернулся к ней.

— Может, это будет последний раз, когда мы могли посидеть и, находясь вместе, и в тишине просто читать. Не хочу в это верить, но я не могу не признаться тебе, что мне нравилось проводить с тобой время.

…

— Я с нетерпением буду снова ждать тебя здесь, спустя месяц, в новом триместре, как обычно, в среду, после уроков. Уверен, ты сдашь его.

Она улыбнулась.

— Несомненно)

Больше не сказав ей слова. Я вышел из библиотеки. Я смог запомнить ее слова, среда стала для меня днем чтением, что я смогу без трудных мыслей сесть рядом с человеком, с которым ты особо знаком, и, рассказав друг другу разные мелкие истории или случаи, начали читать то, что нам было всего по душе. Мы не замечаем, что обычное может стать для нас особенным, а пока время продолжает идти, с чистым разумом я вышел из школы и, не заходя к себе домой, начал ожидать Рикки.

Проведя некоторое время с Мияко, я не старался посмешить к себе. Когда с минуту на минуту я смогу вновь встретить свою подругу, выйдя на улицу с портфелем, здесь в этом случае не было особо много подростков, последний звонок прозвучал больше получаса, если кто-то смог остаться как-то в школе, их было не настолько много, чтобы они могли тебе помешать, продолжая стоять около школьных ворот, где из собственной тропинки ко мне подойдет Рикки.

…

Через время, привыкая издалека видеть знакомый силуэт, она без опоздания пришла ко мне.

— А что ты еще в школьной форме? — первым делом, что она смогла увидеть, это то, что я еще находился в своей школьной форме.

— Только недавно вышел из школы.

— Ты даже не заходил к себе домой?

— Зачем так сильно заморачиваться, чтобы все равно начать идти ко мне?

— Дурак. У нас через пару дней экзамен, вдруг ты…

— Небольшое чтение не даст нам проблем с подготовкой. Я готов на все свои силы, чтобы мы начали без споров идти уже ко мне.

Рикки не собирался в ту же начальную минуту, когда мы только встретились, начать спорить или обмениваться своими разногласиями.

— Эх… ладно. Твое взяла.

Без лишних споров, приняв все как есть и больше не думая об этом, мы начали идти.

— Что ты в этот раз выберешь? — из четырех предметов осталось всего лишь два, которые я еще ей не объяснял.

— У нас же обществознание и естественные науки остались?

— Ты уже забыла, чему я тебя за два дня учил?

— Да как это вообще возможно забыть? Я только об этом и думаю.

— Нужно думать и о своем будущем.

— Мое будущее находится в нем, пока я не сдам этот чертов экзамен.

— А что нужно, чтобы его сдать?

— Я не настолько дурочка, чтобы не знать! Конечно же готовиться.

— Вот и молодец.

— Ты как с маленьким! Мне это не нравится!

Я слегка посмеялся, не забывая показывать при этом свою взаимную улыбку, всегда успевая видеть ее превосходную, в тысячу раз прекраснее всего ее неповторимое личико. Мне никогда не было сложно после безличие начать оживлять перед тем, перед кем досталась мне судьба, идущая больше девяти лет. Весь наш веселый разговор, чем мы будем заниматься и как проведем время, никак не мог называться бесчувственным друг для друга, чтобы чувствовать все будущую и веселую атмосферу между нами, когда мы сможем оказаться у меня и начать готовиться к экзамену. А пока я все это рассказывал, мы продолжали идти, где этот день закончится также весело и устало, как последние, точно не проведенные не зря, два веселых и позитивных дня. Дальше за ним еще остальные, и так до конца последнего, перед решающим для нас днем, чтобы спросить себя, прошли они зря или с чистой совестью сказать себе…

Нет, ни в коем случае они прошли не зря.

…

…

Не пытайтесь подумать, что это продолжение к этому дню, тот прошел великолепно, никто не мог подумать, что так все произойдет гладко и спокойно, где не будет ничего плохого, чтобы это могло как-то подействовать не только на мою подругу Рикки, но и как-то и на меня. Он, этот день, так и больше не показал что-либо удивительного. Настал следующий день, вместе с ним и следующий вечер. Четверг.

И вновь появляющийся день, когда после нетрудного дня мы собрались мыслями и начали последнюю лекционную работу. Вчера, выбирая третий предмет, который она должна обработать, запомнить и в дальнейшей ситуации использовать ее на экзамене, где из ее оставшегося выбора осталось всего лишь два единственных из двух оставшиеся вариантов. Может, она этого не сказала, но она выбрала обществознание и после того, как она готова к нему, к этому невесомому предметы, в этот день, когда еще до экзамена оставалось всего несколько дней, нам оставалось проговорить про то, что у нас осталось подготовиться. Этим предметом являлись или являлись естественные науки, включающие в себя совокупность всех наук, занимающихся исследованием природы. Физика, химия, астрономия, которой у нас не было и никогда не будет, биология и многое еще другого — это было решающим сложным фактором для нас, точнее для Рикки, когда для меня это было обычным запоминающим явлением, чтобы знать, в отличие от не менее известной яркой звезды в моем внутреннем и безличной мире.

Чем больше приходилось мне говорить и объяснять, чем чаще приходилось брать перерывы между моим разговорным учением, ведь изо дня в день вся сохраненная у нее в голове информация прибавлялась как словарный счет, который не имел весомого ограничения, и запоминать что-то новое становилось тяжелее для нее и с моментами труднее. Нет, это никак не повлияло на нее, на саму безупречную Рикки, еще не сказав мне, что готова сдаться. Все, что мы делаем, это для всего лишь одного результата, который после него, к нашему времени, пропадет из наших мыслей и памяти и больше никогда не станет важнее, чем наша будущая жизнь.

Естественные науки — последний предмет, который был еще не разобран, включал в себя многое, отчего становится страшно смотреть и видеть, сколько в нем всего и сколько придется еще запомнить. К счастью, нам не пришлось этого, в экзамене попадется только пять вопросов, и то разные в свойстве того, что за явления эта наука изучает. Из них стала биология, физика, химия, география и экология — все пять предмета не много были рассказаны в этом триместре, а значит, что не было никакой необходимости с утра до ночи учить то, что не будет в экзамене.

Я это знал, потому в моих руках было всего лишь столько, сколько примерно входил один предмет за три часа, когда прошлые разы я объяснял Рикке, можно добавить в пример математику, пока за эти сказанные три часа, в уме добавляя еще некоторое короткое получасовое время, я был направлен рассказать все науки, входящие в естественную часть экзамена, и моя подруга могла бы с облегчением закончить этот день с тем, что мы успели достичь нужных для нас двоих результатов.

…

Это звучало довольно уверенно, однако нужно учесть один факт — Рикки не являлась индивидом, которая могла все запоминать по одному щелчку пальца за маленький промежуток времени. Мы все, не включая меня, были людьми, умевшими при напряжении мозга выдавать чувство, похожее на человеческую усталость. Прошел первый час, как я непрерывно объяснял ей все, что входило в естественные науки, говорил то, что ей обязательно необходимо знать и что с точностью будет находиться в экзамене. Эти старания стали запоминающимися, все больше отдавая себя в слушании и понимания всех моих теорий, которые я мог сейчас повествовать для ее внимательного слушания и внимания, что на ее лице начало виднеться небольшое утомление.

Она не начала скучать или стало по меньшей мере интересным или завлекательным, ее старания стать лучше в планы учебы довели ее до того, как она все еще старалась, и здесь нельзя добавить, что она «пыталась», оно не может иметь никакого отношения к попытке или стараниям, чувствуя себя замкнутым человеком, не имевшим право возразить. Хоть Рикки понимала, что нужно на чуть-чуть заняться чем-то другим, кроме подготовкой, ее усталость оставалась в самой себе, пока, посмотрев на меня, который никак не был усталым или не был похож на того, кто мог быть по-настоящему утомленным от своих же слов и лекций, она заметила, что во мне ни одной граши усталости, как и в моем совершенном теле.

— Слушай, Кайоши. — закончив со вторым предметом, который был химией, объяснив ей несколько важных аспектов формул и химических уравнений, уже был готов объяснять новый предмет, как нежданно она меня остановила. — Ты сам хоть немножечко не устал? Ты больше меня трудишься, объясняешь все, что ты сам хорошо знаешь… а как будто должно быть совсем наоборот.

— По мне это видно?

— Ну… не особо. Ты никогда не была так сильно сосредоточена на учебе, а сейчас… словно я тебя заставляю. Чувствую из-за этого себя слегка виноватой.

— Труд есть труд, все ради тебя. К тому же сама видишь, что все это делается не зря.

— Это нельзя не увидеть. Еще как не зря)

— Только дурак может на этом остановился, осталось меньше двух дней до экзамена, нам осталось вовсе ничего, чтобы что-то не знать о нем.

— Потому тебе не нужно останавливаться. Твой метод и в правду работает, потому я тебя внимательной слушаю.

…

Рикки хотела продолжать слушать все новое, что ей казалось понятным, пока на самом деле являлось совсем другой чертой собственного понимания, но только взглянув сам на нее, на подругу, когда, посмотрев на меня, она ничего не увидела, пока я увидел в ней слишком сильно замученные старания.

— А сама ты как?

— Со мной? — готовая углубляться в мои слова, она уклонилась к обычному разговору.

— Я вижу, что ты устала. Ты слишком сильно переутомляешь себя, говоря, что ты должна вопреки всему продолжать стараться. Ты не должна этого.

…

Я сделал для нее многое, и стала прислушиваться ко всем моим словам, когда я хотел ей сделать только лучше. Она все-таки приняла, что действительно успела устать, пытаясь продолжать не придавать значения.

— Ты, наверное, прав. Я немножко подустала. Н-но все же! Если ты не останавливаешься, то и я не обязана останавливаться!

Хоть и я сказал, что Рикки приняла верное решение, она все-таки, что ей не говори, не смогла не послушать свое сознание, которое говорило, что нет никакой нужды останавливаться, еще не осознавая, что до окончания нашей сегодняшней подготовки осталось еще примерно два или три часа. Поэтому я дал ей произвольный, с слабой воле щелбан.

— Какая же ты дурочка.

Что бы она не делала или совершила, я заставлю ее, если она не захочет этого. Через промежуточное между разницами время развлечения сделают свой ход — они точно влезут в ее голову, начав шептать ей, что это расслабляюще весело. Моей первой мыслью было с ней во что-нибудь поиграть, оглянувшись по комнате, зная все, что может тут находиться, мне не пришлось придумать новые открытия и для себя, и для нее. Возле огромного телевизора, весивший на стене без особых усилий, около него также была прицеплена к стене небольшая полка, где на ней находился особый предмет. В первый же день, когда Рикки пришла ко мне в гости, не говоря того, что она придет ко мне не единожды, она тогда ничего не сказала про стоящую возле нас новейшую из всех поколений игровую приставку. Мне не придется подробно и объяснено повествовать, где я захотел с ней сейчас поиграть.

— Не нужно так сильно себя заставлять. Как раз у меня есть два джойстика.

Рикки сразу же смогла понять, о чем я ей говорил. И, посмотрев на саму приставку, она больше ничего не могла сказать, как безотказно от моих действий согласится.

Включив ее, в ней уже находилось нужное количество игр, где больше всего было игр для двоих, будто уже зная, почему они могут быть здесь у человека, который никогда не любил играть в разные разновидности игр в одиночку. Их было очень много, от обычных командных игр до тех, где прохождение может затянуться до недели или даже месяца.

— Вот это да, сколько у тебя игр. — увидев библиотеку, а вместе с ней и количество игр, она, без сомнения, удивилась. — Так вот чем ты занимаешься целыми днями!

В первую мысль к ней пришла догадка, чем я мог бы заниматься целыми днями напролет, не думая о том, чтобы завести новых друзей. К сожалению, моя любовь к играм так и не пришла, я пытался найти в них временный интерес, который мог быть выше, чем все остальное временное, однако все игры, находящиеся в этой приставке, где даже многие были куплены мной, имея свою разновидную цену для приобретения в свою библиотеку игр, они все находились в ней всего лишь для галочки, а я ни разу не заходил на них, чтобы повторно поиграть. Да что еще говорить, мне это просто не было интересно — истинный гейминг для меня был скучен, как бы я к нему не подходил.

Как бы я не любил играть, нам пришлось что-то выбрать, чтобы сыграть хоть разок. И это выбрала Рикки.

— О. Давай-ка в это поиграем. — показав мне игру, я ее без особых сложностей запустил.

Она открылась, при первой заставке я слегка смог понять, что это была за игра. Игра, похожая на «Мортал Комбат», — игра, имеющая жанр файтинга, не жалея показа насилия и борьбы. Она имела альтернативное, более упрощенное описание — простое и развлекательное состязание друг против друга. Рикки выбрала именно эту игру, потому как знала о ней, как в нее можно было играть и как тут побеждать, и когда у нас было два джойстика, она не отказала себе сыграть чутка в нее. Ключевое слово — чутка.

Открыв главное меню, затем подключившись, нам оставалось только выбрать персонажа.

— Ого! Да у тебя все разблокировано, все персонажи, да ты настоящий задрот! — на самом деле я приобрел игру со всеми ее платными ресурсами, от чего все было доступно без особых проблем, или тяжелых, или, как она сейчас имела в виду, — задротских сил.

Ничего больше не сделав, каждый выбрал своего персонажа, и мы начали первый раунд. Победит тот, кто сможет доказать, что в этом матче он сужден выиграть, взяв два раунда из трех.

— Ну начнем!

Рикки в действительности понимала, как в нее играть, она не сразу атаковала меня, вспоминая ее шахматную игру, поджидая момента, она затем неожиданно нападала. Чтобы дать ей прочувствовать всю энергию борьбы и ее превосходства в этой игре, в этом матче, я поддавался не так сильно, не играя в полную серьезность, — хотел увидеть на ее лице стремительную радость, чтобы она не была слишком сильно затянута в своем сознании проблем и разочарований, хотел без принуждения дать ей порадоваться перед тем, как мы начнем снова готовиться. Давая ей отпор, она не без проблем победила меня в первом раунде и также с упорством взяла и второй, что стала победителем этого матча, воспользовавшись своей суперсилой, не дав мне отыграть.

— Ес! Победа!

— Слегка не повезло. С кем не бывает.

— Уж прости, но ты хочешь признавать факт, что ты слабее меня и просто не умеешь играть. Может, уже сдашься?) Ты не на того нарвался, чтобы пытаться одолеть меня!

Она слегка злобно посмеялась, эта победа дала ей очень много уверенности, и когда я говорил очень много, я и означал, что в одном очень имела при себе еще один такой смысл множества. Рикки обрадовалась, чувствуя уже себя сильнейшей королевой, она надеялась на дальнейшие победы, которые охватывали ее саму. Такое нельзя было из нее так просто отобрать, только этого не было нужно делать, ведь она сама сделала это, радуясь и еще не осознавая, что смогла только что наделать.

Ее радость была понятна каждому. Возможно, если подумать, что чувство победы всегда прекрасно, то я могу быть с вами прав. Помимо этого, она радовалась, потому что смогла победить того, кого считала невозможно за последнее время победить, во что бы вместе с ней не сыграли, никогда не принимая обычные безделушные игры в школе как достойную победу. Рикки слишком сильно поверила в себя, чтобы такое говорить. Говорить тому, кого не стоит называть того, кто якобы ничего не умеет. И тогда я слишком преувеличил ее слова. И это было опрометчиво.

…

— Оу. Какая печаль.

Рикки хотела побольше порадоваться за себя, но вдруг… в один неизвестный момент… перестала смеяться. Она услышала безличный голос, который отличался со своей страшной натурой, издавался с мятежным тоном, и его ставший ужасным, что могло быть, безличием, где только один мог его сделать. И она посмотрела на меня.

— Ничего страшного. Всего лишь один матч. Давай-ка начнем новый.

Если я не любил играть или вообще не играл — это не значило, что я был тем, кто мог являться слабым новичком, кого можно считать уже проигравшим. Мое лицо поменялось, ничего такого не случиться, если мои намерения стали иными, что больше я не собирался ей поддаться и проиграть ни матча.

Забудьте, что я недавно говорил. Посмотрев на меня, Рикки увидела злостное желание доказать ей обратное, пока в моих глазах, в которые она посмотрела, пришло безличное стремление. Безличность, к которой пришло намерение, где я не был намерен проиграть. И тогда, когда такое происходило, меня ничего не могло остановить. Ни одной мысли о том, чтобы проиграть. Ни жалости к моей любви.

Честно говоря, это всего лишь игра, что может пойти не так? Действительно, начав побеждать матч за матчем, что может такого случиться? Рикки испугалась, не могла поверить, что что-то включилось во мне, что я больше не давал ей ни шанса совершить собственную атаку. Без других шансов она успевала нажимать на кнопки своего же джойстика, когда они не имели значения что-либо сделать против меня. Она не долго страдала и проигрывала, для нее одна победа была небольшим утешением перед тем, как, поиграв с ней меньше получаса, Рикки проиграла после этого пятьдесят раз подряд. Да-да. Пятьдесят раз матчей подряд. Она не забрала больше ни одного раунда, когда у меня собралось ровно в удвоенном количестве матчей — сто. Наш счет составлял 50:1.

— К-ка… чт… да к… — Рикки не могла произнести ни слова, увидев окончательный счет побед и поражений.

— Надеюсь, урок понятен.

Рикки без слова поняла его, ибо так, без какой-нибудь показанной обиды или злости она сумела понять, что не нужной ей больше такое говорить, говоря это хоть и не всерьез, как и не всерьез захотел с ней поиздеваться.

— П-прости. Б-больше так не буду…!

— Вот и хорошо. Может, реванш?

— Л… л-лучше воздержусь…

…

Рикки слегка расстроилась, увидев снова этот показанный на весь телевизор счет. Надув обидчиво щеки, она не хотела уже предлагать во что-то еще поиграть. Я не мог так беспощадно оставить, не извинившись ей за такую грубость, когда она меня заставила это сделать. И я был глуп, когда на это повелся.

— Ты сама прости меня. Слегка переборщил.

— Это нифига не слегка, а полностью твоя вина, что ты жульничал!

— Ж… жульничал?

Все стало на свои места, она обиделась не потому, что я ее не щадил, а то, что я будто играл против нее нечестно, отчего к ее пылающему настроению захотел прибавить огоньку.

— Так каждый может сказать, кто не хочет признавать свое поражение)

— Дурак!!!

Я понимал, что она обиделась понарошку, и у нее не могло быть настоящей обиды на меня. Она не могла сказать, что я ужасный человек, кто старается ради нее, чтобы она смогла сдать этот итоговый триместровый экзамен. Оставлять ее такую не хотел, все-таки она должна получить игровой интерес, так что ее следующее решение должно быть точно веселым и позитивным для нас, как для равнодушных друзей.

— Если с твоим позволением, мы можем в другое поиграть. Обещаю, такого не повториться.

Рикки решила поиграть не менее знакомым с борьбой или состязанием. Полистав список игр, я смог найти одну, которую также она вместо со мной и моим взглядом смогла заметить ее.

— Вот. Вот эту.

Не выбирая под свой добавленный в черный список жанров, следующая игра была игрой для двоих, где нужно с помощью наших взаимных контактов проходить испытания. Что-то знакомое было, ибо сюжет напоминал мне на первобытные времена, когда я еще был ребенком, не тем, после кого я поистине стал. Ее это заинтересовало, и без лишних слов я ее запустил, и мы начали играть.

ИИ Рикки еще как прогадала с выбором. Здесь не было никакого соперничества, играя сообща, мы помогали друг другу пройти то или иное испытание, которое постепенно становилось все сложнее и сложнее, где я всегда ей помогал, а она действовала. Мы играли как команда, нам это нравилось, что у нее я начал видеть веселую улыбку, как, пройдя сложное испытание, где был большой шанс умереть, я не дал ей этого сделать, когда она не смогла перепрыгнуть препятствие, тем самым не дав ей умереть, отчего она, забыв всю обиду на меня, была благодарна мне, и, с помощью этого, пройдя его, мы не останавливались проходить новые испытания, каждый раз открывающиеся перед нами.

В это было довольно развлекательно играть, по крайней мере, не одному, когда ничто не может быть скучным или неинтересным, если со вторым персонажем будет играть именно она. И именно в эту игру мы играли больше всего, когда нам обеим это не надоело — у любой развлекательности есть предел, как и у всего в мире. Даже не думая о том проигрыше, Рикки смогла расслабиться и с веселым настроением поиграть вместе со мной, не думая любыми способами мне каждую секунду отомстить за тот обидный счет проигрышей, хотя такие ее мыслишки бывали, чтобы свершиться.

Глупо говорить, что это она не хотела этого — конечно же хотела и специально поначалу делала мне в этой игре хуже, где была нужна наша совместная работа, тем временем подшучивая надо мной любыми ее дружескими способами, говоря мне — «Это так, по-дружески любя», что ей казалось более смешным и развлекательным и давало еще больше спокойствия назвать это своей местью, что для меня это не имело смысла сделать что-либо ей в ответ. Ее любой выбор получения веселья был для меня тем, чтобы быть всегда счастливым перед ней, чтобы она, несмотря ни на что, смогла всегда счастливо чувствовать то, что может называться собственным интересом к игре и ее будущего, и стремительного в игровом аспекте успеха.

…

Странно это выглядело, казалось, что мы потратили больше времени на отдых, больше уделяли свой заканчивающийся день играми и развлечениями, чем от подготовки, где моя подруга так сильно волновалась, что сможет его не сдать, до чего еще говорить, она уже стояла перед дверями судьбы, чтобы смириться и выйти из собственных надежд, что она может продолжать являться ученицей данной школы, а сейчас… сейчас она полностью лежала на большом пушистом коврике, получая расслабления, благодаря его пушистости, смогла перестать чувствовать тот оживленный страх, который сумел вселиться в нее.

Стоит еще учесть, что мы за это время, как и за позапрошлые, ничего не ели, мы не особо хотели есть, но перед тем, как начать продолжать готовиться к экзамену, нам нужно было чем-то подкрепиться — и любые сладости были сейчас необходимы для нас и с каждого случая нужны. И такое, что, не хотя этого, мы визуально хотели чем-то перекусить, я смог предугадать. На кухне находилась готовая миска с сладостями, от которых Рикки точно бы не могла отказаться, я ее подготовил ради нее, понимая, что когда-нибудь захочется чего-то вкусного и любимого, она не могла бы отказаться от них.

— Ты же любишь сладости? — продолжая сидеть, пока она лежала, я спросил ее.

— Смотря какие.

— Увидишь, если ты встанешь и возьмешь их в гостиной.

— Ты еще гостя заставляешь идти за ними?! — она привстала тело, никак не действуя свои ноги, все еще находясь в состоянии лежа. — Как тебе не стыдно?! Лентяй!

— Так ты хочешь или нет?

— Ну… — хоть она и не меняла свою позицию, ее заинтересовало, какие сладости ее могут там ждать. — Я не особая сладкоежка, как будто вместо этого пора уже начать продолжать готовиться, так что могу и без них…

— Там есть шоколадные конфеты с густым малиновым сиропом.

Я попал в нужную точку. Рикки их обожала.

— Уже бегу! — мгновенно забыв все то, что хотела мне сказать, она встала и побежала по моему сказанному направлению.

К удивлению, когда нужно было такое сказать, она все-таки решилась на мои требования и уже оказалась в месте. Приходя в этот день ко мне, она не обращала внимания на все то, что могло измениться у меня в квартире, полагая, что за один день ничего бы не могло прибавиться, а приходя в мою комнату, она даже не пыталась посмотреть, что может находиться что-то, что не было в моей комнатке. Все потому, что, придя в гостиную, в небольшом столе лежала стеклянная миска с разнообразными конфетами, которые не особо ее заинтересовали, как те, которые она не могла дождаться, когда сможет их съесть. Быстро взяв ее, она начала вся радостная возвращаться в мою комнату.

— Ух! Вот сейчас наемся этими вкуснейшими конфетами, и вот тогда…!

Рикки уже подходила ко мне, кто ее ожидал, чтобы дружно съесть все конфеты, купившие недавно, можно даже сказать, что мне всего лишь придется смотреть, как она сама их пожирает, как вдруг… ее взгляд, который был абсолютно обычным, оказавшимся случайным, настолько случайным, насколько вообще было возможно назвать, направился на входную дверь. Она находилась в моей квартире не один день, но порой мы часто думаем, что, находясь в месте, где все стало для тебя привычным, ты можешь определенно сказать, где и что тут может находиться, если это не станет для тебя совсем новым. Не было бы этого, если бы Рикки, направляясь в мою комнату, посмотрев в даль, где что-то знакомое чувствовало ей, где это знакомое находилось в том направлении, где находилась сказанная входная дверь, и сейчас смогла что-то увидеть. Увидеть то, что за многие дни не видела, как будто этого не было, но это еще находилось тут не один день. Лучше произнести — не один мгновенный год.

Нет, это находилось не на двери, а рядом, где находился коридорный комод, где помимо обуви были и другие мои вещи, а сверху того комода находилось что-то, что так ее заинтересовало взглянуть, никогда не поднимая свой взор туда, Рикки все же спустя многих дней увидела это. Вот так неожиданно, какой-то необъяснимый случай дал ее взгляду заинтересоваться, что там могло быть, ибо она никогда не видела, чтобы там раньше что-либо было. Оно отличалось от всего, являлась обычной вещью, ведь, пройдя мимо моей комнаты, где я ее ожидал, я отчетливо слышал шаги, что Рикки пошла не ко мне, а совсем в другое место, где, кроме коридора, не было другого иного ответа, куда она могла бы пойти. Она подошла к нему, к тому самому комоду, все больше начав чувствовать совсем другую сторону неизвестной ауры, у которой не было ничего, кроме внутреннего поглощения ее чувств, и поняла, что этой вещью была обычная фотография в обычной на вид рамке. Для нее сказать это было легко, что обычная, когда такое я бы не смог сказать.

К несчастью, никогда.

…

Тут не будет никакого предисловия, почему так. На этой фотографии была сфотографирована маленькая девочка лет примерно шести, с длинными темно-синими волосами, которая была одна на ней и искренне улыбалась. Такая улыбка всегда делала меня счастливой, если мне не приходилось вспоминать, через что она проявлялась у нее и у той истории… где после ее завершения она больше не смогла ее показать. Никому на этом свете. Эта фотография являлась предметом, который не был сделан в этом измерении, в буквальном смысле слова, эту фотографию я нашел во всеобщей информации о всех погибших детях в страшной катастрофе, которая произошла больше девяти лет тому назад, не здесь, а совсем в другом мире… совсем в другом измерении. Только это давало мне оставшееся время, где я еще жив, как выглядело тогда наше прошлое время с Накагавой Рикки, помня все, что невозможно мне когда-то забыть.

…

Неожиданно, когда прошло сумарно достаточно времени, чтобы она давно успела прийти ко мне в комнату, я вышел из нее и подошел к ней, увидев и поняв, что она конкретно там делала. Она не с пониманием смотрела на эту фотографию — это было понятно, ведь она никогда не знала, кто это, хоть она, та, кто находился на фотографии, была сама идентичная она. Рикки. Все равно какая, давая при этом ответ, почему ей напоминало лицо, почему эта вещь давала чувство чего-то знакомого, в той мере не понимая, почему было так. Будто это была она в детстве, только будто вместе с этим и не была похожа на саму себя, все больше ломая себе ответ, кто она на самом деле такая.

…

— Какая красивая. Даже похоже на меня. Стоп. От… о-откуда у тебя моя фотография?! — даже то, что та Рикки, стоящая передо мной, ни в коем случае не имела длинные волосы, сказав себе, что это не может быть она, она не обратила на это внимание, в этом случае же повернув голову в мою сторону, снова забыв свои предположения.

— Это фотография моей подруги. Ей было шесть лет. Могло быть столько же, сколько и мне, но этому уже никогда не быть. К сожалению, это был ее истинный предел жизни.

…

Такая ситуация не была мне не знакома, такую трагичность я однажды рассказывал ей. Я не хотел знать, однако и не хотел понимать, что она может вот так забыть нашу общую боль, через которую мы прошли, расставшись с теми, кого уже нет в живых. Тогда, сидев возле обрыва, Рикки испугалась за меня, тогда она видела, что в этот день я странно себя вел, будто жизнь не давала мне сил и желания продолжать жить, подумав о ужасном, что я хотел свести счеты с ней, ведь тогда я рассказал ей, какой был сегодня день — день рождения моей умершей подруги. Я помню все, как не пролетевшее мгновением явление воспоминаний и счастливой грусти… все, что не может быть вот так легко забыться.

Рикки потребовалось и секунды, как вспомнить тот день, когда много чего произошло, и останется в ее душе, как странное, но, однако, по умопомрачительным обстоятельствам день. Все необычное она не могла также со мной вот так просто забыть.

— И в правду… красивая. — она посмотрела фотографию с другим для себя смыслом, и вся схожесть, которая могла быть схожа с ней, все равно осталась в ее приходящей чужой тоски глазах. — Уверена, если бы подросла, она могла быть еще какой красавицей.

— Никто уже этого не узнает. Каждый день она провожает меня в школу, и после моего возвращения всегда приветствовала меня своей улыбкой…

…

— Прекрасной и счастливой.

…

— Тяжело, наверное, это сейчас вспоминать.

— Возможно. Но больше не со мной. Что было, то уже было. Прошел не один год после ее смерти, я вырос и осознал, что я еще существую в этом мире.

Она снова посмотрела на фотографию.

— А передо мной ты не приветствовал ее. Неужто думал, что приму тебя как чудака?)

— Нет. Я об этом не думал. Ты просто это не замечала. Для меня не имеет значение, что будут обо мне думать. Чудачеству нет намерений остановить нас, помнить о забытых навсегда людях.

…

— Тоже верно.

…

— В то же время ничего уже мы не поделаем с этим. Нам нужно продолжать жить, а как понимаешь, чтобы делать это, нам необходимо знать, каково наше настоящее будущее. А как ты сказала: «Наше будущее находится в том, как мы сдадим этот чертов экзамен».

— Я тогда вчера говорила про свое, твое понятно, что уже имеет свое будущее.

— Потому я и обязан во что бы то мне это ни стало сделать так, чтобы твое тоже появилось в тебе.

— Знаешь, Кайоши, ради меня прекрати говорить, что ты что-либо мне обязан. Это все твоя инициатива, и то, что ты все еще помогаешь мне, я хочу называть настоящим чудом)

— Это намек, что нам пора начать продолжать готовиться?

— Неа. Но как будто уже действительно пора.

Обстановка осталась прежней, никакая пришедшая благодаря воспоминаниям грусть не могла сбить нас из толки и смысла, что нам не нужно останавливаться, что скоро все это закончится и мы будет поистине счастливы в этот день, когда придут результаты наших работ. Нам ничего не осталось совершить, как улыбнуться друг другу, больше не думать о том, что со мной тогда случилось, что сможем вспомнить, что с ней тогда в детстве произошло, мы оба вернулись в мою комнату, поедая не в большом размере сладости, которые Рикки не забыла притащить с собой, оставленных в коридоре. После этого, когда шоколад придал ее мозгу новых сил и стараний закончить то, что являлось незаконченным, мы продолжили готовиться, где я продолжил ей объяснять, и она, теперь никак не уставшая, была с точностью готова слушать меня и запоминать все, что я только ей скажу.

И это было хорошее и позитивное время, как спустя время и наших стараний, наша сегодняшняя цель была выполнена. Спустя несколько часов мы закончили, где у нас не появилось и чувства усталости. Закончили перед тем, чтобы завтра начался совсем новый день с новыми пробужденными силами и того, чтобы понять, что завтра настанет последний день перед началом итогового триместрового экзамена. Сегодня день был окончен, за рекордные четыре дня мы прошли то, что входило в четыре месяца первого триместра — это не было прогрессом — это и есть наше желание остаться намного подольше друг для друга истинными друзьями и сделать так, чтобы мы остались ими на всю свою прекрасную жизнь. Быть друзьями навсегда.

…

…

Вот так необычно, не стремясь ни к какому волшебству, вот так прошли дни, ставшие для нас особенными и поучительными. Сегодня начался новый и последний в этом счете день, пятница — день недели, для которого он олицетворял свободу и великую честь чувствовать в нем простоту и тихую атмосферу жизни. Такой день нельзя назвать обычным, он также, как и все дни недели, имеет идеологию на свой личный смысл. Ровно неделю назад наши оставшиеся дни до летних каникул стали взбудораженными, объявленный директором Дайсукэ итоговый триместровый экзамен, откуда многие покажут свою настоящую халтурность к учебе и также к своим знаниям, чтобы она, сама школа, без разных взглядов понимала, кому можно дать шанс, а кого скатертью дорожка попросят выслать собственную школьную форму, которая для того ученика станет небольшим временным напоминанием на определенное время, что он больше не является учеником этой непростой школы.

Прошло столько усилий, множество усилий, которых сложно было как-то описать, этот день стал заключительным всего, что мы могли за все наши старания в этой неделе совершить. День, в котором все наши волнения, переживание, имевшее при себе мандраж, сможет ли Рикки сдать этот экзамен, смогла ли запомнить все то, что так ей необходимо знать, или я, сравнимый с Божьей силой, не мог ни с любым величием одолеть Божью судьбу, дав предназначение для Рикки неудачи и невезения, смогли быть пережиты нами, оставляя вопрос… сможем ли мы пережить наше будущее, которого у нас пока что нет? Сегодня я смогу это узнать перед тем, как завтра наступит, на первый взгляд, обычный день очередной субботы.

— Сегодня заключительный день, завтра экзамен, к которому ты упорно готовились всю неделю.

— Всю неделю…

Рикки не могла представить, как в это время она стала совсем другой ученицей, не замечая, чтобы она что-либо делала для этого. Только я видел, как она приложила много сил, которые не казались для нее тем, что она хотела всю жизнь заниматься, да и если начать об этом говорить, что малая, но жалкая вещь, опаснее наших ожиданий, касалось нас всех, никто не хотел, чтобы оно появлялось в их школьной жизни, доживая последние дни перед тем, как придет долгожданное свободное лето. Однако обычных слов никчемных смертных не могло быть не то что достаточным, но и вообще иметь какого-то другого значения, обернувшись для нас хорошим поводом не думать о плохом, для нас экзамен был объявлен, он был суровым, а мы должны были подчиниться таким правилам экзаменационной игры и быть к нему готовы. Не к игре, а самому к итоговому триместровому экзамену. И я должен знать, готова ли к этому беспредельному ужасу сама жизнеутверждающая во всем счастье Рикки.

— Она… она прошла так быстро. Я даже не могу вспомнить, с чего все началось.

— Время быстро летит, что мы бы не сделали. Любое начало имеет свой совершенный конец, и я не хочу требовать от тебя, чтобы оно могло быть для тебя счастливым. Ты должна сама сделать это.

— Твои усилия действительно помогли мне стать умнее)

— Я хочу в это верить. И хочу надеяться, что все наше совместное время прошло не зря. Сегодня последний день, когда ты можешь сказать себе, что ты готова на все сто процентов. Я хочу это слышать от тебя.

…

— Последний… говоришь…

Рикки встревожило это слово, день, который наступит завтра, станет последним и решающим, чтобы ее настоящая судьба определилась, как она с ней позже захочет поступить. Не для кого будет секретом, что мы все пытаемся убежать от конца, если с чего-то начнем, нам всегда будет и сложно, и страшно это закончить, лишь одна мысль о том, что твоя жизнь не имеет значения, может поменять всю лирику нашего смысла на обычное — нет. Поменять смысл, которого никто из нас всех не знает. Это как обычная гипотеза — оно имеет место быть, чтобы задать в ней суждение, а никто не узнает, правильна ли она или все же простая фанера чуши и ерунды.

Рикки была совсем обычной ученицей, но в один миг такое произошло с ней, точнее сказать, что к ней пришло такое же суждение, где я говорил про состояние, где ей казалось, что конец далек от нее настолько, насколько это вообще можно перечислить возможным, однако она не успела оглянуться, как она уже стояла возле него, где перед ней стояло решение, что нужно сделать. Из двух был лишь один верный для нее путь. Это, как и весь страх, состоящий в нем, в одно прекрасное мгновение может разрушиться, как разбитое стекло, откуда вылетят тысячи осколков, дав ей возможность пройти сквозь стоявшую пару секунд назад стеклянную преграду и открыть в себе полное желание доказать, что ее неудача победима.

— Что бы со мной не произошло, я готова показать, на что я способна!

Что ни делай с ней, если дать ей призвание и того, что может ее возбудить в себе настоящую личность, сквозь всю свою неудачу найти повод стать сильнее ее, дабы она больше не беспокоила ее. Такой философии не было в ее сознании, однако она смогла появиться вследствие ее насильственного пробуждения. Больше не стоит ничего говорить — Рикки хотела показать мне, что я старался изо всех стараний помочь ей, нисколько не напрасно.

…

В заключительный день перед итоговым триместровым экзаменом у меня не было планов продолжать рассказывать какую-либо лекцию, рассказывать и пояснять решения за решениями с точными данными, обыкновенную и зазубренную теорию, с вчерашним облегчением мы смогли сказать друг другу, что мы закончили учить то, что учили не один день. Сегодня я всего лишь хотел увидеть итог всех стараний, поэтому, подготовив очередной тест, который был предназначен не для того, чтобы закрепить в своей голове все то, что смогла запомнить, — все такие догадки, к удивлению, не являлись тем, что я ей дал.

— Это последнее, что я хочу тебе дать, чтобы ты его решила.

Не вставая из своего любимого места, где она не один раз сидела там, где все еще казавшиеся пушистый ковер стал для нее любимой мягкой вещью, чтобы продолжать его обожать, но если говорить не про него, Рикки взяла из моих рук несколько незакрепленных листков, который являлся чем-то похожим на тест, где в нем находилось ровно двадцать вопросов, где три были усложнены письменным ответом с подробным обоснованием, почему она так считает, где еще пять имели в написании письменного краткого ответа, а где все остальные являлись обычными вопросами, где, имея несколько суждений, имелся лишь одно или несколько правильных ответов. Вся эта знакомая информация дала понять Рикке, что это все напоминало то, что это был не простой тест, а был настоящей итоговой работой, которая казалась настоящим экзаменом.

— Это… это то, что будет на экзамене?

— Откуда я тебе найду его, что с полной защитой зашифровано от распространения иным лицам?

— А ты что, пытался списать его чтоль?

— Нет. Просто знаю, как работает защита экзаменационных данных.

— Прям экзаменационных?

— Прям экзаменационных.

— Ничего не поняла, но очень интересно.

— Забудь. Я не могу знать, как будет выглядеть экзамен, что я тебе дал, это все то, чему я тебя за несколько дней учил.

— Поняла, учитель!

— Не называй меня так.

— Не называй тебя так, не называй меня сяк. Ты все равно, хоть и не по своей воле, но все же стал им, если…

— Если ты не дала мне выбора.

— Не говори так! Что я вчера говорила по поводу этого?!

— Ты говорила про мои обязанности к тебе.

— А это, значит, не касается?!

— Хватит ерундой заниматься. — я дал ей щелбан. — Соберись и покажи все свои знания, которые смогла запомнить за эти четыре дня.

— Хорошо. Обязательно.

Рикки также начала не в значительной мере углубляться в экзамен, посмотрев на него, мельком прочитав некоторые начальные вопросы.

— Ты сам вопросы составлял?

— У тебя не выйдет списать. Даже не старайся.

— Дурак, я всего лишь поинтересоваться! Вдруг ты мне просто впихнул из интернета, не читая, что вообще распечатал!

— К чему такие переживания?

— Зная тебя, лентяя…

— Нашла, что вспомнить. — она говорила про вчерашний момент с миской конфет. — Если тебе это утешит, то да, я сам их составлял.

— Вот теперь другое дело! — потратив наше время, Рикки ни капли не пожалела. — Я же не просто так спросила об этом. Просто… он как будто реально выглядит, как настоящий экзамен.

— Ты знаешь, как он выглядит?

— Глядя на все школьные тесты, оно имело какое-то сходство с ними. И вот знаешь что, Кайоши.

— Что?

— В экзамене же ограниченное время? Может, попробуем также?

Все тесты, которые раньше я ей давал, она писала с неограниченным временем, хоть она просила меня его не давать, бывало, что я его не давал, дабы она никуда не торопилась, пока сейчас она захотела почувствовать себя, как на настоящем экзамене.

— Не боишься, что можешь начать спешить?

— Если дашь нормальное время, то не-а! — она кивнула мне налево и направо.

Фантазировать долго не пришлось. Я знал, сколько шел экзамен.

— Возьму, как на экзамене. У тебя есть два часа.

— Два часа, значит. Столько мне с головой хватит! Даже как-то многовато.

Прекратив наш диалог, не имевший особую важность, ей потребовалось несколько минут подготовки, чтобы все приготовить: она зачем-то проверила, пишет ли ее счастливая ручка, которую она назвала самой удачливой для нее, с полным пониманием, собралась с мыслями и ждала от меня старта, откуда начнется обратный отсчет, где я буду внимательно смотреть за временем. Посмотрев на часы, которые висели напротив самой ее сверху, она легко ориентировалась, сколько может пройти времени и сколько будет ей еще оставаться. Имея все, чтобы осуществить этот старт, ей долго не пришлось его ждать.

— Все. Я готова.

— Точно?

— Давай уже начинай!

— Как скажешь.

Достав свой телефон и открыв секундомер, чтобы с точностью знать засекшее время, больше ничего не ожидая, я его запустил.

— Время пошло.

Сделав все, что ей потребовалось, Рикки открыла сосредоточенно свои глаза и начала решать. Такой быстрый старт дал ей тут же задуматься с первым вопросом, который к неслучайному совпадению она хотела представить или же могла сделать это, что примерно догадывалась, что в нем может быть, но не предугадала. Как и на экзамене, все предметы, изученные ею с моей большой помощью, которые будут входить в его итоговой триместровой версии, были распределены вопросы по случайному порядку событий, где невозможно было каким-то способом предугадать, какой вопрос будет иметь ту информацию, которая должна в себе иметь, каким изученным предметом он являлся и точно ли он был им.

Как и во всех написаниях теста, пришла та самая гробовая тишина, никак не отвлекая сконцентрированную Рикки от написания теста, я аккуратно молчал и не издавал ни шороха, чтобы ей не помешать, глядя на нее, вся сосредоточенная со всеми собственными мыслями на нем. В некоторых моментах я видел, как некоторые вопросы давались ей с легкостью, а некоторые с небольшим затруднением, отдавая все отданное ей время в размере двух часов на воспоминание всего того, что она смогла запомнить, что я только мог ей рассказать за эти трудные и кропотливые четыре дня рассказов и объяснений разновидных теорий всего первого триместра нашей школы.

— Будь полностью сосредоточена на нем. Представь, что это и есть тот самый бланк, который будет тебя завтра ожидать, и ты не должна его бояться. Перед тобой экзамен: в нем не будет меня, твое будущее зависит только от самого себя.

Мои слова никак не помешали ей, они имели цель сделать так, чтобы, не сбивая ее с толку, она представила, каково будет ей находиться среди всех остальных учеников, которые также пришли сюда, чтобы сдать этот экзамен, что перед ней не будет ни меня, ни других людей, сумевшие каким-то различным образом как-то ей помочь. Все зависит только от самой ее. Ее будущее зависело только от самого себя. Она должна была это понимать, после моих слов я увидел то волнение, которое она не могла бы получить, находясь в месте, к которому смогла привыкнуть, находясь сейчас здесь, в моей уютной комнате. Придя на экзамен, ее не будут счастливо ждать, Рикки будет находиться совсем в другом месте, никогда не бывая там и не зная, что тут может находиться. Она представила это без особых сил, увидела эту стрессовую ситуацию, когда каждая ее минута являлась дорогим для нее фактором ограниченного времени.

Я сделал то, что должен был сделать, я сделал ее умнее, если бы не я, если бы не мое существование, никто бы не ответил, что бы с ней могло произойти и как бы сложилась ее нелегкая жизнь. Я не хочу это знать, никак не представлять в своей голове то, что никогда уже не может произойти. Настоящее — это и есть настоящее, а то, что не являлось им, — всего лишь мифология лжи и обмана. Я истратил все свои нужные для нее знания, весь учебный триместр был в ее голове якобы понятным явлением, будто понимала все, слушая учителей, которые что-то бормочили как всем, так и ей, когда оказалось, что он играл роль правдоподобной ясности, что все казалось ей ясно, но это была лишь ловушка для нее, в которую она попалась. Я не могу представить, каковы бы были будущие последствия, если она смогла бы осознать, что она попросту ничего не знала. Как хорошо, что это можно было назвать страшным сном, если когда-то такое сможет мне присниться.

— Помни, чему я тебя учил. — я давал необходимые намеки, давая ей вспомнить все выученное и зазубренное, чтобы однажды мои слова могли ей помочь на экзамене, вспоминая меня и вместе со мной, и их тоже. — Все должно быть в твоей голове, все то, ради чего ты готова назвать себя тем, кто все знает, ты должна стараться вспомнить все, что тебе необходимо: все мои слова, все свои доработанные ошибки, которые не дадут тебе не сдать экзамен. У тебя все получится. Ты справишься.

Продолжая это говорить, я не хотел ей сбить с мыслей, а наоборот, сделать так, чтобы она смогла запомнить меня при любых сложнейших для ее жизни обстоятельствах. Эти мотивирующие слова побуждения дали ей накал энергии, лишь одно значение в том, что она никогда в своей школьной жизни не может подвести меня, своего друга, того, кто не оставил ее одного, и хоть это и не являлось экзаменом, все мои усилия я пытался впихнуть в ее голову, что она в переносном значении и не хотела, чтобы я такое делал, однако в прямом смысле пыталась сохранить в свою же память, каждый раз говоря себе, что все мои усилия не могли быть просто так истрачены без получения результата. Эти четыре дня учебы и подготовки прошли не просто так.

…

Время шло, у нее все получилось, и спустя меньше часа, но больше сорок пяти минут, Рикки дописала последние строчки своего подробного ответа, который являлся последним вопросом в том самом тесте, помня все, что я ее смог научить и объяснить, проверив повторно все ответы, правильно ли она подумала или все же смогла где-нибудь ошибиться, она уверенно положила свою ручку и завершила этот тест.

— Готово. — сама не понимая, что она его полностью написала за такое короткое время, множество раз проверив свои ответы, она готова его закончить.

— Порой спешка приводит к печальным последствиям. Ты точно уверена? У тебя остался еще час, может, подумаешь еще чутка?

— Мне этого не нужно. Я еще как уверена. На все свои сто процентов.

…

Не долго говоря ей, что она не должна так спешить, я убедился в ее уверенные слова, и, остановив таймер, наш домашний экзамен был окончен.

— Хорошо.

Положив все поочередно бумаги, Рикки протянула мне листки, в которых она писала меньше часа. Я добродушно взял и сел напротив нее, скрестив ноги, взяв с красными чернилами ручку, я начал четко проверять ее ответы с теми, которые являлись правильными для всех находящихся в этом тесте двадцати вопросов.

— И что скажешь о нем? — не убирая ни одного глаза от проверки ее окончательных ответов, я спросил ее по поводу теста.

— Это… это действительно что-то новенькое, я никогда не чувствовала себя такой, будто… будто все это, что ты мне давал в небольших тестах, объединилось в одно и… я… я все понимала. Знаешь, Кайоши, я никогда не чувствовала себя настолько уверенной, когда я его писала… я даже забыла, что это был экзамен, благодаря твоей помощи я была полностью сосредоточена на нем, я словно, по правде говоря, только что написала экзамен, который мне предстоит завтра повторно сдать.

Хоть и я не отвлекался на нее, не показывал виду, что я слушаю ее, на самом деле, все еще проверяя, я слышал каждое ее счастливое слово, где не было ни капли огорчения или того опечаленного разочарования, что смогла написать не так уверенно или сосредоточенно. Я услышал все вовсе наоборот. И я стал еще больше всего счастливее, отчего я смог улыбнуться, ведь я закончил проверять ответы, оставленные ею на этих листках, и знал истинные ее баллы за этот непростой тест.

— Неделю назад ты была готова попрощаться со мной, сказала, что для тебя было иметь честь со мной познакомиться, если наши пути смогут разойтись. Теперь я хочу тебя спросить. Находясь передо мной… ты готова сказать мне, что ты сможешь сдать этот итоговый триместровый экзамен?

…

— Ты же понимаешь, что я не могу вот так легко сказать, что все наши старания прошли зря. Эти дни были для меня настоящим кошмаром, я всегда боялась, что ничего мне не поможет сдать его, но… теперь все мои страхи были напрасны. Мне бы написать больше половины и спокойно выдохнуть, больше не думая о нем. Если этого мало для тебя, чтобы ответить на твой вопрос… то…

Рикки спустя время могла ответить мне и показать, что она не простая неудачница, готовая бороться до конца, во чтобы то ей ни стало. Моя поддержка помогла ей, и она, со всей искренностью и уверенностью, смогла это мне в ту же секунду сказать.

— Я готова тебе это сказать. Я уверена, что смогу его сдать)

…

Для Рикки не было целью сдать его на все существенные баллы, она могла весь день радоваться, если сможет написать хоть на проходной балл, больше не думая о том, сколько она написала, как и о самом экзамене. Ее больше это не волновало, когда в первый же момент она сможет увидеть себя в списке тех, кто сдал, ее жизнь станет настоящим, чтобы ее будущее имело такую будущую цель. Только, к счастью, это все ее малые возможности перед тем, кем она смогла стать.

— Я считаю, что ты еще как не права. Тебе есть, куда расти, и тебе не стоит останавливаться.

Все дни она только мечтала, чтобы любыми целями и желаниями смогла сдать его, и насколько ее балл может быть в ее представлении, она думала только об одном — написать больше тех страшных тридцати пяти баллов и больше ни о чем не думать. И у нее это вышло, только вышло это не совсем так, как она думала. У нее вышло в два раза больше собственных ожиданий. Больше не дожидаясь секунды, из всех листков я взял всего лишь один, который был началом этого теста, где лишь справа сверху находился ее результат. И он был еще каким лучшим для нее. Она прервала свою неудачу, сделав то, во что она точно не верила.

— Ты молодчина, Рикки. — я повернул ей листок с результатами. — Восемьдесят баллов.

— В… в-восемьдесят…?!

— Твои глаза никак не врут тебе.

— Да ну... Я… я… я всерьез столько написала?!

— Нет. На самом деле ты написала двадцать один.

…

Ее счастье за одно мгновение ушло в пятку.

— Да шучу я) — я вернул собственную улыбку, что давало ей понять, что я не врал.

— Дурак!!! Я уже была готова была сброситься отсюда!

Ужасная, с ее слов, шутка, которая имела второстепенный характер. Она схватила листок из моих рук, чтобы она смогла сама убедиться, что я снова не вру.

— И в правду… ровно восемьдесят…

Злясь на меня, Рикки все же по большой части снова приняла это число как ее самоотверженный результат и начала всем своим достижениям радоваться.

Ровно неделю назад она находилась со мной в собственной классе, сидела на своей же паре и грустила, когда к ней пришли результаты третьего тренировочного теста — это слишком сильно задело ее, и только объявление о скором итоговом триместровом экзамене дало ей понять, что все ее старания в размере многих месяцев учебы не дали ей вовсе ничего… и она готова признать, что она истинная неудачница, кто провалит экзамен и больше не сможет снова каждый день видеть меня, каждый день сидеть возле своего единственного друга, играя с ним в любую мелочь на небольших переменках. Это все хорошее, что она смогла признать, как концом, не может вот так закончиться для нее, она сможет встретить меня, как и я ее в новом триместре в привычном школьной форме, ведь сейчас, написав тест, который намного сложнее, чем то, что она писала в школе, Рикки с ранним облегчением начала верить, что ей уже некуда так волноваться, что больше не увидит меня, набрав в два, и даже в три раза больше баллов в тесте, который можно было назвать тем самым экзаменом, который нас всех ждал.

Она имела право радоваться, когда у нее появился шанс на великое и счастливое будущее в этой школе. Я не мог не радоваться вместе с ней, понимая, что все страхи, пришедшие к ней давным давно, больше не пугали ее.

— Знаешь, ты еще как заслужила отдохнуть. Чем хочешь за это время заняться?

— Я думаю… думаю, что нам нужно еще немного потренироваться. Нам обязательно нужно провести работу над ошибками!

— Забудь уже про это, ты и так с таким показателем сдашь его. — я дал ей щелбан. — Не нужно уже нагружать свой мозг перед экзаменом. Я знаю, что говорю.

Рикки понимала, сколько я сделал ради нее, и что теперь могла назвать себя весьма умнейшей, чтобы еще продолжать учиться в данной школе вместе со мной. Так что она легко доверилась мне.

— Ну хорошо.

Перед нами оказалось большое время — кроме свободного часа, отданный для написания теста, был также свободен и оставшееся, чтобы в этом дне заняться не менее учебным или связывающимся с учебой вещи. Рикки подумала, как бы можно отдохнуть у меня дома, только, однако, эти мысли были как ничто по сравнению с тем, что она хотела сделать.

— Знаешь, сейчас не такое темное время, да и если потемнеет, как будто это не помеха. Как насчет прогуляться?

…

— Прогуляться?

Я понимал, что, оставаясь целый день в запертых местах, как в школе, так и у меня, Рикки не могла сказать мне свою идею, чтобы сейчас выйти на обычную, темную и, возможно, позднюю, но все же простую прогулку. Когда приходил час для такого времени, она не могла не спросить меня, а я не могу ей в этом отказать. По этой причине наша прогулка только добавит нам спокойствия, чтобы без особых проблем и наших мыслей расслабиться, не давая нам подумать о том, какой завтра будет поистине устрашающий день. Только я не понимал и, наверное, никак не мог подумать о том, что она имела в виду под предлогом просто прогуляться. Как бы не прошел наш день, она была обязана сделать это… сделать то, что должен сделать каждый из нас до начала завтрашнего дня, дойдя до определенного божественного места.

…

Я весьма не смог предвидеть, как в реальности солнце на половине лета будет очень долго опускаться вниз, где скоро перестанет светить своими солнечными и всегда яркими лучами. Самый главный испуг во всей этой неделе заключался в одном факте — кроме наших усилий готовиться у меня дома, наш первоначальный утренний этап вел нас в школу, а уроков в ней было ужасно много, стараясь не поддаваться склонной усталости, мы не сдавали и продолжали ждать, когда закончится это учебное время. Я вместе с ней ждал этого, только сдаться, чтобы больше сюда однажды не вернуться, хотел всего лишь один человек. Тот, кто со мной стоял посреди уличной дороги, быстро выйдя из моей квартиры.

Все это говорилось лишь потому, что наша подготовка занимала много времени, которого могло и не быть. Мы поздно приходили ко мне, и слишком поздно Рикки возвращалась к себе, каждую ночь не давая ей оставаться одной посреди темноты и того, кто может в ней обитать, провожая ее без особых усилий до собственного дома. Ей это нравилось, мы могли поговорить не об учебе, пока в то время я мог не волноваться за нее, что с ней могло что-нибудь случиться, когда она всегда была со мной в безопасности. И этот новый для нас момент, когда время было еще каким поздним, закат еле-еле виднелся, чтобы позже уйти от наших всех лиц с прощанием вниз, не был исключением.

— Как же хорошо после трудного дня выйти на открытый воздух.

— Здесь не так много людей, не думал, что в такую темноту ты захочешь прогуляться.

— Нужно же выкинуть из головы все ненужное и просто насладиться последними часами до того, как завтра начнется новый день.

— Может, лучше поговорим не о завтрашнем дне?

— Конечно. Больше ни слова про него.

…

— Я забыла тебе сказать. — Рикки продолжила. — Нам нужно сходить к одному местечку. Тебе понравится.

— И какому? — я удивился.

— Дойдем — увидишь!

У меня не было каких-либо идей, что можно сделать тут, имея за пару секунд созданную идею, она заключалась в том, чтобы просто отдохнуть. И это правда, прогулка перед чем-то завтрашним, особенным и страшнейшим, давало нам на какое-то время не думать о том, какой завтра будет день. К сожалению, что-то упоминая про завтра, я не мог сказать и про его важность для нас, всегда повторяя одно и то же, что завтра не может быть простым, пока сейчас нашей целью было не думать об этом. Это было моим планом, Рикки, наверное, сама этого понимала, что сейчас нет особой возможности подумать о завтрашнем дне, как и о самом экзамене, только она вместо того, чтобы ходить кругами, шла по нужному направлению, ведя меня к нему в том числе. Я не воспринимал, что она шла туда, куда ей было нужно, мы общались, Рикки не могла остановиться, продолжая что-то говорить про сегодняшний тест и сам день подготовки, слегка распуская несколько слов про то, насколько завтра будет сложно. А завтра будет непростая для нас суббота.

Я не мог предположить, что наша прогулка дойдет до небольшой конечной точки, куда всеми силами хотела пойти Рикки. Признаться бы, я до конца думал, что мы идем в местечко, куда она хотела сходить, поделившись ею, только все мои предположения были абсолютно неверными. Я не мог с точностью сказать, что не только мы единственные, мы, ученики школы имени Дайсукэ, директор, который захотел закончить наш первый триместр с помощью итогового триместрового экзамена, где для многих этот триместр станет последним в этом учреждении, были здесь одни, кто завтра ждет особый день учебы. Что касается экзаменов у других школ, не только у нас триместровый экзамен являлся им, они были не тем, что нам придется пережить, но в какой-то степени влияли только на успеваемость ученика — их расписание и появление могло варьироваться только в зависимости от школы и уровня обучения, а как можно понять, мы особо отличались от них, чувствуя нашу особенность, которую не хотели видеть и вместе с этим ее чувствовать.

Моя последняя догадка, куда могла меня направлять Рикки, осталась последней, чтобы позже сказать себе, что я был все же прав. Экзамен был стрессовой вещью, просто надеяться на свои силы никто не собирался, ведь, сколько бы не старайся, этого было недостаточно. И тогда шла на очередь молитвы Богам. Я сам все верно понял и осознал. Мы свернули по ее направлению в храм.

— Ты все это время хотела в такую темноту сходить в храм?

— Если этого не сделать, Боги не смогут принести нам завтра той удачи, в которой мы сильнее всего нуждаемся.

— Не хочу что-нибудь говорить против, но я не нуждался в ней.

— Ты не веришь в Бога?

— Такое я тоже не говорил.

Оказавшись около входа в него, в такое время там уже находились не так много учеников и учениц разных школ, где не было ни одного из нашего учреждения и других взрослых людей, пришедших сюда по своей вольной инициативе. Рикки всего напросто хотела попросить у них, у Богов, ту удачу, которая могла бы укрепить ее и так действующие знания, — я не был этому против, главное все то, что в ней находилось, было дано мной, и этого для меня было достаточно, чтобы без других удач или вещей сказать себе и ей, что она сможет его сдать. Сдать тот самый экзамен. И раз уж я здесь, мне ничего не оставалось делать, как повторять все движения Рикки и начать молиться.

…

Она определенно знала, что и как нужно было делать, она не могла с пустыми руками прийти сюда, ничего не брав, ничего не зная, как все же их вызвать. Есть особый подход к тому, чтобы загадать желание от Богов, и, если все сделать правильно, то оно сбудется, он по большому счету, в этой удачи нуждались все подростки, у кого скоро назначался экзамен. И как понимаете, этими подростками не только мы были, у которого завтрашний день имеет значение поменять нашу жизнь с ног на голову.

Сама традиция или как еще называют — ритуалом, делается без особых проблем: сначала нужно подойти к алтарю храма, бросить туда обычную монетку, дважды поклониться, дважды хлопнуть в ладони, чтобы привлечь внимание Богов, и еще раз поклониться, выражая при этом свое уважение к ним и благодарность, и после того, как сможем все это сделать, можно уже загадывать свою искреннюю просьбу и после всего завершить молитву глубоким поклоном и медленно начать отходить от алтаря спиной вперед, показывая конечное уважение. По такому принципу Рикки подошла к алтарю вместе со мной, чтобы мы оба смогли получить от Богов удачу, где сначала должны принести пожертвования в размере обычного, любого размера и стоимости монетки.

— Ты брала с собой монетку? — спросил я ее на всякий случай, ведь знал, что она могла легко ее забыть.

— Как без этого? А ты?

Посмотрев на мои руки, которые не пытались залезть в карманы, чтобы что-либо достать из них, когда в ее руках она еще как была и была готова бросить и начать ритуал получения от Богов их важной для нее удачи, она поняла, что мне тут нечего делать и нечего кидать.

— Ты серьезно ее не взял с собой?! А как же пожертвование?! Без этого Боги не дадут тебе удачи!

— Я не знал, что наша обычная прогулка дойдет до посещения храма.

— Дурак. Каждый должен перед экзаменом пройти эту традицию. После него все его сдают!

— Правда?

— Ты двойне дурачище, что не знал об этом!

— Значит, не получить мне удачу от них (от Богов).

…

— Не говори такого.

Эта традиция для нас, для обычных учеников, кто просто хочет сдать экзамен, не интересуясь, какой именно, имела еще одно особое значение — если в пожертвование кинуть несколько монет, то удача на хорошую сдачу экзамена возрастала, а если кинуть по правилу три, то она увеличивалась в два раза. Рикки это знала, взяв с собой не больше и не меньше три монеты, не думая брать с запасом, она хотела точно гарантировать, что эта удача в действительности поможет ей сдать предстоящий итоговый триместровый экзамен, однако, если бросить две, то удачи в двойном значении она не сможет получить. Как и то, что Рикки не могла оставить меня без той удачи, без которой, веря очень сильно в эту мифологию, я бы провалил этот экзамен. Не рискуя моим отчислением, она потеряла возможность получить двойную удачу, но при этом не оставила меня без самой ее Божественной степени.

— Считай, что благодаря ей ты сдашь экзамен.

Внутри себя она успела загрустить, но что ни поделаешь, ради меня, с кем не превзойдет ни одна удача высших Богов, кто без этого подготовил ее к тому, что ни одна удача ей не поможет, где последнее решение, чтобы его сдать — это использовать свой ум, который был у нее готов.

— Огромное спасибо за такую щедрость. — я не забыл поблагодарить ее.

Мы больше не отвлекались, зная все, как нужно правильно выполнять этот ритуал удачи, мы кинули монетки в ящик для пожертвования и поклонились ему. Чтобы еще сильнее привлечь внимание Богов, обычных хлопков для Рикки показалось мало, потому, попросив меня заодно, мы ударили также и в колокол, где нам оставалось только сложить руки вместе перед грудью, закрыть глаза и молча произнести нашу просьбу надежд и будущих успехов. И чем искренне мы это сделаем, тем больше мы будем гостеприимны с нами.

Рикки не собиралась просить от них многого, все лишнее не имело возможности являться для нее важным, если одной простого желания было достаточно, чтобы назвать ее той, которая больше всего давала ей переживать, что оно, то единственное желание, может не сбыться в ее жизни, и тогда собственная неудача никогда не сможет покинуть ее и ее тело навеки. За эту неделю у нее не было других просьб, она не долго выбирала, как бы искренне сказать свою просьбу, и попросила у них то, что должна без других мыслей и прочих идей попросить.

— Пусть я сдам этот экзамен.

Стояв перед ней, никто бы не смог этого услышать, не пошевелив ртом, она просила лишь об одном, и больше не просила от Богов ничего. Мне тоже нужно было также сделать, попросить о том же, попросить, чтобы я смог сдать этот экзамен — это не я так думал, а она, великодушная Рикки, которая хотела больше всего верить, что мы оба пройдем проверку на прочность и не сможем так легко попрощаться друг с другом. Верила, что я верил в то, во что она не могла прекращать верить.

…

И знаете, вся эта традиция учеников: приходить сюда, давать пожертвования, молиться Богам, чтобы они принесли им удачи, чтобы они сумели сдать экзамен, не была глупостью. Боги действительно слышали их… понимали, каково это им быть — быть смертным, который верит в Божественное чудо. Передо мной находилась Рикки, и все ее молчаливые слова искренней просьбы были сделаны ею, надеясь из последних сил надежд, что они услышат ее, которые смогут принести ей нужную удачу и благословить ее, веря в это до конца. Эти Боги услышали ее. Лучше сказать. Бог услышал ее. Все потому, что она находилась прямо перед ним.

Я слышал… слышал ее просьбу, слышал каждое ее слово, слышал ее искренние слова, будто сказанные с простым значением, но ей не потребовалось добавлять той своей искренности, чтобы она так беззаботно звучала. Из множества по всей стране приходящих передо мной просьб была услышана только та, которую я хотел бы больше всего услышать, когда она меня, Бога, просила дать силы на то, чтобы она сдала этот экзамен, никогда не раскрывая ей того, что ее желание само к ней пришло. Бог не мог пройти мимо нее. Я, отныне как Божье создание, ее и благословил.

Четыре дня назад я сделал это и совершил ее пожелание, которое исходило из нее. Моя помощь подготовить ее к экзамену — это и было моим благословением, это и есть та удача, которую она так стремительно хотела получить, не понимая, что она уже его получила. И мне не нужно было просить от самого себя, как человек к Богу, мне не нужно было от других Богов никакой просьбы, чтобы пожелать себе удачи. Это ни к чему. И раз у меня была просьба, что бы я не делал с ней, лучшее, что я мог только сделать, вернуть Рикки двойную удачу.

— Пусть она сдаст этот экзамен. — я сделаю все, чтобы ее просьбы переданы истинной Божьей судьбе, кто сможет благословить ее при всей моей доступной Божьей силе, не включая еще меня.

Никто не знает, как сложится ее судьба, которая никогда не прекратит ее ненавидеть, никто не знает, как сложится ее совсем не слаженная жизнь в той, где ее стараний превышало количество ничтожно малого результата. Рикки было суждено стать тем, кем не могла быть вовсе, к сожалению, это не ее вина, не вина других, кто сделал ее такой. Такова ее истинная судьба, что вместе со всем этим создала меня. Тот, кто исправит это неисправимое исправление. Бог покажет ей светлый путь в счастливую жизнь, которая станет для нее действительно счастливой из-за всех обстоятельств, по которым я еще живу. Не могу легко сказать себе, что так должно быть, ее жизнь не может так продолжать идти, ее счастье придет, и я приложу все усилия, чтобы сквозь собственную неудачу, сквозь ее слезы и расставания, сделать ее такой, какой она поистине заслуживает быть. Гордой и счастливой. Да поможет ей истинный Бог. Потому я и здесь, чтобы ей помочь.

…

Мы быстро закончили, не говоря друг другу наши пожелания, мы, продолжая действовать по традиции, вышли из храма, как было велено правильно сделать в ритуале, где дальше нам осталось только дойти обратно, вернуться ко мне, позже собраться и снова выйти, теперь туда, где сможем уже на сегодня попрощаться. У нас больше не было других целей, чтобы завтра мы смогли стать совсем другими людьми. Готовы на все, что с нами может произойти.

— Пусть завтрашний день закончится быстрее всех. — мы продолжали идти, как неожиданно, остановив тишину, смотря на звезды, Рикки верила в то, что однажды может ее спасти.

— Это было твоим желанием?

— Дурак. Рассказать вслух свою просьбу — она не будет услышана Богами. Это только мое второе пожелание, которое я хочу от себя получить. Пусть моя судьба определиться быстро, как это возможно, и мы сможем закончить с этим раз и навсегда.

Продолжая смотреть на звезды, которых становилось на небе все больше и больше, которые не могли прекратиться все ярче светиться, Рикки всего лишь хотела, чтобы ее оставшиеся переживания ушли и больше не возвращались к ней, но она понимала, что это невозможно. Она сделала все, что могла: поучилась, помолилась, однако ее нынешний страх не уходил.

— Все-таки ты переживаешь?

— Как бы я ни старалась, переживание всегда будет во мне. Только я начала переживать не за себя, как можно подумать. Я… я переживаю за тебя, Кайоши. Хоть ты и подготовил меня, однако… что… что ты будешь сам делать? Вдруг… все наши страхи перевернуться… и… вылечу не я… а… а ты…?

…

Эта неделя прошла не закончившиеся, все свободное время я занял подготовкой Рикки. Теперь, когда это закончилось, как и закончилось наше свободное время, где многое, что может являться неподготовленным, уже никак не изменить, никто не сможет ответить, как я сам смогу сдать его.

— За меня можешь не переживать. Худо бедно, но я сдам его вместе с тобой.

Рикки улыбнулась. Она верила в это и не хотела даже на одну секунду подумать о том, что эта вера была напрасной. Она не была бесполезной, благодаря ей наша дружба могла стать еще крепче и надежнее, что отныне ни я никогда не смогу ее однажды бросить или оставить в беде, так и она сделает все, чтобы всегда оставалась для меня человеком, с которым интересно проводить свое драгоценное время.

— Ты однажды хотел верить в то, что я сдам этот экзамен. Так что я тоже хочу в это верить, что все наше будущее не за горами) И надеюсь, что завтрашний день настанет также, как и всегда…

…

— Уверенно… и счастливо)

И вот, идя не одна в такое темное время, уличные фонари словно светили только ее, ибо она, как обычная подруга, соседка по парте, которой в один прекрасный миг потребовалась моя необходимая помощь, стала совсем для меня другой. Прошло больше трех месяцев, и я уже сумел привыкнуть назвать ее подругой, когда, воистину, она имела большего, чтобы ее назвать так. Девушку, которую я большего в моем повиданном в разных мирах мог бы полюбить, у меня не было ничего в жизни, что дало мне понять, что мой неизвестный смысл жизни продолжал существовать лишь только ради одного человека. Ради обычной девушки, ничем не выделяющаяся от других, кроме ее неудачи и неуклюжести. Любовь не имеет границ, не имеет значения особенности и равнодушия, моя любовь признана ею так называться, так как все начиналось с того, что я был таким же обычным ребенком, который хотел просто жить.

День за днем, дни за днями, мы снова не могли попрощаться друг с другом. Без иных слов наша прогулка осталась спокойной, она не дала нам почувствовать новое волнение, что что-нибудь у нас может не получиться, я проводил до ее дома, вспоминая все хорошее, что могли только вспомнить, только не вспоминая о плохом, где завтра, как и в прошлые дни, так и позапрошлых днях, сможем увидеться, с улыбкой на лице встретить меня, сказать доброе утро и быть готовы к тому, чтобы закончить наши страдания за одно мгновение нашей жизни.

Недавно мы были обычными лучшими друзьями, пройдя через многое, мы не пытались остановиться, однако тогда между нами ничего не происходило. Играя тогда с ней в виртуальные шахматы, мы уделяли каждому свое драгоценное свободное время, я тогда также, как и сейчас, учил ее играть, рассказывая ей все, что позже она поняла, что это не ее, и я без особого нрава переубедить принял ее решение таким, каким она должна была выбирать. Только я не хочу говорить, почему она больше не хотела играть вообще в шахматы, тогда мы много времени сидели и общались по сети, смеясь и радуясь разным мелочам — именно в то время, когда это был совсем обычный вечер, я не мог видеть ее вживую, слыша ее прекрасный голосочек, который издавался из моих наушников. Тогда я хотел всего лишь одного — чтобы наше время, которое мы уделяли друг другу по вечерам, было уединенным, чтобы когда-нибудь произошло такое, чтобы мы смогли продолжать проводить это время, только не общаясь по микрофону, а в реальности, находясь друг перед другом в одном месте, где каждый был улыбался друг другу, ни капельки не желая ни о чем.

Это была моя мечта — каждый раз находиться вместе с ней. И она сбылась. Я все же сделал это. Судьба сложила все возможное, что могло бы с нами случиться, и сделала так, чтобы мы приблизились друг к другу, ведь, пару дней назад, находясь на крыше, я тогда пообещал ей, во что бы то мне это ни стало, сделать так, чтобы она сдала будущий экзамен. И все это время она находилась у меня в гостях, в моей квартирке, каждый день мы готовились, каждый день я давал ее смирительным мыслям исчезнуть, находясь с ней большое время, которое я особенно ценил и дорожил, где время шло напролет, но я не хочу на это жаловаться. Я хочу только радоваться.

И вот так, повторяя одну и ту же шарманку: спустя время, сквозь боль и усталость, сквозь желания все бросить, завтра настанет тот самый день. Настанет день начала экзамена. День, который начнется и также быстро закончится, где закончатся не только наше время, давшее нам с особой трудностью, но и закончатся наши переживания, а вместе с ними и наши далекие страхи. Все или ничего — как бы я не хотел такое произносить, все зависело только от нее, от самой Рикки, и от ее стремления к пути к счастью и всего для себя наилучшего.

…

…

Многое с нами произошло, даже грустно осознавать, что все веселые дни, когда мы проводили вместе, находясь все это время в моей квартире, ни на одну минуту не занимаясь чем-то другим, как учились, играли и общались. Все это было великим счастьем, когда Рикки всегда находилась со мной. Грустно осознавать, что все веселье однажды может закончиться, все труды, все наше напряжение пришло к одному последнему исходу. Наше утро началось не с приятных ощущений, что ты проснулся, что начался новый очередной учебный день, завершающий в этой неделе, где позже у тебя еще есть и выходной, в который не нужно больших фантазий, чтобы решить, как в нем расслабиться. Увы, такое не могло быть с нами, начался новый очередной день, где мы проснулись с мыслью, что этот день настал. Настал день итогового триместра. Вся школа встала в ожидании того, когда он все же начнется.

Он начинался позже, чем начинались уроки, но мы все проснулись совсем раньше, чем всегда просыпались, подготовили себя, полностью проснулись, понимая, кто ты и где находишься, что скоро ты должен сделать и куда направиться. Мы проснулись совсем необычно, в нас, в наших телах, находилась другая частичка, которая действовала на сегодняшний день.

Перед тем, чтобы назвать начало экзамена, стоит рассказать, как он будет проводиться. Экзамен был разделен между половиной школы и другой ее половиной, у школы не было не такой возможности, чтобы сделать так, чтобы вся школа в один ровный час начала писать его. Потому экзамен писали поочередно, более современными словами можно сказать поэтапно: сначала писала одна часть, затем через некоторое время, когда они закончат, и другая. Эти списки делали на два равных лагеря, они брали одну часть класса, потом в другом и так во всех трех классах, которые есть в школе, и отправляли в первую волну сдачи экзамена, пока остальные части классов предстояло ожидать.

Списать его, итоговый триместровый экзамен, никому не получится, как бы они не учили вопросы, они не смогут поделиться, что в нем, в экзамене, находится — такую махинацию школа легко перехватила у смелых учеников. Сам экзамен менялся, у каждого будет множество вариантов, начиная с первого, заканчивая с неопределенным количеством числом. Их было множество, и все такие старания были для того, чтобы никто, ни один ученик, не мог списать или любыми способами жульничать в нем. У каждого лично был неизвестный вариант, свой личный, различавшиеся со всеми, которые также различались без иного сходства. Поэтому оставалась последняя надежда — верить в свои силы. И каждый был готов к этому.

Экзамен начинался в десять часов утра, в школу никто не впускал, и каждый ученик находился около школьных ворот, ожидая, когда их вызовут. Каждого ученика проинформировали, в каком он находился в волне: их всего было две, как я и говорил, услышав первое объявление о сборе первой волны, — это означало, что для них экзамен скоро начнется, пока другим, кто находился во второй волне, придется еще подождать. Внутри школы их встретит зал регистрации — место, где ты, сказав им свое имя и фамилию, подтвердишь свое участие в этом экзамене, где дается пятнадцать минут на то, чтобы ты уже сидел в том месте, в который тебе сказали сесть, придя также в нужный этаж и класс.

Я знал, когда я пишу, Рикки тоже знала, и каждый знал, кто и когда писал. К сожалению, нам обоим не повезло, хоть это ничего не означало, но она, находясь в первой волне сдачи экзамена, раньше меня будет его сдавать, когда мне придется ожидать своего нужного часа. Мы попали в разные категории разделения классов, только на нас это никак не повлияло. Мы с самого утра были уверены в себе.

Говоря про нее, наша встреча с ней не произошла в другом месте, как мог бы я сделать, оказавшись около ее дома, ожидая ее, чтобы вместе пойти туда. Я хотел бы так, но не успев договориться, как она уже находилась в месте, где будут проводить экзамен. И я пошел туда, где находилась вся школа, и, дойдя до пункта назначения, не входя внутрь школьной территории, меня ждала Рикки.

— А вот и ты. — не забыв свою утреннюю улыбку, она поприветствовала меня.

— Вижу, твое утро еще как доброе.

— Ага.

Посмотрев на вход, перед ним в саму школу стояло неописуемое количество учеников и учениц. Они были не одни, родителям тоже разрешили войти, которые были рядом с теми, кому сегодня предстоит не легкий день.

— Тесновато тут, как погляжу.

— А ты что ожидал? Тут вся школа. — она посмотрела на всех. — Как-то прорвемся.

До экзамена оставалось менее получаса, Рикки должна была готова идти, поэтому мы приближались до места, откуда был виден вход в само школьное здание. Повсюду были слышны разговоры всех, кто здесь находился.

— Ну что? Какое у тебя настроение перед написанием экзамена? — я начал у нее интересоваться.

— Еще какой боевой!

— Не повезло тебе, что ты оказалась в первой волне.

— Скорее всего, лучше сказать наоборот, что повезло. Не хочу этим затягивать. Быстрее напишу, быстрее и уйду.

— Говоришь так, будто не хочешь его сдать.

— Дурак. Конечно же хочу!

— У тебя есть на него два часа. Не забывай.

— Да знаю я. Как это забыть вообще?

— Вот поэтому ты не должна торопиться.

— Ты думаешь, что я буду спешить?

— А что было вчера?

— Тогда я написала тест на восемьдесят баллов.

— Хороший аргумент против меня.

…

— А ты сам как? — начала она у меня интересоваться.

— Пришел нужный день, и я пришел сюда.

— Только не говори, как ни в чем не бывало.

— Сложно так назвать. Экзамен же ведь.

— Угу. Итоговый первого триместра. Эх… — Рикки выдохнула. — Тяжко будет.

— Если ты все помнишь, то и тяжести никакой не будет.

— Все может быть.

— Нет не может. Ты точно все знаешь. Потому и сдашь.

— Ты никак не сможешь угомониться насчет этого, Кайоши)

…

До экзамена оставалось пятнадцать минут, и вся ее озабоченность, к несчастью, увеличивалась. Пару минут назад она как будто была на все свои сто процентов уверена и не выглядело бодро, казалось, что ее настрой был действительно боевым, однако фактор волнения никуда от нее не уходил. Чем ближе то, чего ты боишься провалить, тем сильнее страх воплощался в реальность, и тут ничто не поможет его убрать, никакая даже собственная уверенность, что она его точно не провалит.

Я видел это, закончив что-либо друг другу говорить, она не могла убрать из себя долю страха, которая не уходила от нее ни на одну минуту. Это было тем, что она еще продолжала бояться — не всегда все старания могут быть полезны, временами каждый может совершить ошибку, которую он не мог никогда допустить. Рикки не хотела верить, что я старался, а она все равно провалилась, но она не могла оставить то, что ее неудача не могла ее оставить одного, когда ей это было очень сильно необходимо.

Слегка опустив взгляд, она еще сильнее начала волноваться, когда ее мысли шли кругами и вскоре превратились в огромную неразбериху.

…

Связи с этим я положил свою руку на ее гладкую и мягкую голову, которая была пушистее всего, что мог когда-нибудь трогать.

— Ты всегда была уверена в себе. Что ни происходило с тобой, ты никогда не сдавалась и хотела только побеждать. Ты должна понимать, что все то, что ты имеешь, не может быть сломано неудачным совпадением. Я сделал все возможное, чтобы ты стала лучше, и ты сделала это за меня. Я знаю, каково быть тем, кто находится в шаге от конца — ужасного, с грустным завершением. Тебе не поможет чудо. Тебе поможет собственный ум и совсем другая для тебя внутренняя судьба.

Не убирая свою руку от ее головы, в любую минуту ужаса я не дам ей подумать, что она может снова провалиться. Все дни подготовки она не жалела себя, я сделал все возможное, чтобы дать ей то, что ей нужно, а она это с большим трудом и усилиями получила. Я сделал то, что давало плоды новых и усовершенствованных знаний, которые обязательно ей помогут, как бы она верила, что это может очень, прямо очень сильно помочь. И мои слова помогли в эту минуту задуматься, ради кого она готова его сдать. Рикки сказал мне ни слова, чтобы ответить на мои слова, молчаливо приняв мою поддержку как от лучшего, единственного и неповторимого друга, сделавший для нее и ради нее столько, сколько ей будет сложно подсчитать, и слегка, в полном расслаблении, улыбнулась.

…

До экзамена отстали считанные минуты. Через пару минут настанет ровно десять часов, и их путь, путь первой волны, начнется. Рикки молча ждала, когда многие тоже затихли, когда они встали перед входом, попрощались со всеми родными и друзьями и ждала, когда их же вызовут.

— Что ж, скоро твой выход, Рикки. Остается только верить, что все время ушло не зря.

Она не тратила это время без пользы, глубоко сосредоточив свой мозг на том, что ему будет больше всего необходимо для экзамена, но только сейчас, когда она могла это сделать, она повернулась ко мне и крепко обняла меня.

— Что бы там не произойдет, я никогда не забуду твою помощь. Спасибо тебе, даже если они могли быть напрасны.

Это объятие было с чистого сердца, благодарностью за мою проделанную работу. Она не может меня отблагодарить чем-то дорогостоящим, она все же сделает, что будет истинной наградой для моих упорных работ. И я, не дожидаясь ни секунды, обнял ее в ответ. Прекрасную, мягкую и ласкательную.

— Если я буду верить в тебя, это поможет тебе?

— Еще сильнее, что мне могло бы дать.

Рикки посмотрела на меня, не могла забыть в ту же секунду, когда взглянула на меня, улыбнуться, будто вот капли слез начнут капать из ее прекрасных глаз, но она этого не сделала и собрала всю свою волю в кулак, которую она имела, и была направлена на то, чтобы не подвести меня. Она точно сдаст его, как бы она не думала или считала, ее результат будет выше всего, как мы долго и упорно готовились с ней. Как она долго и упорно готовилась.

…

Последние минуты кончились. Ровно десять часов утра, и в ровно ту же секунду было услышано приготовленное объявление.

— Внимание. Просим учеников, состоящих в первой волне, пойти в зал регистрации.

— Настал твой час. Тебе уже пора.

Она перестала меня обнимать и была уже готова идти, посмотрев на меня в последний раз перед тем, как будет полностью сосредоточена только на экзамене, чтобы его сдать.

— Удачи тебе, Рикки.

И все же это ей помогло. Ей было уже пора. Только сделав пару шагов вперед, она остановилась, и, сделав пару шагов назад, она вернулась ко мне.

— Как я могла забыть!

Отдав мне свой небольшой рюкзачок, которая она принесла, Рикки быстро его берет, открывает и достает из него коробку с сладостями. По школьным традициям, съев ее, она получить новую удачу, где в ней подготовлена новая для нее уверенность. Она называлась Ёт — традиционная сладость, едят перед важными тестами.

— Что это?

— Сладость. Говорят, приносит удачу при сдаче экзамена.

— Ну, если поможет, то можешь и съесть.

— Будто ты мне не разрешаешь?

— И не запрещаю.

Она берет одну штуку, быстро ее поглощает, каким-то боком не подавшись, и отдает обратно мне свой же рюкзак. Теперь Рикки точно была готова.

— Ну, я пошла!

— Постой. — я снова ее остановил.

— Ну что опять?

— Забыл произнести одно. Без этого тебе точно не сдать экзамен.

Как бы я не хотел ее останавливать, я должен был это сказать. И всю искренность я передал этим словам и моей истинной улыбки.

— Ни пуха ни пера.

Она в ответ улыбнулась. Улыбнулась с взаимностью и прокричала:

— К черту!

Я больше нее не медлил, и Рикки наконец пошла. Вся радостная, она перестала волноваться и с тем, что имела, пошла. Пошла в светлый путь счастья и напряжения. Махая ей, она вошла внутрь школы, где встретить тот зал регистрации, зарегистрируется, узнает свой кабинет и номер, а дальше начнется для нее, как и для всех, долгожданный экзамен, которого она несколько долгих, сложных, трудных дней. Пусть Бог не зря ее благословил, благословил несчастную девушку. Благословил, как только мог.

…

Экзамен проходил во всей школе, зарегистрировавшись себя, она являлась активным учеником, который сейчас сдает этот экзамен, и ее направили в совсем неизвестный класс, находившийся во втором этаже, там же, где также был и наш. Войдя туда, она оказалась со многими учениками, где по большей части все находились на своих местах и были готовы начать писать. Она села на свое место, которое ей указали, посмотрела на всех, где несколько были сильнее всего взволнованы тем, что сейчас будет. Рикки больше не поддавалась своим слабостям, когда подошел учитель, который будет смотреть за всем этим, каждый занял свое место, где на нем находился сам экзамен. Перед тем, чтобы его начинать, им проговорили про все их возможности, что в находилось в экзамене и сколько времени нам дается, чтобы его написать, — она все это знала, и никакое слово не напугало ее вновь. Никто больше ничего не ждал, на часах показали ровную минуту, и учитель произнес.

— Можете приступать.

Мгновенно, без всякой задержки, все перелистнули белый лист, скрывавший начало экзамена, и все начали его решать. Рикки без огласки также поступила, убрав его, она увидела сами вопросы, к которым она была готова, была подготовлена к тому, что могло в них входить, быть или находиться. Ее два часа будут точно не легкими, ей придется долгое время ломать свою голову над тем, на что она должна ответить. И она была готова к этому, чтобы показать всю себя, помня все, что я только мог сказать ей, научить и подготовить. Она сделает это. И сейчас мы это узнаем.

…

Мы все хотели, чтобы все шло гладко, как по маслу, однако можем глубоко ошибаться. Не все может быть легким, и она это понимала, что должна показать всю себя, только… прочитав первый вопрос, затем второй и третий…. Рикки… она пришла в шок. Открыв широко глаза, она не могла поверить в то, что она сумела увидеть. Это не было провалом, она не увидела собственный страх, что все старания пошли на зря, однако все задачи… все примеры… все объяснения, которые я ей давал… все сложности, с которыми она оказалась тогда… были не напрасны. Как бы она не могла это мгновенно осознать… не из-за этого к ней пришло такое ошеломление. Все то, что находилось в том тесте, не в этом, а в том, отданный мной ей вчера, который якобы был составлен из моих придуманных вопросов, был тем же, что и тут. Был один и тот же смысл. Я будто все знал, из всех пятидесяти вариантов, да что еще говорить, никто не знал, сколько их вообще, она не могла поверить в такое чудо, сама судьба в первых же минутах определила ей, каково ее истинное будущее.

Она не могла остановиться, не могла перестать думать, что ей всего лишь привиделось, но ничто ей не скажет обратного, когда каждый вопрос, каждое здесь суждение и смысл подходили к тому, что она уже знала, как на них отвечать. Такое невозможно назвать совпадением, она не тратила и минуты на то, чтобы подумать, как это вообще случилось, и начала писать. Ее волнение, страх, который преследовал ее целый день, не только его, но и вовсе целую неделю, был уже обречен. Рикки уже понимала, каков будет настоящий итог. Даже так, что она все имела, она не могла представить, что вот так все легко может быть, она не забывала все, что только я мог ей сказать, все мои слова были в ее голове.

«— Будь полностью сосредоточена на нем. Представь, что это и есть тот самый бланк, который будет тебя завтра ожидать, и ты не должна его бояться. Перед тобой экзамен: в нем не будет меня, твое будущее зависит только от самого себя.»

— Все должно быть в твоей голове, все то, ради чего ты готова назвать себя тем, кто все знает, ты должна стараться вспомнить все, что тебе необходимо: все мои слова, все свои доработанные ошибки, которые не дадут тебе не сдать экзамен. У тебя все получится. Ты справишься.»

Спустя всего лишь день Рикки смогла понять их настоящий смысл. Она поняла, о чем я говорил. Только она не могла осознать, как мне это удалось это сделать — а вдруг ей просто все это время кажется, и я тут не никак причем? Рикки не сразу это сможет узнать, когда сможет написать этот экзамен, и больше не думать об этом. О том, что она сможет без усилий его сдать.

…

Не я один ждал, когда общее время закончится и все могут выйти, каждую минуту я ждал ее, чувствовал, что сейчас, прямо сейчас, она сможет вернуться и сказать мне, что она его написала, что все старания прошли зря. Многие со мной переживали, ожидали, вот когда уже он, тот или иной, придет, скажет, что смог написать без проблем, что не нужно будет волноваться и с улыбками начать выходить из школы, больше ни о чем не думая.

Прошло больше часа, как я стоял на одном и том же месте, не сдвинувшись с места, как многие уже начали возвращаться обратно либо к друзьям, либо к родным. Они плакали, плакали, говоря, что они его написали. Теперь они ничего не могут уже изменить, и им оставалось только ждать. Ждать, когда нам покажут общие результаты. И мне оставалось лишь гадать, как они повлияют на них и на их будущее.

Из всех них я ждал лишь одну, кто так больше всех боялась за себя и за свою судьбу, кто больше всех хотела написать на любой балл, который являлся проходным. Ей было все равно, насколько она напишет, что о ней скажут, главное, что она осталась, осталась со мной и с тем, что ей еще предстоит пройти.

…

Я не долго ждал ее. Сквозь всех проходящих из этого здания я все же дождался ее. Поначалу я уже испугался, когда Рикки подходила ко мне с грустным лицом, я не мог поверить в то, что она смогла его так легко, спустя все наши труды, провалить.

— Я готов повеситься, если ты скажешь, что мои силы ушли без толку.

Подойдя ко мне, скрывая ее настоящие эмоции, она создала интриги для меня, чтобы позже посмотреть на меня, где та улыбка будто и не уходила из ее лица, чтобы скромно, не делясь пока что подробностями всего, что с ней там произошло, что там было, она, вся уставшая, сказала мне.

— Я… я написала)

Ее слов мне уже было достойно услышать, как с великим облегчением, сделав недавно большой вдох, его выдохнуть.

— Ну и слава Богу. Наверное, не зря сходили в храм.

— Дурак ты. Твои старания больше помогли, а не все это)

— Точно? Лучше не обижай Богов, вдруг они тебе помогли.

Не успев мне ответить, вся усталая Рикки снова обняла меня.

— Я больше не хочу ни о чем думать кроме того, что я написала, и ты тоже его напишешь)

— Даже не хочешь рассказать мне подробности, что там было?

— Да что там рассказывать, ты сам все увидишь. Главное не волноваться.

— Хоть ты сама там не волновалась?

— Когда писала… ни капельки. И тебе не советую.

— Кто бы говорила.

Рикки истратила все свои мозговые силы, что привело к тому, что она устала думать о нем или что-то еще делать. Она хотела пойти домой, крепко и надолго заснуть, однако не могла. Не могла оставить своего одного, кому еще предстоит его написать.

…

Первый экзамен был окончен, он прошел без особых затруднений и проблем. Все ученики первой волны уже вышли, где через пару минут начнется вторая волна, где в ней оказался я, как и оставшиеся ученики, кто еще не написал экзамен.

— Теперь моя очередь его сдать.

Рикки перестала волноваться за себя, признав, что сделала, то и было сделано, ей всего лишь осталось пожелать мне удачи и все это время, когда я буду там, верить в меня, придавая сквозь все свою уверенность, однако не могла вспомнить то, что она успела переволноваться. Она снова не смогла остановить себя, не смогла перестать переживать за меня, что, потратив все силы на нее, кто легко написала экзамен, я мог быть не готов к нему, что бы я не говорил тогда ей вчера.

— Ты приложил все свои силы на меня. Ты… ты т-точно сможешь сдать его…?

— Я же тогда говорил тебе.

— Ну… ну а мало ли…! Не хочу, чтобы ты все сделал ради меня, а сам провалился, чтобы ты был героем, кто готов рискнуть собой ради меня… ради того, чтобы я сдала экзамен.

— Если когда-нибудь такое может случиться, и я смогу стать им, то такова мое предназначение. Если не сдам, ну… тогда значит — это моя судьба. — я нарочно играл с ее чувствами.

— Не говори так!!!

Я хихикнул ей.

— Шучу-шучу. Можешь не волноваться. Я тогда говорил, и сейчас скажу. Я сдам его.

— Что-то уже плохо вериться. — она угрюмо ответила мне и поняла, что я прикалываюсь над ней.

— Значит, не сдам?

— Я-я н-не это хотела сказать…! К… к-конечно ты его сдашь!

Я посмеялся, не заметив, как начался мой черед. В ту же секунду, когда я был во всем ее переживающем внимании, повторилось объявление, только теперь для нас, для второй волны.

— Внимание. Просим учеников, состоящих во второй волне, пойти в зал регистрации.

— Ладно. Мне пора. — посмотрев на нее, я сделал первый шаг, как она меня тут же остановила.

— Стой. — как и в первый раз, Рикки вновь меня остановила.

Рикки открыла свой отданный ей рюкзак, где она из пачки преподнесла мне ту сладость, которую она съела перед самим экзаменом.

— Съешь одну на удачу.

— Я и без нее справлюсь. Это ни к чему.

— Съешь говорю!

Я не мог просто так уйти, не съев ее, ибо Рикки не даст мне этого сделать. Я все же ее беру и откусываю.

— Теперь можешь идти!

— Как скажешь, моя повелительница.

Рикки тут же засмущалась и хотела крикнуть, назвав меня дураком, однако я уже шел, держа с собой ту недоеденную сладость, где я ее подкинул, и она полностью оказалась у меня во рту, быстро ее разжевав, и она с улыбкой простила меня за это и начала надеяться, что и я тоже сдам его, тот самый экзамен, и мы вместе сможем продолжать учиться. В счастье и в дружбе. Это было ее последним единственным желанием, которое она хотела бы, чтобы исполнилась.

…

Что бы я не делал, она продолжала переживать за меня, как и я, когда ее ждал, дальше произошло все то, что и с ней: я подошел к залу регистрации, зарегистрировался, что стал учеником, кто пришел на сам экзамен, пришел в нужный класс и без дальнейших подробностей и ожиданий начал писать тест. Из всех со мной сидящих никто не был мне знаком, не надеясь на это, мне оставалось только крутить ручку и смотреть на сам экзамен, глядя на сами вопросы, на варианты их ответов и на многие мелочи экзамена. Не пройдя и десяти минут, мне уже стало скучно, где я не мог в ту же минуту отдать бланк, сказав, что я все уже сделал — не представляю, с каким глубоким потрясением на меня смогут посмотреть. Потому мне и пришлось, подпирая рукой подбородок, смотреть на всех отбросов, кто находился со мной в одном кабинете, «изо всех сил думая над всеми вопросами», и понимал, что сейчас каждую минуту моего здесь нахождения Рикки не могла перестать хоть на время подумать о чем-то другом, но только не меня и то, чтобы все у меня получилось. К моему огорчению, я не могу вот так легко сказать ей, что сумел его за пару минут написать и просто сидеть и считать голубей.

Минута за минутой шла для меня, и это с Божьей помощью закончилось, пока так просидел минимум час, чтобы позже я вернулся к ней, понимая, что сейчас будет. Увидев меня, ее вопросы не заставили никого из нас двоих ждать.

— Ну, говори, как написал? Сложно там было? Устал? Скажи что-нибудь уже! — слушая ее каждый вопрос, где на нем я только и делал, что молчал, мне придется ей что-то и сказать.

— Давай-ка уже пойдем.

— Неужели… ты… ты его провалил…?

— Мне просто надоело там сидеть и ничего не делать. У тебя сейчас нет планов?

— Значит, ты его не провалил…?

— Да сдал я. — я дал ей щелбан.

— Эй! К чему он?! Я же волнуюсь за тебя!

— Слишком сильно переволновалась. Я оттуда даже чувствовал.

— Что правда?

— Конечно нет. Теперь твое время мне ответить.

Вопрос был задан по поводу ее планов.

— Наверное… пойти домой и больше ни о чем не думать.

— Хорошие у тебя планы.

— А у тебя какие?

— Пока их нет. Может, приду домой, и они тоже придут.

Мы больше не говорили о нем, уставшие, мы вышли из школьной территории, где вскоре попрощаемся и разойдемся по домам.

…

Спустя пару секунд Рикки очнулась и так не смогла понять мои слова.

— В смысле ничего там не делал?!

Вот так, потратив все, что у нас было, на то, чтобы сделать этот день счастливым, мы сделали это. Экзамен был для нас окончен, впереди еще неделя, и это, к сожалению, было только началом, чтобы уже начинать переживать не только за себя, но и за других. А других то и не было.

…

…

Мы все думали только об экзамене, когда начнется этот день и также сможет завершиться. К сожалению, это было первым для нас испытанием, которое повлияет на нас всех. Он закончился, мы написали этот экзамен, однако вместе с этим осталась еще одна неделя, где первый триместр закончится, а за ним придут и его результаты, где от них зависит многое не только для меня, не только для нас с Рикки, но и для всех тех, кто также его писал и с чувством смирения ждал их.

Сложно было продолжать учиться, последняя неделя казалась для нас совсем другим явлением, будто что-то изменило нас, может, тот самый экзамен, может, нам просто так кажется, что голова начинает трещать? Я не зря тогда сказал, что он, итоговый триместровый экзамен, является тем, чего мы больше всего боимся, по настоящей правде, он был верхушкой огромного айсберга, чтобы на самом деле бояться, ведь все потому, что было еще то, что точно было страшнее и волнительнее всего, что с нами могло бы случиться. И это, без сомнения, сам результат. Конечный, где и покажет нам, чего мы добились за весь первый триместр, и покажет, с каким настроением мы проведем наши скоро ожидаемые летние каникулы.

Когда начались учебные дни, никто уже не думал, чтобы изо всех своих сил учиться, получать новые знания, слушать учителей — нет, даже если посмотреть на них, они сами понимали все, что ни у кого больше не будет желания что-либо уже делать, когда все зависит от того, как ты написал этот экзамен тогда, да и сами они будто не старались нас чему-то уже научить. И вот тогда учебные дни становились скучнее всего, что могло с нами происходить в школе, в них не было попросту ничего.

Рикки не думала ни о чем, кроме себя, как она смогла его сдать, в глубине души думая, что могла где-нибудь ошибиться, хоть и понимала, что она на все правильно ответила. Перемены были скучнее всего, если раньше были слышны частые разговоры между учениками и ученицами, то они утихли и будто их вообще не было, когда не было ни идей для того, чтобы хоть как-то пообщаться, ни других планов, что можно здесь сделать без унылого образа скукоты и мелодрамы тихой озабоченности. Каждый понимал, что ему здесь не место, тут нечего делать с понимаем, что кто-то точно провалится и покинет эту школу, с тем самым понимаем, что этим человеком может быть любой… и даже ты сам. Обстановка была хуже всего, что мы могли только видеть. И, увы и ах, заняться с чем-то с Рикки у меня не выходило, не трогая ее со своими тихими мыслями, она ничего не предлагала, не давая ей отвлечься.

Эта неделя прошла грустно. Никто ничего не ждал, не ожидал какого-либо сюрприза, чтобы они стали бодрее или лучше, ничего… кроме дня, который станет завершающим перед летними каникулами. Завершающий, потому что он был последним, потому и так назывался — завершающим, потому что именно в этот день нам скажут, кто может остаться и продолжать здесь учиться, а кто уже нет.

…

Это был самый краткий пересказ чего-либо, что я только мог рассказать. Прошла неделя, ничего не изменилось, как вдруг до окончания последнего дня все были в предвкушении узнать результаты итогового триместрового экзамена, которые уже пришли. И когда все считали, что их будет ждать очередной учебный день, нам всем заявили, что его не будет. И причина, почему ты все равно окажемся тут, в школе, будет двуличной: либо объявить, что первый триместр окончен и начались летние каникулы, и спустя их утраты ты сможешь вернуться туда, в то учреждение, на второй начинающий триместр, являясь учеником данной школы, школы имени Дайсукэ, либо признать, что это все-таки не твоя судьба здесь учиться.

Повторяя недавнюю небылицу повторно, вся школа, все ученики оказалась посреди одного места, где уже была поставлена самая большая таблица всех результатов, имен тех, кто сдал, насколько и какое место он занял. И если твоего имени там не было — ты его провалил. Результаты показывали по порядку возрастанию: от самого нижнего, до самого высокого, где каждый увидеть, кто смог написать больше всего баллов среди всех учеников.

Имея это, мы имели итог, сколько в каждом классе вылетело всего учеников. В итоге из класса D покинуло рекордное количество в размере одиннадцати учеников, написав меньше нужного для прохождения баллов, попрощавшись с ними, как отбросами школы, из класса С, нашего класса, никто не покинул, однако вместо этого только двое получили понижение, пока в классе В процветала натура доброты и ума. Никто в этом классе не написал меньше этих баллов, и все прошли дальше, легко вздохнув.

Я знал этих двоих из моего класса, из класса С, знал их имена, которые не были раскрыты ни в каких моментах из моих слов. Также помнил, как также попрощался с ними, не сказав им ни прощального слова, ни будущих их ожиданий, чтобы увидеть, как от обычных отбросов сможет избавиться школа. И у нее получилось, только, к огорчению, в малом количестве.

…

Повсюду находились множество учеников, желающие взглянуть на свои же результаты. Рикки пришла сюда одна, не встречая меня, как я сам не сумел встретить ее, не найдя пока что друг друга посреди всей этой огромной толпы, которая толпилась, чтобы узнать свой балл, найти себя и порадоваться, что все же смогли себя найти. Из всех учеников, кто встречал ее на пути, она не смогла найти меня и мало вероятно, что не пошла бы дальше меня искать, увидев, сколько людей пришло в одно маленькое место.

Ее главной целью было всего лишь одно — увидеть свое имя, плевав, сколько баллов, в каком месте в высшем топе, ей было на это плевать. Главное — ее фамилия и имя. И вот, проснувшись в толпу, перед ней оказался список, где ей нужно было только найти свое. Посмотрев вниз… считала каждое имя… считала каждую фамилию… искала себя… искала… искала… и… поняла…

Она… она… она… она не хотела думать о плохом…

И Рикки узнала, каково ее сложившиеся с неудачей истинное будущее…

И она, всегда желающая жить в счастье, увидела перед собой собственную судьбу…

…

В это время я не старался пролезть через всю эту толпу и найти там свое имя, я стоял позади всех, смотря на них, видя пока что баллы незнакомых учеников. Они были разными: четными и не четными, но как могло так получиться, что из двадцати вопросов мог бы получить четный балл? Здесь играли собственные, оставленные учеником ответы, больше всего решал именно последний письменный в формате с подробной аргументацией вопрос, где не каждый мог правильно на него ответить, но в то же время и не завалить его — вот и выходила небольшая середина, откуда максимальные баллы за него он не получит, однако процент от того, что он в какой-то степени был верным, давали. Так можно было сказать и про остальные письменные вопросы, или те, где было несколько правильных суждений, от доли его верности ему давали несколько с погрешностью баллов, которые могли влиять на их заключительный результат.

Сейчас передо мной находилась тысяча разновидностей судьбы, по большей части они были тех самых учеников, которые смогли все осознать. Их было множество: были веселые, но были все же те, кто верил, что это сплошное недоразумение, что их там не было, потому что просто забыли написать их имя, пока судьбу уже невозможно как-то изменить. Если тебя там не было — никакого недоразумения не было. Это чистый провал из всех, что бы мог совершить ученик данной школы.

В те минуты я не слышал никаких эмоций посреди меня, никакие разговоры или крики, никаких слез или счастья… не смотря на него, я переживал лишь за одного человека. Рикки достойна большего, она та, кто готова стараться, что с ней бы не произошло. Я не могу поверить, я не могу никак в это верить, что она… прекрасная… трудолюбивая… умная, смышленая… и просто лучшая подруга в этом мире… может больше здесь не учиться и… провалиться… в таком месте, где ее неудача все же одолела ее… и она на всю жизнь была проклята…

…

Этот день начался для меня мрачным убеждением, чтобы в нем существовать. Я помнил все, что мы делали с ней много дней, сколько часов было всего истрачено, чтобы подготовить ее, мою подругу Рикки, к экзамену, с первых часов, не веря в себя, что она сможет здесь остаться и продолжать учиться, я все помнил, что никогда, ни при каком случае или отрицательной надежды сказать себе, что это может быть просто так... напрасно. Я не хотел помнить это, помнить все плохое, что могло случиться с нами на пороге нашей грани между жизнью и, с философских утверждениях, смертью. Бывая всегда безличным, много лет ничего не чувствуя, даже так, пройдя через многое, я, спустя много лет одиночества, я никак не был похож на себя, волнуясь за нее настолько сильно, насколько мое безличие не жило во мне. Я боялся, искренне чувствовал страх, что она не сможет его сдать, что наши пути, как бы я ни пытался думать об этом и представлять, все же разойдутся… и я больше не увижу ее. И тогда у меня не будет смысла оставаться здесь, тогда у меня не будет повода продолжать учиться и чего-либо тут добиваться. К чему это? К чему будут мои старания уничтожить эту школу, если она больше не станет для меня интересна? Тогда все мои планы провалятся, и я не знал, что мне будет дальше делать. В таком случае я никак не смогу ее оставить одну, но какой ценой это произойдет? Рикки не смогла сдержать свое обещание, где она так сильно хотела показать своим родителям свою ум… свои силы… чтобы они… они… они гордились ею. Пропадет все, что тогда с нами могло произойти, а так не хочется этого, где не будет никому ясен, в чем будет заключаться мой разрушенный смысл жизни…

…

Все время я уделял хорошему, никогда не думал о плохом. И… о боже мой! Как же я ненавижу это чувство. Чувство, чтобы думать о том, что у меня никогда ничего не получится. Я ненавижу это, безмерно готов его истребить, чтобы он больше не появлялся и у меня, в собственной голове и в разуме, и у Рикки, чтобы я больше никогда, повторю, никогда не видел, чтобы наша избранная судьба пошла не так, как должна была пойти. Но боже. Боже мой. Это все напрасно, все наши действия, которые не привлекут на себя особого отрицательного внимания, — это просто ничто для нас, когда нам был нужен ответ, какое у нас будущее. И мы… с нелегким путем к тому, чтобы к не у добраться… узнали. Я узнал свой. А она свой.

И в один миг, когда этот день мрачных убеждений никак нельзя было разрушить, стекло, покрытое этим мраком ночи, которое скрывало наши настоящие силы, где неудача управляла всем, что тут было… вдруг… без озабоченности… разломалась. Оно разрушилось, обломки тут же начали падать… и… исчезать. И скрывая все, что не было всегда скрыто, вышло. И пришел свет. Он начал светиться очень сильно. Он все больше ко мне приближался, ее счастливая аура не могла с такой легкостью потухнуть, стремительно не останавливалась подходить ко мне. К черту все это, эта звезда была счастливее всего, которая боялась провалиться, а она не сделала это. И этой звездой стала та избранная, которая достойна иметь свое место среди всех обычных, являясь самой прелестной звездой, которая могла быть в Солнечной системе. Да, Рикки, никто этого не видел, а я всегда знал и буду при этом видеть, как ты сияешь ярче всех. Еле-как сдерживая свои эмоции, она их отпустила наружу. Она изо всех своих сил подбежала ко мне, как только увидела меня, не могла остановиться, и вот, оказавшись передо мной, она ничего не собиралась что-либо другого сделать, как подпрыгнуть, распустив свои руки, и налету меня обнять, крепко схватив мое тело... и начать с первых же секунд давать мне осознать, что у нее все получилось. Рикки справилась.

— Восемьдесят девять баллов… Восемьдесят девять!!! Я сделала это!!! Хвала небесам!!! Сделала!!!

Эта история не может быть о плохом, кто бы однажды хотел это увидеть, никогда этого не добьется. Рикки не нашла себя в списке неудачников, кто хоть и был внизу, но все же сдал этот экзамен, не нашла себя выше середины, думая, что это все… конец. Но ее глаза все же решились посмотреть наверх — и это было еще как не зря, она увидела свое имя, она увидела свою фамилию. Она увидела себя и увидела свой балл.

«Накано Рикки — Класс С — #5 — 89 баллов»

Рикки не могла поверить, как так возможно, она превзошла все свои поставленные приоритеты, никогда не думая, что сможет когда-нибудь их преодолеть. Сквозь все ужасное она сделала это. Она его сдала. Сдала этот экзамен. Итоговый триместровый экзамен.

В ту же секунду я ей ответил, когда в одно мгновение своих мыслей я понял все, что она только что сейчас мне сказала.

— Вся твоя упорная работа показала твои настоящие умения. Поздравляю)

— Спасибо… спасибо тебе огромное, Кайоши!!! Если бы не ты… я… господи… я не могу в это поверить… Я… я… я его сдала…

Рикки не могла сдержаться, чтобы перестать себя сдерживать. Увидев свой балл, она во что бы то ей это ни стало найти меня, найти любое очертание того, что это был я. И отблагодарить… сказать мне миллион, нет, миллиард раз спасибо за все, что я мог ради нее только сделать. Это было для нее единственным счастьем, которое она получила. У нее начали течь капли счастливых слез.

— Ты… ты плачешь?

— Н-нет… просто… п-просто что-то в глаз попало…)

Рикки мне соврала. Она точно плакала от счастья. Не точно — я это прекрасно видел. Скрывшись от всех, спрятавшись в моих обнятых руках, она продолжала их выпускать, не думая о том, чтобы кто-то сможет это увидеть.

Она помнила день экзамена, как оказалась в нем и как она его начала. Сейчас, в такой счастливый момент, она поняла, что ни храм, ни другие вещи, что давали ей удачу, ей не нужно было. Рикки осознала, что именно я та причина, почему она его сдала.

— Все, что мы проходили… все это была там… до единого вопроса и задания. От… о-откуда ты знал…?

— Просто совпадение.

— Как же это глупо звучит, но… — она шмыгнула носом. — Мне уже не нужно спорить с тобой. Я сдала его. Теперь ты просто так не уйдешь от меня.

Рикки не переставала радоваться, все еще веря, что это был всего лишь ее счастливый сон, она давно себя щипнула, и она почувствовала эту боль… только… что она сейчас имела в виду, говоря… что просто так я не уйду от нее…? Я не знал, что это означало и что она хотела этим сказать, что ее слова сильно зацепили меня, спросив себя, это точно то, что она считает дружбой? Вдруг… она сама не понимала этого, но мы не замечали того, что стали друг для друга совсем другими людьми, кого точно нельзя назвать друзьями? Этого я никогда не узнаю, если она сама не скажет этого.

Она продолжала меня обнимать, однако уже не так сильно и крепко. Ее слезы перестали течь, но они остались на ее щеках и не хотели идти вниз, пока никто этого не видел, будто никому не было до этого виду. Нам было до этого безразлично, она выполнила свое обещание. Она сдала его. Она не подвела не меня. Она не подвела своих родных родителей, находящиеся в раю, в светлом и благодати, они точно гордятся собственной дочерью, которая прекраснее некуда, которой суждено встретить того, кто никогда не сделает ей плохого.

— Теперь твои родители точно гордятся тобой.

— И все… все благодаря тебе.

— Благодаря тому, что ты продолжала упорно работать. Здесь только ты являешься причиной, почему ты его сдала.

— Нет… вся заслуга только в тебе, и я буду всегда благодарна тебе, если бы не ты… я бы не сдала его… и мы…

— У тебя бы получилось без меня. Не нужно больше думать о своих неудачах.

— Дурак. У меня бы ни за что этого не получилось. Ты когда-нибудь должен понять, что я обычная неудачница…

— Значит, Бог послал к такой неудачнице меня, чтобы сказать обратного.

— Ты точно дурак…

— Эх… с тобой сложно спорить.

— Прости, тебе всегда сложно признать свои достижения чем-то важным для кого-то, как вроде меня)

— Для подруги мне ничего просто не жалко)

Рикки вновь увидела мою улыбку, не ту, которая могла по-настоящему быть. Та, сияющая искренностью, которая была счастливее всех моих остальных, пришла в одночасье, чтобы вскрыть ее спустя долгих времен заточения. Увидев ее, она почему-то засмущалась, никогда ее не видя такой частой и счастливой, она продолжала меня обнимать и радоваться, что все уже кончено. И ведь правда, сдав его, мы могли теперь отдохнуть, никакая уже учеба не может нас тронуть, когда для нас наступили долгожданные летние каникулы. Ни один день, ни одну неделю, ни один месяц мы ждали… их и вот настал день, когда все наши силы превратились в то, во что так долго хотели превратиться. И они превратились в истинный путь нашей продолжаемой и никогда не законченной истории.

Для нас все только начиналось.

…

…

…

Никто не сможет в ту секунду мгновения вспомнить, что еще случилось на экзамене, и только сейчас может завершиться. Некоторое дополнение к нашему зачету пришла некоторая игра, в которую каким-то образом я стал главной ее лошадкой. Когда я говорил про каждого ученика, я говорил про всех, без кого-либо исключения, кто должен был сдать этот экзамен, кем бы он не был. И студсовет не являлся им, кто бы мог быть исключением. Они также писали и первыми открыли пятерку тех, у кого больше всего баллов за него.

— Снова эти экзамены.

Кэзухико, вместе с Сэцуко и Мийей пришли сюда, чтобы посмотреть, как их результаты могли бы поменяться. И нельзя было сказать, что поменялись, они всегда лидировали, всегда находились в самой высоте в баллах, что никто, абсолютно никто не мог с ними сравниться. Такое в их понимании закрепилось надолго, только вот они никак не ждали, что сможет вот так быстро открепиться, что кто-то не из класса В больше не сможет попасть в эту пятерку, обогнав их без особых сил. Когда Рикки увидела свое имя и балл, она не думала взглянуть в каком она месте по количеству баллов — а зря. Ведь она открывала ту самую пятерку тех, кто являлся сильнее и умнее остальных учеников в школе.

Все мои эмоции, показанные тогда, не имели ничего общего с тем, кто я поистине такой. Мое безличие умеет врать, никакого переживание не могло вообще быть в повествовании, если я все знал. Знал до крайних случаев, что неудача сможет во множественных попытках коснуться ее. Рикки не случайно была шокирована, что с ней произошло такое чудо — все то, чему я ее учил, было все в этом экзамене. Тогда наш диалог на крыше был давно как готовым, чтобы дать ей шанс на свое великое и счастливое будущее, сказать то, что она никогда не забудет, и дать ей не провалиться, однажды, спросив меня про тот экзамен, который я ей дал: «Я ли его составлял?», я тогда ей ответил ей суммарной ложью. Вся ее подготовка, все ее усилия — это и был тот самый экзамен, которого она боялась и написала, не думая о его сложности.

Никому уже не секрет, что для каждого ученика был уже составлен сам экзамен. Никто не знал, как он выглядел, что в нем может представляться, что никто, ни одна сущность не имела доступа к нему, чтобы как-то им совладеть до начала экзамена. Его держали в особой манере режима строгости, никакой утечки не должно было произойти с ними, только они не учли факт, что сами они, сама школа, никогда не прогрессировала, не исправляла свои ошибки, и благодаря их такой щедрости я воспользовался ими. Не считаясь ни с чем, я это сделал, мне потребовалось меньше недели, как иметь при себе то, что желали множество учеников данной школы. И легко перед моими глазами оказалась распечатка экзамена Рикки. И она ни при каких обстоятельствах не сумела бы понять, что я ее учил, рассказывал теорию, готовил к экзамену тем, что и назвался им. Все мои слова — это были частички ее экзамена, дав их запомнить, ей не пришлось настолько сильно углубляться в экзамен, как мгновенно знала, что ответить на тот или другой вопрос. Она мечтала сдать его, но никогда не говорила, какой ценной, потому мои старания не могли быть напрасны, как она всегда думала. Потому она и здесь, пусть знаю того, кто сделал больше, чем все они, отбросы школы, кто никогда ничего не добьется.

— Пятое место… Накано Рикки? Кто-то знает, кто это? — первое, кто возмутился, это была Мийа.

— Впервые слышу о ней. Да и еще из класса С. Неужели новый прорыв школы?

Они не знали ее, пока Кэзухико единственный был ошеломлен, как я мог довести свою подругу до таких результатов. Ведь только он понимал, кто она и кем была для меня.

— Видимо, ты тратил свое время не просто так, Кайоши.

Они обе удивились и повернули свои взгляды к нему.

— К… к чему он? — спросила его Сэцуко.

— Это ее подруга. Не удивительно, что она перепрыгнула выше всех учеников класса В.

…

— Подруга говоришь? — Мийя запомнила ее имя и то, кем она была для меня.

— Ну и ну.

С удивлением, они также, к удивлению, быстро забыли про нее и начали смотреть на свои результаты. Так легко забыть ее у них получится, но у них не получится забыть еще другого, кто не был из их же класса.

Четвертой по счету в списке лучших из лучших в экзамене, набрав девяносто четыре балла, стала Мийа, а за ней на три балла больше — Сэцуко.

«Ямадзаки Мийа — Класс В — #4 — 94 балла.»

«Ямагути Сэцуко — Класс В — #3 — 97 баллов.»

— Третья. — Сэцуко увидела свой номер.

— Ничего. С кем не бывает. Я как обычно четвертная.

— В прошлый раз ты была на моем месте. Я уже могу представить, кто может быть следующим.

Имея свои всевозможные таланты, для них было невозможно превзойти того, кто для них являлся безоговорочно лучший из лучших. Сэцуко еще не представляла, как не только они снизились на одну черту рейтинга итого триместрового экзамена, случилось то, что двоя написали на самый максимальный и наивысший балл, который был. У них было ровно по сотне. Получив такой результат, никак нельзя было узнать, кто же больше всего достоин первого места. Никак, если в ход не пошло бы решающая роль в учреждении — дополнительные баллы, приходящие им за их поступки и достижения в школе имени Дайсукэ.

— Двое написали на наивысший балл, первое место достанется тому, у кого больше всего будет дополнительных баллов. И кому же сильнее повезло?

— Сейчас и узнаем.

Сэцуко чувствовала, насколько это соперничество стало иметь другой смысл его понимания, внимательно посмотрев на счет, перед вершиной осталось всего двое.

— Нашла.

Кэзухико понимал, считал, какое его место в списке, он сделал многое для школы, которая не могла легко его не отблагодарить, вспомнить бы про нашу игру, в которой один вышел победитель. И самое интригующее в том, что никто из нас двоих не знал, кто же им стал.

— Ёсикава Кэзухико…

Эта игра не имела никакого для меня смысла. Все они считали, что могут являться важной частью для школы, когда они не понимали, что их просто использовали, используя их как марионеток, делающие все, что им скажут. Напряжение не росло, все-таки увидев, кто занял второе место, Сэцуко знала ответ… чтобы невообразимым языком сказать это.

…

…

— Второй…

…

…

Из всего мгновения, из всего услышанного, закрыв глаза, предвкушая услышать от нее победителя, Кэзухико сумеет спокойно открыть свои глаза, услышав все своими ушами, что только что сказала ее заместительница председателя студсовета. И осознал, что он стал вторым. Он проиграл эту борьбу с большим дополнительным отрывом.

Сэцуко точно не была готова увидеть, что вторым окажется ее председатель, к чему только ее мнение? Все, абсолютно все были готовы своего короля в вершине… а он отдал свое место. Ученик, обогнавший умнейших, где никто не смог превзойти их, не смог превзойти председателя студенческого совета, даже не старался для этого. Все зависело от директора. Дайсукэ принял свое решение, выбрав своего личного победителя. И он совершил голос к новым вершинам именно мне.

— Какое везение. Первое место. Семь с половиной дополнительных баллов.

Он… увидел все перед своими глазами. Он… второй. Председатель студсовета, все же показал мне, каким он может быть щедрым, что уступил мне место, когда он такого сам не хотел. А ему это пришлось.

«Танака Кайоши — Класс С — #1 — 100 балов + 7.5»

«Ёсикава Кэзухико — Класс В — #2 — 100 баллов + 2.5»

Сквозь всех, кто также посмотрел на того, кто больше всех написан, ужаснулись, увидев своего председателя вторым, сквозь всех, кто посмотрел на меня, на того, кто не вздрогнул, увидев то, что должно быть, Кэзухкио посмотрел на меня. Который уже смотрел на него. Рикки не видела, что сейчас все смотрели на нас и, к сожалению, не на того, кто стал пятым, а на того, кто являлся первым.

Я его глазах я увидел огорчение, сравнимое с его безличием, которое никогда не превзойдет того, кто сумел повидать ужасы всех миров и измерений. Это безличие не могло стоять перед тем, что сейчас смотрело на него, на того, кто работает на ту школу, которая может разрушить планы других невинных учеников. Я не позволю никому испортить истинную мою судьбу, судьбу, созданную для меня и для Рикки. Я не допущу, чтобы он когда-нибудь станет соучастником всех событий, что только может навредить моей любви. Смертные не понимают, что могут делать — за все свои последствия они примут ответный удар.

В древности люди учились для того, чтобы совершенствовать себя, сделать себя лучше и сильнее. Это было их главной целью, как показать собственному Богу и силы, и старания. Нынче учатся для того, чтобы удивить других своей игрой. Сколько бы они не старались, такой легкой для них игры больше не будет. И для Кэзухико у меня есть особое послание, которое он должен осознать из моего лица. Безличнее всех его страхов. И меня никто из всех так и не смог удивить. Думаю, директор уже не будет давать мне повторный шанс, а какая жалость. Видя список, в котором неизвестный никому ученик, кто спустя такое время еще не показал, кто он на самом деле, находился на первой строчке, обогнав тех, кого невозможно было обогнать, где никто не смог достичь этого, а у меня это получилось.

— Наивный.

Я это сказал тому, кому суждено это было сказать. Тому, кто всегда хотел быть в выигрышном положении, когда у него это получалось, и был этому доволен, находясь в финансовой пирамиде, в которой не участвовал в ней, но имел особое для этого значение участие, когда не появился он. Ученик, кто пришел сюда не по своему назначению, тот, кто уничтожит это место без единой возможности переосмыслить. Кэзухико больше не сможет провести этот год радостно и достойно в лидерских качествах, когда появился я.

Я сказал это тому, кому суждено это навсегда услышать в собственной школьной жизни. Но кому именно? Ему… или тому, кто стоит за всем этим, кто сам допустил собственную ошибку, дав раскрыться ученику, для кого это весомым планом, чтобы их уничтожить. Хоть это и стало ясно, кому это было обращено, однако, к счастью, этот ответ придет совсем не скоро, ведь первый триместр официально закончился, без особых проблем прошло первое полугодие учебы, и начались то, что мы долго всего ждали. Пришли летние каникулы. И там, в них, где ничего уже мне не помешает закончить свой всеобщий план воссоединения с тем достижением, к которому я стремлюсь всю свою жизнь, начнется все самое интересное для меня. Ради чего я здесь. Ради чего я живу. И наконец, спустя множество лет безличного одиночества, мой смысл жизни приобретет новый и яркий облик, и я, спустя всю свою жизнь, стану поистине счастлив.

Как никто другой.

Как никто никогда.

Глава 28 - Первый триместровый экзамен.