Казалось, это было проявлением недоверия к Рудерану. Исходя из всего, что было написано у нее на лице.

– Не ругайся с таким выражением лица. Это отвратительно. – Предупредил Рудеран.

Миэль неохотно приподняла бровь, но ему было не по себе.

Так заметно? Рудеран, казалось, намекал, что не заметил.

– Если тебе есть что сказать, просто скажи это.

– Я пас. В любом случае, ты кажешься сумасшедшим ублюдком. Можешь сказать, когда ты в последний раз консультировался с психиатром?

– Черт возьми… я пришел сюда, чтобы помочь тебе. – Вздохнул Рудеран, прикрыв глаза.

Поскольку он упомянул об этом, Миэль была вынуждена спросить:

– Ну ты знаешь…

– Не спрашивай, если это не важно.

– Почему ты пытаешься мне помочь?

Уважение мнений друг друга не является залогом детской дружбы. Легко отмахнувшись от его слов, Миэль язвительно усмехнулась.

– Я имею в виду, это не имеет значения, если бы ты позволил мне умереть, верно? Но зачем заходить так далеко, чтобы прийти и попытаться спасти меня?

Подобные старые истории должны прекратиться. В ней нет ничего, кроме обмана.

Взгляд Миэль, ожидавший ответа, был решительным.

***

Засранцы бывают разных типов. В этом смысле Рудеран Белкион, несомненно, был уклончивым засранцем.

Он отдавал множество приказов, но, когда его спрашивали о чем-то, то он не мог дать четкого ответа.

– Просто пойми и сделай это. Все получится так, как я говорю…

Он действительно ведет себя как принцесса!

«Почему бы тебе самому не стать принцессой? Кажется, у тебя получится гораздо лучше, чем у меня.»

Но на самом деле это было удивительно. Все происходило именно так, как говорил Рудеран!

– Как у тебя это вообще получается?! – Миэль поочередно смотрела то на Владимира, прыгнувшего под дерево, то на дождь, который лил как водопад.

– Принцесса Миэль, я убедительно прошу. – Он говорил с бледным лицом, похожим на шахматную фигуру из слоновой кости.

Розовые усы все еще были у него под носом.

– Эта картина… не могли бы вы продать ее мне?

Все было именно так, как предсказывал Рудеран.

По спине у нее пробежали мурашки, но не из-за холода.

– Продать ее будет сложно. – Миэль отскочила назад, изо всех сил изображая извинения. – Все потому, что я нарисовала ее для себя.

– Я выплачу вам щедрую компенсацию

О, Миэль хотела продать ее. Правда, очень-очень.

Но она не стоит больше жизни. Рудеран сказал, чтобы она поступала по-своему, если хочет жить.

Так что Миэль могла только отказаться со слезами на глазах.

– Я живу только в Звездном дворце. Зачем мне деньги? Мне очень жаль.

– Мне очень нужна эта картина. Пожалуйста. – Голос и поведение Владимира становились все более вежливыми.

Учитывая его изначально грубое поведение, это было удивительным преображением.

– Почему вы так стараетесь? Мой рисунок, похожий на покойную – простое совпадение. – Слова Миэль в точности соответствовали сценарию Рудерана.

Однако ей было искренне любопытно.

«Сэр Владимир, богатый лорд? Тогда цена за портрет Алисы была бы огромной и непомерно высокой. Почему это обязательно должен быть портрет, написанный мной?»

На вопрос Миэль ответил Владимир:

– Я архитектор и не очень хорошо разбираюсь в живописи. Однако, похоже, в мире существует два типа картин. Один – это изображение, имитирующее факты, как архитектурные чертежи, а другой…

– Другой?

– Картина, которые трогает сердца людей, а не их глаза.

Миэль была немного удивлена. Нежные слова, исходящие из уст человека, нагло перебивающего людей.

– Ну, как неспециалист, я пытался сказать что-то правдоподобное. Но даже я нахожу это удивительным. – Владимир вернулся к прямолинейному тону, как будто делал заявление.

– Взгляните на мой темперамент. В таком состоянии я не был особо привязан к своей семье, включая Алису. Однако после смерти Алисы все изменилось.

Семья, которая отчаянно притворялась сильной ради своего больного младшенького, развалилась на части.

Особенно пострадала его мать, Дженна Сильвеморф. Мать, которая всегда защищала семью своим достойным видом, оказалась бессильной перед лицом горя.

– Прошло уже четыре года. Время заставляет людей забывать, но даже если воспоминания и печаль можно забыть, боль в сердце невозможно излечить.

Дженна Сильвеморф вернулась в мир политики. Она также занималась внутренними делами государства, как подобает главе семьи.

Казалось, с тех пор она не изменилась. Однако те, кто жил с ней под одной крышей, могли видеть, что Дженна с каждой минутой разваливалась на части. Хоть все подробности и невозможно было раскрывать, Владимир объяснил это довольно лаконично.

– Как только я увидел картину, то подумал, что это как-то сможет утешить мою мать.

Хоть Миэль примерно знала всю ситуацию, она притворилась пораженной.

– Так вот почему вы так странно попросили ее? Теперь я понимаю.

– Мои действия доставили вам неудобств?

– Да, немного.

Владимир недоверчиво посмотрел на нее. Казалось, это означало: «Хотя бы солги убедительно.»

– В любом случае, пожалуйста, отдайте мне картину. Я заплачу любые деньги, которые только попросишь…

Рудеран сказал: «Не спеши продавать картину только потому, что тебе хочется. Подожди немного.»

– Это мое последнее предложение.

И когда слово «последнее» слетело с уст Владимира Сильвеморфа, вот тогда!..

– Я не буду продавать картину. Мне очень жаль.

После этих слов выражение лица Владимира заметно помрачнело.

– Я просто подарю ее вам.

Стук

Владимир, собиравшийся встать со своего места, неловко остановился. Встретившись с его подозрительным взглядом, Миэль мягко заговорила:

– Считайте, это небольшой знак уважения к вашей семье.

– Это правда?

– Да. И еще, у вас краска под носом. Хотите, я ее вытру?

С ее словами запах травы вокруг них внезапно расцвел. Те, что недавно ютились вместе, промокшие под дождем, начали вытягиваться, словно распрямляясь.

***

Все произошло именно так, как и сказал Рудеран. Все, что требовалось от Миэль – это исполнить свою роль так, как написано в сценарии.

Это было легко, но чувствовала она себя неуютно. Возможно, вместо того чтобы развеять сомнения, они, казалось, раздувались еще больше.

«Откуда, черт возьми, он знает? Рудеран…»

Дождь в тот день, приезд Владимира, его интерес к картине – все, как и предсказывал Рудеран.

«Мог ли он расстелить королевский ковер или что-то подобное? Чем он занимался последние 12 лет?»

Ложась спать, Миэль твердо решила: в следующий раз, когда она увидит Рудерана, то все разузнает.

– Угх…

Сколько часов прошло с тех пор, как она заснула? Ее охватило странное ощущение.

Очнувшись ото сна, Миэль озадаченно моргнула.

– ?!..

Над ее кроватью склонился мужчина с резкими чертами лица, пронзительно смотря на нее. На мгновение ей показалось, что это Мрачный Жнец.

Она так испугалась, что попыталась закричать, но ее рот был зажат.

– Не шуми.

Зачем ему приходить в чужую спальню посреди ночи?

– Я понимаю, что ты пытаешься сказать, но прекрати вошкаться. Я пришел сюда, потому что либо сейчас, либо никогда.

Голос Рудерана был грубым. Даже в полумраке в его суровых глазах читалась усталость. Его одеяние напоминало одежду судьи Верховного суда.

Он работал? В такой час?

Миэль, удивленная его чрезмерной самоотдачей, перестала ерзать. Рука, прикрывавшая ее рот, наконец разжалась.

– Как работа? Что случилось?

Это был резкий вопрос, как будто подозревавший ее в том, что она трудоголик.

– Ну, я сделала, как ты мне и сказал.

– Ты отдала картину Владимиру?

– Да.

– Ты уверена, что не продала ее за деньги?

– С чего бы это?

Такой подозрительный…

– Ты заставляешь людей сомневаться в тебе.

Теперь он даже притворяется недотрогой. Не слишком ли интригующе?

– Ты всегда была подозрительной. Даже сейчас ты только в ночной рубашке. – С лукавой ухмылкой Рудеран двумя пальцами повернул ее запястье.

Каждый раз, когда он это делал, кружево на ее рукаве ползло по простыне, как край паутины.

– Смотрите-ка, кто заговорил…

– Что?

– Для того, кто не пробовал картофельный рис, пропитанный слезами, замолчи.

– Ты все еще несешь чушь.

Неожиданно Рудеран рассмеялся. Казалось, он находил ее забавной.

Это улыбка навеяла воспоминания. Как Руди улыбался тогда?

«Как будто боготворишь меня.»

Как будто весь мир будет смеяться вместе со мной, и ты тоже будешь улыбаться. Именно так он улыбался.

– Давай поговорим о работе.

Аромат ностальгического смеха быстро улетучился, не оставив после себя ничего.

– После передачи картины? Что произошло дальше? – Рудеран, вернувшийся к своему типичному колючему поведению, требовал ответов.

– Это…