Так называемая «столица» и сейчас, как и прежде, оставалась густонаселённым районом, выполнявшим роль одного из главных экономических узлов страны. Разумеется, именно здесь располагались и многочисленные государственные учреждения, а значит, здесь же находилась крупнейшая база Карательного отряда нравственности — одного из подразделений полицейской системы. Город вполне оправдывал своё звание центра Японии, сохраняя образ здорового, благоустроенного и образцово-порядочного мегаполиса. Однако по сравнению с прошлым несовершеннолетних в столице заметно поубавилось. Теперь здесь можно было увидеть либо совсем маленьких детей младшего школьного возраста, либо тех, кто по тем или иным причинам оказался в учреждениях и проходил там государственное специальное воспитание, — таких, как Оборо Цукимигуса.

Такая тенденция сложилась за последние лет десять: многие супруги отправляли детей в один из десяти «городов чистоты», специализирующихся на обучении и здоровом образе жизни, а сами оставались работать в столице.

Теперь уже стало почти нормой, что дети, выросшие в этих городах чистоты, возвращаются в столицу взрослыми и начинают здесь карьеру, словно проходя жизненный цикл перелётной рыбы.

Даже в семье Нисикиномия единственную дочь, Анну, отправили в Первый город чистоты, и супруги остались вдвоём жить в особняке, который был слишком велик для них одних. При доме у них служил штат прислуги, совмещавшей обязанности с функциями охраны.

Разумеется, отец Анны, Мацукагэ Нисикиномия, был чрезвычайно занят как депутат парламента, а её мать София постоянно разъезжала по стране с лекциями и делами, связанными с PTA. Пусть в последнее время София и восстанавливалась дома после болезни, возможности побыть с мужем у неё всё равно почти не было.

— ...Даже если ты попытаешься, думаю, теперь уже ничего не выйдет.

Мацукагэ, с явным недовольством глядя снизу вверх на Софию между её ног, произнёс это спокойным тоном. Его с силой впечатали головой в пол, а вокруг валялись слуги, пытавшиеся его защитить. Всё это было следствием того, что София устроила разнос, пытаясь вытянуть из него сведения о «Любовной больнице».

— Такого не может быть! Система, которая не только сводится к искусственному оплодотворению, но ещё и тайно занимается отбором самой жизни? Родители этой страны ни за что не потерпят подобного ужаса! Я обязательно донесу это до PTA по всей стране!

Оставив Мацукагэ и остальных лежать где лежали, София в своём обычном брючном костюме выбежала из дома.

И как назло, именно сегодня в столице проходила общенациональная конференция PTA, куда съехались руководители со всей страны.

С открытия «Любовной больницы» прошло уже три дня.

Шаг Софии сам собой ускорился.

— София! Ах, ах, ах, сколько лет, сколько зим! Как ты себя чувствуешь? Наверное, успела как следует побыть с Мацукагэ, да? Завидую, завидую!

Первой, кто подошёл к Софии, едва та добралась до места, оказалась Тамако Канэко, только что собиравшаяся выйти на сцену. Как всегда, от неё не было ни следа утончённости, а её густо набеленное, белое как лист бумаги лицо в сочетании с кричащим красным дамским костюмом заставляло подумать, будто она явилась на праздник. Впрочем, в работе Канэко была на редкость способной и долгое время считалась одним из надёжных руководителей, искренне поддерживавших философию Софии о «здоровом воспитании детей». Будучи главой японского крыла всемирной антинепристойной организации «Секшуалити Но», она не раз помогала Софии своими особыми связями. Вот только если бы она ещё и во всём остальном вела себя так, чтобы не возникало вопроса, как вообще её муж всё это терпит...

— Пока оставим это. Мне нужно кое-что сказать всем.

Отстранившись от Канэко, София впервые за долгое время поднялась на сцену и начала объяснять собравшимся правду о «Любовной больнице».

— ...?

Но, закончив рассказывать о настоящей сути «Любовной больницы», София нахмурилась, почувствовав в конференц-зале странную атмосферу. Что-то было не так. Слишком тихо.

В белом зале собралось почти сто руководителей PTA. Почти все — женщины, и при обычных обстоятельствах они уже давно подняли бы шум. Но после такой ошеломляющей новости все почему-то молчали.

Тогда Канэко, стоявшая рядом с Софией, без промедления заговорила:

— София, успокойся. Видя, в каком ты была смятении, я уж решила, что случилось нечто чрезвычайное...

На густо накрашенном лице Канэко расплылась улыбка.

— ...Но все здесь и так об этом знают. Мы знаем уже давно.

— ...Что?

София растерялась ещё сильнее.

Знают? Тогда почему они так спокойны? Как они могут сохранять невозмутимость, если их собственные дети — а то и внуки — будут рожать детей таким чудовищным способом, словно их выдают с конвейера? Будущее, от которого мороз шёл по коже, уже раскрыло пасть.

София не имела ничего против искусственного оплодотворения и других методов, к которым прибегают в силу неизбежных обстоятельств. Но система «Любовной больницы», которую сейчас проталкивали, была чудовищным механизмом, серийно производившим детей с заранее заданными качествами, причём сами пользователи об этом даже не знали.

Это не имело ничего общего со здоровым воспитанием детей.

— Неужели вы и правда не видите, насколько неправильно заводить детей таким способом?

— И что же в этом неправильного?

На вопрос Софии безмятежно ответила всё та же Канэко, стоявшая рядом.

— Разве с помощью этого способа мы не сможем полностью искоренить ту непристойность, которую с тобой так хотим уничтожить, и при этом всё равно иметь детей? А если ещё и «Закон о запрете X» будет принят, искоренение непристойности только упрочится.

В представлении Софии «Закон о запрете X» был законопроектом, призванным не допустить ошибок со стороны незрелых несовершеннолетних. Намёк Канэко на то, что эту систему следует распространить и на взрослых, мгновенно взорвал её эмоции.

— Не ставь, пожалуйста, на одну доску непристойность и близость между мужем и женой, которые любят друг друга и вступают в брак после должных отношений!

В мире, где получить нормальные знания о сексе законным путём почти невозможно, в этих словах было полно противоречий, но София, не став сомневаться в самой себе, лишь набросилась на Канэко.

Та проигнорировала её выпад и продолжила:

— К тому же если система «Любовной больницы» укоренится, многие пары смогут получать здоровых, красивых детей, одарённых самыми разными талантами. Нагрузка на родителей заметно снизится, и каждому станет куда легче добиваться здорового воспитания своего ребёнка.

София была уже на пределе. Прежде чем гнев, её желудок сковало всепоглощающее отвращение.

Неужели они и впрямь считают, что всё это ведёт к «здоровому воспитанию детей»?

Чем дольше они говорили, тем отчётливее становилось: они понимают одно и то же совершенно по-разному. Канэко, которую София до сих пор считала себе подобным человеком, теперь вдруг стала казаться каким-то непостижимым существом в человеческом облике.

Оглядевшись, София увидела, что собравшиеся руководители молчат так, словно всецело согласны с Канэко. Будто её мнение и выражало волю всего зала.

Разве не эти люди должны были всерьёз думать о детях?

Неужели для них дети — лишь украшения, которыми можно тешить собственное тщеславие?

София не могла понять, как всего за несколько месяцев её болезни между ними успела образоваться такая непоправимая пропасть.

Мерзко. Грязно. Отвратительно.

Её отрицательные чувства к родителям, собравшимся здесь, уже было не удержать.

— Разве не естественно любить и растить своего ребёнка таким, какой он есть, — независимо от внешности и талантов?

— Разве такие слова не легче всего говорить именно тебе, раз у тебя такой замечательный и выдающийся ребёнок, София?

Канэко подхватила её реплику без малейшей паузы.

— Тогда скажи, София, ты правда никогда не навязывала своему ребёнку собственные идеалы?

Конечно нет! Я не такая, как вы! — хотела выкрикнуть София, но горло у неё сжалось.

Правда?

В сердце её закралось сомнение.

А что, если бы Анна была ребёнком, с восторгом погрязшим в непристойных знаниях? Что, если бы она росла не правильной и образцовой девочкой, а хулиганкой или бесполезной неудачницей? Любила бы София Анну так же сильно, как любит сейчас?

Увидев, что София замолчала, Канэко, уловив своё преимущество, заговорила ещё пространнее:

— Часто говорят, что дети не могут выбирать родителей. Но ведь верно и обратное — родители тоже не могут выбирать детей.

Её голос звучал уже почти как речь, обращённая не к одной Софии, а ко всем руководителям PTA.

— Но отныне наступит эпоха, в которой родители смогут выбирать своих детей. Разумеется, мы, принадлежащие к высшему слою и знающие правду о «Любовной больнице», сможем велеть персоналу создавать для нас ещё более выдающихся детей — не то что невежественная масса.

Они что, всерьёз воспринимают детей как брендовые вещи на заказ? Не обращая внимания на потрясённое лицо Софии, Канэко продолжила:

— «Любовная больница» — прекрасное учреждение, которое гарантирует детям простых граждан определённый уровень достоинств. И вполне естественно, что дети тех из нас, кто так много трудился ради появления этой системы, будут наделены ещё большими талантами и процветанием. Успех наших выдающихся потомков обеспечит нам спокойную старость после того, как мы столько сделали для создания прекрасного и чистого мира.

На словах Канэко по залу прокатились аплодисменты.

Этот неуместный шквал хлопков словно окончательно поддержал её доводы и вынудил Софию уйти со сцены.

Сомнений больше не осталось. Теперь София знала наверняка.

Эти люди — инопланетяне.

Они слепо верили в праведность своих чудовищных утверждений, и достучаться до них было невозможно.

В этой организации для неё больше не осталось места.

Едва удерживаясь на ногах, София вышла из зала заседания.

Но, покидая его, она снова и снова вспоминала вопрос Канэко:

«Ты правда никогда не навязывала своему ребёнку собственные идеалы?»

А вдруг я такая же, как эти отвратительные люди?

Страшное сомнение, угрожавшее самому основанию её правоты, обвилось вокруг неё, как яд.

— ...Нет, это не так, не так...

София стиснула зубы и пробормотала это так, будто уговаривала саму себя.

Я не такая, как эти прогнившие люди! Она не могла привести ни одного убедительного доказательства, но, раз уж она сказала, что это не так, значит, это и впрямь не так.

Мысли метались в голове, полные прорех и лишённые всякой логики. Всё это было пустым доводом, который начинался уже с готового вывода: она не такая, как они.

Это было именно то непоследовательное мышление, которое София прежде считала жутким в Оборо Цукимигусе, называя его «роботоподобным» и «мерзким». Но, даже не заметив в себе самой этой очень человеческой противоречивости, София убедила себя и вновь собралась с духом. Она права.

— Я не позволю им делать что вздумается! Чего бы это ни стоило, я уничтожу «Любовную больницу»!

И стоило ей исказить своё прежде безупречное лицо в почти зверином оскале и окончательно укрепиться в решимости, как...

— София!

— ...А, это ты.

Её окликнула знакомая руководительница PTA — мать двоих детей, примерно её возраста. Если подумать, в конференц-зале её не было. Что случилось? София с недоумением склонила голову.

Но её замешательство меркло по сравнению с заплаканным лицом той женщины.

— Слава богу! София, ты вернулась!

— ...Что произошло?

Ясно. Значит, дело в том прогнившем PTA.

София решила отойти подальше от здания, где оставались Канэко и остальные, и выслушать рассказ.

— Нас выгнали почти сорок человек. И меня в том числе.

По словам этой руководительницы, вскоре после того, как София ушла на больничный, Канэко, до того лишь временно исполнявшая обязанности, начала грубо захватывать власть.

Сторонников Софии и людей, выступавших против «Любовной больницы», одного за другим снимали с мест, и организация, в которой ключевые посты уже были перехвачены, стремительно размывалась идеологией Канэко.

— У нас больше нет никакого голоса. Даже если бы мы попытались донести правду до участников PTA по всей стране, это просто списали бы на бред раскольников и не стали бы слушать.

В её голосе смешались отвращение к Канэко и отчаяние от безысходности положения.

— Не считая новых руководителей, которых протащила Канэко, её поддерживает ещё и множество состоятельных членов правления.

София и сама знала: после принятия Закона о сохранении общественного порядка и нравственности среди богачей пошла странная мода на восхваление искусственного оплодотворения.

Детям, рождённым с его помощью, выдавали субсидии и специальные карты-подтверждения. Детей без таких карт считали нечистыми, и семьи, боявшиеся за свою репутацию, нередко от них отказывались. Те богачи, что тайно спелись с Канэко и просочились в PTA, должно быть, с самого начала знали истинную цель «Любовной больницы».

Они заранее создавали прецедент, снижавший психологический барьер перед искусственным оплодотворением, чтобы общество не отвергло столь сомнительную с этической точки зрения систему. Им нужно было сделать так, чтобы люди легче приняли эту морально уродливую «Любовную больницу».

А если возникнет сопротивление вроде того, что устроила София, они смогут мгновенно собрать большинство, притянуть нейтральную часть на свою сторону и полностью вычистить инакомыслящих.

Наградой за эту многолетнюю работу должно было стать процветание их собственных кровных линий через отбор жизни. Это был расчёт на годы вперёд.

— ...Прости. Я бы хотела сообщить тебе раньше, но не хотела тревожить тебя, пока ты восстанавливалась... А когда мы спохватились, PTA уже дошёл до точки невозврата...

— Тебе не за что брать на себя вину.

— ...Да.

Те, кто бесстыдно пускал в ход злобную софистику, были сильны.

И если такие люди во главе с Канэко успели тихо нарастить численность внутри PTA, перейти в контратаку было бы крайне трудно. Софию и саму только что публично растоптали на конференции PTA, которая уже подходила к концу. Тирания численного перевеса легко затмевала личную силу.

— Но теперь всё ведь будет хорошо, да? София, ты вернулась!

Лицо руководительницы, ещё недавно мрачное от состояния PTA, вдруг просветлело.

Это было лицо человека, безоговорочно верившего в силу Софии.

И действительно, влияние Софии было огромным.

Причём не столько её личная мощь, сколько именно её влияние.

Начиная с мужа, Мацукагэ Нисикиномия, обладавшего немалой властью в парламенте, София благодаря собственной хватке и уму имела связи с влиятельными людьми из политики и финансового мира. У неё было множество поклонников, незаметно оказывавших ей поддержку, и немало тех, кто охотно дал бы ей свою силу.

Более того, годами через различные медиа София последовательно отстаивала линию абсолютного соблюдения порядка и нравственности ради детей, заслужив этим значительное доверие широкой публики.

Её влияние позволяло качнуть общественное мнение и косвенно подталкивать правительство к принятию особых законов вроде «Закона о запрете X». Среди законодателей были и те, кому было плевать на порядок и нравственность, но игнорировать влияние Софии не мог никто. Слишком много влиятельных фигур желали держать это влияние под контролем и использовать его.

Ни прямой власти, ни богатства у Софии не было.

Но её харизма и влияние были непревзойдённы.

Однако то, на что, похоже, рассчитывала эта руководительница, было силой совсем иного рода.

— Ты сказала, выгнали почти сорок руководителей?

На тихий вопрос Софии женщина в недоумении кивнула:

— Да.

— Немедленно собери их всех. Прямо сейчас придумаем план.

— Д-да! Поняла!

Получив приказ, та ответила вдруг живо, будто её в одно мгновение вернули к жизни.

Но, уже собираясь уйти, она услышала, как София добавила:

— Только знай: щадить я никого не собираюсь. Скажи им идти за мной только в том случае, если у них хватит сил выдержать мой темп.

Признав Канэко и всю её компанию врагами, заражёнными гнилой идеологией, и ещё раз подтвердив собственную правоту, София больше не оставила в себе ни колебаний, ни стремления сохранить себя, ни места для компромиссов.

●

— Электромобиль × пуск фонариков! — Фуфуфу~

Женщина, на время прервавшая работу над статьёй, — Лав Машин — глубоко откинулась на спинку кресла.

Она остановила выведенную с PM для справки запись парламентских прений и на миг погрузилась в мир собственных фантазий.

— Тот цветок, который я видела в тот день, × щётка для спины!

Чопорная статья, которую она набирала во встроенном редакторе PM, строилась на парламентской речи Тамако Канэко, яростно отстаивавшей необходимость полного признания «Любовной больницы».

Эта работа была необходима и по политике компании, свято следовавшей государственной линии, и в интересах Кэйсукэ Онигасира, который рассчитывал ускорить крах нынешней системы, продвигая распространение «Любовной больницы».

— «Беги, Мэлос!» × «Я — кошка»!

И всё же писать статьи, целиком противоречащие собственным взглядам, было тяжело морально.

Сколько бы лет она ни проработала в этой сфере, привыкнуть к такому ей так и не удалось.

К тому же именно как самому опытному человеку в делах вроде Закона о сохранении общественного порядка и нравственности Лав Машин постоянно навязывали написание статей и полевых отчётов для самых разных отделов. В последнее время ей даже приходилось освещать беспорядки — совсем не по её специальности. Но такое положение универсального работника позволяло ей естественно втискиваться в места, где можно было заложить нужную почву, — кошачий корм × шапочка для шампуня, — а потому она высоко его ценила.

Однако когда такие поручения сыпались одно за другим — сладкая стружка × электрический столб, — это выматывало. Сегодня она добивала остатки работы дома, но фантазии о пейрингах, служившие ей способом снять стресс, разгулялись сильнее обычного. Если срочно не оборвать себя, она утонет в бесконечных вариантах сэмэ и укэ, скрытых во всех явлениях этого мира, и уже не вернётся в реальность.

С явной неохотой прервав собственные грёзы, Лав Машин снова активировала PM и вывела в воздух страстную речь Тамако Канэко в парламенте.

— Густо накрашенная тётка × микрофон.

— Ради здорового воспитания современной молодёжи и ради славного будущего Японии «Любовная больница» необходима! Нельзя даже вообразить, чтобы дети, сами того не ведая, заражались непристойными знаниями, а их тела и души разрушались без их ведома!

Каждый раз, слыша подобные доводы, и каждый раз, видя, как люди её поколения, прекрасно знающие правду о сексе, их поддерживают, Лав Машин невольно задавалась вопросом.

Неужели они совсем не понимают, насколько опасно отсутствие сексуальных знаний — особенно для женщин?

У Канэко Тамако и ей подобных были свои скрытые интересы, так что их софистика была ещё хоть как-то понятна.

Но вот тупая, почти коматозная поддержка со стороны тех, кто был не просто наивен, а вообще не желал думать, ставила в тупик.

Они заявляли, будто хотят защитить детей и уберечь их от эксплуатации, — и при этом отнимали у этих же детей знания, необходимые, чтобы судить самостоятельно и уметь защищать себя, оставляя их совершенно беззащитными.

Голого человека можно в любой момент схватить и растерзать, и он даже слова возразить не сможет. Даже если он вдруг станет объектом фантазий Лав Машин, у него не останется сил хоть как-то протестовать.

— Чтобы все пары могли на равных получать здоровых детей — эти сокровища Японии, этих здоровых и достойных детей, — создание «Любовной больницы» является вопросом первостепенной срочности!

Цели Канэко Тамако, а значит и международной организации по искоренению непристойности «Секшуалити Но», Лав Машин и Кэйсукэ Онигасира понимали уже давно.

Их замысел — господствовать над миром, взяв под контроль саму репродукцию. Прикрываясь правами женщин и детей, они стремились создать глобальный поток за полное искоренение непристойности, будто бы ради того, чтобы удалить из мира абсолютное зло под названием «разврат». В конечном счёте они хотели сделать искусственное оплодотворение мировым стандартом.

Манипулируя уже существующей системой искусственного оплодотворения из тени, они собирались добиться того, чтобы исключительно их кровная линия производила на свет особенно выдающихся детей. Вот истинная цель «Секшуалити Но».

А контроль над механизмами деторождения — это контроль над самим основанием человеческого общества.

Уничтожение непристойности во имя детей — лишь удобное, легко усваиваемое оправдание, помогающее собирать сторонников.

Вот почему Канэко и вся её компания с такой наглой лёгкостью выдают бессвязные, противоречивые и совершенно мимо цели бьющие речи, ничуть не стыдясь.

Если судить о них только по внешней глупости их слов и считать их идиотами, сам же и оступишься.

Впрочем, Лав Машин подозревала, что столь грандиозный план искренне разделяет лишь малая часть их членов.

Большинство из «Секшуалити Но» вполне устраивало уже то, что можно понизить этический барьер перед искусственным оплодотворением, толкнуть вперёд технологии и инвестиции и заодно устроить мир, в котором они смогут тайком конструировать себе выдающихся детей и внуков.

Примерно тем же руководствовалась и японская богатая прослойка, поддерживающая Тамако Канэко.

По сведениям шпионов Ассоциации матерей «Бекон и латук», сама организация PTA уже успела настолько прогнить под влиянием этой перекошенной идеологии, что вернуть её было невозможно. Даже структура, которой когда-то руководила София Нисикиномия, успела запачкаться, хотя та долго отсутствовала. Похоже, перспектива обзавестись идеальными детьми и правда была слишком сладка.

Иными словами, всем хотелось стать Девой Марией.

Если их потомки окажутся выдающимися, если это будут гении с идеальными параметрами, значит и сами родители смогут считаться людьми выдающимися и заслуживающими уважения. Такая у них логика.

И Лав Машин могла с полной уверенностью сказать, что это совершеннейший бред.

Дети — не инструменты, которыми взрослые стирают собственные провалы, недостатки, безнравственность и ошибки.

Но эти люди навязывали детям свои несбывшиеся идеалы.

Они заставляли детей оттирать пятна, которые сами не сумели с себя смыть.

Они любовались отражением «хорошо воспитанного ребёнка» в зеркале как собственным отражением и с облегчением вздыхали, будто сами наконец стали идеальными людьми.

Неужели они настолько не уверены в себе?

Вот это Лав Машин и поражало больше всего. Юность у неё самой вышла, конечно, довольно подпорченной, и ей не раз приходилось ощущать на себе тяжесть общественного осуждения, но при всём этом она не сожалела о прожитой жизни ни капли.

Наверное, именно поэтому её дочери-близнецы выросли на славу: следуя за спиной Лав Машин, они уже каждый день штамповали всё новые пейринги, будто читая мысли друг друга. Старшая специализировалась на роли ведущей стороны. Младшая — на принимающей.

Тот мир BL, который они творили день за днём, порой приводил в изумление даже саму Лав Машин.

Похоже, третья дочь особенно увлеклась юри: она нередко с ухмылкой наблюдала за сёстрами, но, раз уж счастлива, значит всё в порядке. Все её дети росли самими собой, и Лав Машин с нетерпением ждала, какими они станут дальше.

──Во всяком случае, сама она думала именно так. Но, похоже, мир к такому мышлению ещё не привык.

— Защищать детей от лап мерзких террористических организаций — долг нас, взрослых! Стоит мне лишь представить невинных детей, которые станут жертвами, даже не понимая этого, — и слёзы сами наворачиваются на глаза!

Ну и пусть дальше гоняются за своими идеалами, — вздохнула Лав Машин, сводя велеречивую речь Тамако Канэко в статью.

Подавление сексуальных знаний и контроль над воспроизводством. Неизбежным концом этой извращённой идеологии может быть только окончательный крах.

— Эти позорящие Японию террористические организации непристойности должны быть искоренены целой серией законов! На международной арене Японию до сих пор считают развращённой страной, где безнаказанно процветают чудовищные преступления против детей!

Сама почва, на которой Япония дошла до нынешнего состояния, изначально была перекошена.

Когда-то много лет назад Японию заклеймили как страну хентая и лоликона. И это при том, что среди развитых государств уровень сексуальных преступлений здесь был одним из самых низких, большая часть эротического самовыражения ограничивалась двумерным хентаем, а доступ к по-настоящему проблемным сайтам, эксплуатирующим реальных детей, и размещение их серверов были едва ли не самыми низкими в мире. С точки зрения фактов обвинять Японию было просто не за что.

Если и искать слабое место, то разве что в том, что тогдашние японские ограничения на сексуальные выражения были одними из самых мягких в мире — свободнее, чем дырка в заднице фембоя. Но раз уж никакого реального вреда это не приносило, то и за это осуждать страну было незачем.

То, что Японию объявили «страной, которая облизывает лоли», было результатом закулисной игры отца Мацукагэ и «Секшуалити Но».

Особенно большую роль сыграла именно «Секшуалити Но», тесно связанная с семьёй Нисикиномия.

Тогда на международной конференции по детской порнографии одна женщина-депутат, состоявшая в «Секшуалити Но», выступила с ложным признанием и заявила: «Япония — сверхдержава детской порнографии».

Это было не более чем голословной клеветой.

Однако, похоже, никто не ожидал, что депутат станет бездоказательно поливать грязью собственную страну, и международная конференция тут же выпустила в адрес Японии директиву «исправить положение».

Именно это и стало первой опорой для легенды о том, будто «в мире Японию считают страной ста миллионов лоликонщиков».

Разумеется, того факта, что саму эту международную конференцию организовала всё та же «Секшуалити Но», большинство людей не знает.

Так и вышло, что заявление, рождённое этим самосрежиссированным спектаклем, начало жить собственной жизнью, а Япония, вопреки фактам, стала считаться и внутри страны, и за её пределами развращённой нацией. Политики, следуя за общественным мнением, которое сложилось под влиянием из раза в раз повторяемой в медиа лжи о вреде сексуальных знаний для детей, и построили ту Японию, что существует сейчас.

Весь этот замысел с самого начала был частью игры клана Нисикиномия, а теперь Мацукагэ доводил её до финального штриха.

Масштабно. Извращённо. И безумно.

Это «здоровое общество» было изуродовано с самого основания. Его крах неизбежен. Окончательный крах, построенный на жертвах молодёжи.

И уже за этим неизбежным обрушением Кэйсукэ Онигасира и Лав Машин, поддерживающая его, создадут новый сексуальный рай — такой, какого не смогла бы и вообразить даже неуклюжая шайка вроде SOX.

Освобождённое сексуальное пространство, которое превзойдёт даже старую Японию, существовавшую ещё до Закона о сохранении общественного порядка и нравственности.

— Сковородка × стиральная машина!

Поэтому, как бы больно ни было сейчас, Лав Машин и пишет эти лицемерные статьи, чтобы ускорить крах мира, а сама тем временем спасается фантазиями о пейрингах.

──Ах, как же ей не хватает тех дней, когда можно было свободно строчить влажные фанфики о любимых сочетаниях.

И как же она жаждет дня, когда её дочери смогут встретить партнёров, готовых принять их настоящие склонности, и построить семьи нормальным способом, а не через навязанное искусственное оплодотворение. Лав Машин изо всех сил сдержала пальцы, уже тянувшиеся набрать особенно жаркую сцену, и продолжила писать статью, восхваляющую создание Тамако Канэко и её «Любовной больницы».

●

— Когда всё это закончится, я напишу роман...

Развалившись на стуле, сэнпай Кадзё слабым голосом пробормотала фразу, тянущую на классический флаг смерти, и отпила горячего какао, которое ей только что принёс мастер.

Я поблагодарил его за горячий кофе и стал слушать дальше.

— Названия я уже придумала. «Не может быть, чтобы мой сын был таким крепким», «У моего сына половое созревание», «Даже в опасный день всё в порядке, если есть любовь», «Кремпай!», «Среди нас один девственник!», «Яростный эрос», «Я — девственник», «Но всё равно это был не я!» А ещё, а ещё──

— Хватит! Стой! Прошу, хватит, сэмпай! ...Эй! Прекрати! Тише!

Я попытался угомонить окончательно сорвавшуюся Кадзё-сэмпай, но, похоже, остановиться она уже не могла.

Грязные шутки лились у неё изо рта водопадом.

— Что такое, Танукичи? Ты же каждую ночь с подушкой отрабатываешь все сорок восемь поз, и в обратной наезднице, и в миссионерской! А ещё ты из тех извращенцев, которые возбуждаются, глядя на себя в зеркало! И после этого ещё важничаешь!

— Танукичи, ты вообще знаешь, что такое бесполезные старания?

Косури, тут же подхватившая волну и присоединившаяся к моей травле, сочувственно фыркнула, продолжая возиться с PM. Почему эти двое вечно выставляют меня либо безнадёжным извращенцем, либо девственником без будущего? Я вообще-то тоже мужчина. Может, хоть немного попытаюсь пустить пыль в глаза.

— Похоже, тут вышло недоразумение. У меня, вообще-то, уже хватало опыта с женщинами──

— Если не хочешь, чтобы эту фразу записали и потом проиграли Анне с Ранко, будешь послушно подыгрывать моим грязным шуткам, хорошо?

— Простите.

Ложь всё-таки никому добра не приносит. Даже фальшивое резюме оставляет после себя одну пустоту.

— Но если серьёзно, я уже на пределе. Кто бы мог подумать, что поток непристойных знаний так безнадёжно иссякнет...

Похоже, сэнпай уже истратила на сегодня всё положенное время отключения PM, поэтому теперь стонала, тщательно подбирая слова.

С открытия Любовной больницы прошло уже больше недели.

И ситуация не просто не улучшалась — она понемногу становилась только хуже.

— Уже не только не читают даже нецензурные журналы из Леса Яцуга, но и драгоценные иллюстрации Саотомэ-сэмпай просто бросают не глядя. Это уже за гранью...

На прошлой неделе, когда Ютори раскрыла истинное назначение Любовной больницы, Кадзё-сэмпай, поведя за собой Млекопитающих и Абсолютные подолы, развернула крупную операцию по распространению сексуальных знаний в Пятом городе чистоты, используя спасённые в недавней суматохе эротические книги из Леса Яцуга. Ещё с начала второго семестра всё тщательно готовилось: партизанский дождь из эротических иллюстраций при помощи сисечных шаров и живая трансляция спаривания мух, нацеленная на образцово-нравственные старшие школы Пятого города чистоты. Но──

— Транслировать спаривание мух в почти пустом зале... Что я вообще тогда делала? Это... и была пустота?

— Мои иллюстрации... проигнорировали? Мои иллюстрации, от одного взгляда на которые у людей сами собой начинают двигаться бёдра...?

Кадзё-сэмпай и Саотомэ-сэмпай осели на стол, окружённые горой тарелок из-под недоеденных пирожных. Саотомэ-сэмпай, конечно, была в своём духе, но вот Кадзё-сэмпай, заедавшая стресс сладким, — редкое зрелище.

Впрочем, её состояние было понятно. Провал в Пятом городе чистоты оказался слишком тяжёлым и наглядно показал жестокую реальность: люди всерьёз закрывались от любых сексуальных знаний, поверив правительственным объявлениям.

А поскольку заявления правительства выглядели относительно логичными, а меры Любовной больницы в целом производили впечатление разумных и внушающих доверие, эта идеология расползалась по сети всё шире. Теперь Любовная больница уже открывалась по всей стране.

Через поколения распространялось представление о том, что получение сексуальных знаний ведёт ко множеству зол, включая бесплодие. На этом этапе даже люди, относившиеся к правительственным заявлениям с сомнением, из-за давления окружения и прочих причин старались держаться от сексуальных знаний подальше. Ах, если бы только существовал такой секс-препарат, от одного запаха которого весь японский архипелаг входил бы в течку и разом бы всё это разрушил... ...Что это вообще за хентайный сценарий? Если бы его превратили в мангу, я бы точно прочитал.

— А-а-а-а! Я просто бездарная мисо-художница!

О нет. У Саотомэ-сэмпай вновь включилось её хрупкое художественное сознание. Если она опять свалится в творческую яму, положение станет ещё хуже.

— Всё в порядке, Саотомэ-сэмпай! Ваши иллюстрации по-прежнему потрясающие! Я всегда с нетерпением жду новых работ!

Это была не ложь. Я хвалил её искренне. Её свежая серия про Девушку-невидимку была шедевром. Одни только румянец на щеках и прерывистое дыхание передавали возбуждение так, что дух захватывало, а запредельный эффект подглядывания, когда ниже пояса оставались только юбка и бельё, разносил воображение в клочья. Когда одежды на самом рисунке нет, в голове зрителя сама собой складывается идеальная девушка, и сексуальное возбуждение поднимается на совсем иной уровень.

— П-правда?

— Да! Конечно!

Я изо всех сил утвердительно закивал, глядя на тревожное лицо Саотомэ-сэмпай. Видимо, мой пыл всё же до неё дошёл, потому что она кивнула с видом «понятно». Отлично, значит, творческий срыв можно отложить──

— Тогда используй её.

То, что Саотомэ-сэмпай протянула мне, оказалось только что законченной эротической иллюстрацией. К сожалению, не из серии про Девушку-невидимку... ...Ну да ладно, но что у нас тут за законная лоли на этот раз?

— ...Э-э, что значит «используй»...?

— Сам понимаешь, что я имею в виду.

Прикрыв рот рукой, Саотомэ-сэмпай лукаво улыбнулась.

— ...Понял. Сегодня же, как только приду домой, обязательно воспользуюсь.

— И-и-и! Танукичи собирается сделать что-то непристойное с личной вещью девушки!

Кадзё-сэмпай, мгновенно уловив, что я в отчаянной попытке не допустить спада Саотомэ-сэмпай пытаюсь сохранить лицо, тут же встряла. Эй, прекрати. Не надо ещё глубже раскапывать эту тему.

— Ува-а! Раз ты так увиливаешь, значит, моими иллюстрациями ты возбуждаться не можешь, да?! Наверняка вернёшься домой и воспользуешься мамиными трусами, да?!

— Да ты слишком громко это орёшь! Хватит уже!

Ты вообще понимаешь, сколько стыда мне стоило произнести фразу в духе «наслажусь отаку-жизнью с рисунком сэмпай»? Не насмехайся над тонкой душевной организацией мужчины! Даже если я и выбросил почти весь стыд во время летних каникул, какой-то минимальный остаток у меня ещё есть! И что это ещё за «мамины трусы»?! Если такое раскроется, я лучше сдохну, чем переживу ту пытку, что меня ждёт! Ты вообще знаешь?! Пытки — это не тренировка, и удовольствия там никакого нет!

...Нет, сейчас не это главное!

— Тогда что мне нужно сделать, чтобы вы удовлетворились, Саотомэ-сэмпай?!

Сейчас важнее всего было успокоить её. Что же нужно, чтобы ей полегчало?

— ...Шмыг. Используй её здесь.

— ...Чего?

Я улыбнулся Саотомэ-сэмпай. Ничего себе. Оказывается, человек и правда может, окончательно дойдя до края, всё равно продолжать улыбаться.

— Здесь ведь есть эротическая картинка, да? Туалет там, да? Дальше ты и сам понимаешь, что делать, да?

Может, если я притворюсь, будто поскользнулся и случайно потёрся пахом об угол стола, удастся выбраться из этой ситуации?

Но, повернув голову, я наткнулся на умоляющее лицо Саотомэ-сэмпай. Э? Что? Это тот самый случай, когда, если не сделаешь, ты уже не мужчина? Пощадите.

Но если Саотомэ-сэмпай опять свалится в творческую яму, и без того ужасная ситуация станет ещё хуже.

Похоже, выбора у меня не было.

— Понял.

— И-и-и! Танукичи собирается устроить ночной выброс прямо в туалете кафе!

Не обращая внимания на бессмысленное подначивание Кадзё-сэмпай, я заперся в туалете.

Уооооох!

Нууууух!

Гнууууух!

— ...Фух. Ну что, как гарнир сгодилось? Теперь вы довольны, Саотомэ-сэмпай?

— По-моему, довольным тут выглядишь только ты, Танукичи.

Я пропустил мимо ушей реплику Кадзё-сэмпай и, тяжело дыша, вернулся на место. Как раз в тот момент, когда Саотомэ-сэмпай счастливо закивала: «Угу, угу», Косури, молчавшая до этого, внезапно крепко схватила меня за руку.

— От тебя не пахнет цветами каштана. Ты врёшь, да?

Вот же мелкая дрянь! Ну зачем обязательно нужно говорить лишнее?! Я же так старательно разыгрывал постмастурбационный спектакль!

Кадзё-сэмпай, похоже, тоже пыталась придать моему выступлению убедительности, но после слов Косури замерла. А у Саотомэ-сэмпай на глазах выступили слёзы, и она пробормотала: «Значит, мои рисунки и правда...» Эй, что за чёрт? Мне теперь правда придётся идти до конца?

— Чёрт побери!

Я снова заперся в туалете. Ладно, сделаю! Пусть Кадзё-сэмпай потом шарахается от меня, а всё это целиком окажется на руку Косури — другого выхода нет! Я уже почти смирился и начал готовиться, когда──

— Танукичи-кун, Танукичи-кун.

Из окошка туалета меня окликнул чей-то голос. Это... мастер?

— Я тут услышал, что у вас происходит. Возьми это.

Он закинул мне маленький контейнер с мутноватой жидкостью и кусочек сушёного кальмара. Стойте. Это ещё что?

— Считай, маленький подарок за все твои труды.

Оставив мне самодельную бутафорскую сперму и кальмара, мастер удалился. Чёрт, я сейчас в него влюблюсь... Кстати, поддельную сперму он сделал из белка и сгущёнки — прям как десерт по рецепту. С такими ингредиентами всё нужное и правда можно найти в любом кафе... Это какая-то очень вредная реклама кафе. Ладно, не будем об этом.

Тук-тук.

— Эй, Танукичи. Мастер сказал проверить, что там у тебя.

Благодаря мастерскому заходу самого мастера подсматривать ко мне пришла Косури.

— Что такое? Ты правда настолько не хочешь, чтобы Аямэ-сама тебя возненавидела за такую сырую и неприкрытую выходку прямо здесь? Если очень надо, Косури, я даже могу исполнить перед тобой догэдза. А потом ещё и сыграю всё так убедительно, что даже эта низкорослая художница ничего не заподозрит и поверит, что Танукичи и правда использовал рисунок. Хотя, конечно, тогда Аямэ-сама наверняка начнёт смотреть на тебя ещё более презрительно. И да, к слову, догэдза будет прямо на полу туалета.

Вот зараза. Я тебе сейчас покажу. Я расставил всё, что дал мастер, как надо, и впустил Косури внутрь.

— ......Этот тип... Он и правда ею воспользовался...

Косури рухнула на столешницу, как труп, и на некоторое время перестала подавать признаки жизни. В глазах у неё застыло мёртвое выражение человека, увидевшего нечто совершенно отвратительное.

— И-и-и! Не подходи ко мне! Я сейчас через воздух забеременею или что-то в этом роде!

Кадзё-сэмпай повела себя так, будто высохшая сперма вот-вот поднимется в воздух и оплодотворит нижнюю часть её тела. Ей бы, честное слово, снова пойти в школу с самого начала. Она дрожала и держалась от меня как можно дальше.

— Хмф. Мне ещё многому предстоит научиться. Я не могу позволить таким местам, как Любовная больница, меня обойти. Мне нужно стать ещё лучше!

Саотомэ-сэмпай, напротив, закивала с лицом, полным радости и боевого духа. Хорошо бы она помнила, что эта её улыбка оплачена моей репутацией, рухнувшей на дно.

— Э-э, я тут вдруг кое-что вспомнил, что мне срочно нужно сделать...

Я решил тихо смыться, не в силах больше выносить эту неловкую атмосферу. Потом всё объясню Кадзё-сэмпай — при помощи мастера.

— А-а-а, Танукичи, наверное, вспомнил, что чувствовала сэмпай, и пошёл на второй заход...

С Кадзё-сэмпай в таком состоянии обсуждать дальнейшие шаги было уже бессмысленно. Сегодняшняя встреча и так по сути превратилась в отчёт о том, как бездарно провалилась попытка распространения сексуальных знаний на прошлой неделе, так что уйти пораньше было вполне допустимо.

Я поспешно вышел из кафе и, чтобы немного проветрить голову, по пути к станции свернул в узкий переулок.

— Ууууууух! Дааааа! Ууууууух!

Из-за угла донеслись необычные стоны — и сразу несколько.

Я машинально выдохнул: «Опять...?» — и заглянул посмотреть, что там происходит.

Там на земле корчились несколько учеников, вцепившись в эротические иллюстрации и прижимая их к груди.

— Угх...

Хотя сама по себе картина была уже привычной, её жалкий вид всё равно заставил меня выдавить из себя звук.

— Уххх, новая... это новая... — Интересно, что на этот раз на Окума-тян надето и как он там беременеет... Ах, нет, нельзя... хотя бы одним глазком...

— Фууууу, меня уже от одного названия плющит до безумияяяя...

И парни, и девушки, — все они, сжимая любимые непристойные иллюстрации, разрывались между желанием поддаться им и попыткой сопротивляться. Дышали рвано, зрачки были расширены, лица — полностью стерты, будто их унесло в экстаз без остатка.

Это были ученики, которые ещё до официального объявления об аистином гриппе уже были знакомы с секс-просветительскими материалами, которые распространял SOX.

А теперь, когда сверху добавились и сам аистиный грипп, и запрет простого хранения подобных материалов, они застряли между двумя вариантами: верить информации правительства или верить информации SOX. Но тяготение иллюстраций Саотомэ-сэмпай пересиливало, и теперь их накрывало этим сильнейшим, почти болезненным желанием.

Они напоминали наркоманов на ломке, и это было уже совсем не смешно.

Именно эта сцена, ставшая привычной в Первом городе чистоты, и была одной из главных причин, по которой Саотомэ-сэмпай впала в уныние.

Поклонники Саотомэ-сэмпай, сбитые с толку абсурдной информацией, выпущенной правительством, пытались дистанцироваться от её непристойных работ.

Когда изо дня в день видишь подобное, неудивительно, что уверенность Саотомэ-сэмпай начинает рушиться. И именно отсюда, между прочим, и берётся моя зацикленность на её рисунках, доходящая почти до мастурбации. Дело не в том, что девушка попросила меня подрочить, а я, обрадовавшись, тут же согласился. Нет. Совсем нет. Говорю же, это не так!

Хотя, если смотреть объективно, в обычной ситуации Саотомэ-сэмпай скорее стоило бы гордиться своим мастерством, если её поклонников ломает до такой степени. Но, похоже, её собственные критерии устроены иначе. Саотомэ-сэмпай не удовлетворится, пока не начнёт рисовать такие непристойные иллюстрации, от которых люди прямо на месте сразу стаскивают штаны и хватаются за салфетки. Это вообще что такое? Оружие массового поражения против общественной нравственности?

— И всё-таки это уже слишком...

Ученики, корчащиеся в ломке от эротических иллюстраций.

Со стороны на такое, может, и захочется хмыкнуть.

Но на деле всё серьёзно.

Потому что──

— Окума-сан. И что вы тут делаете? Наблюдаете, как и я, за этими джанки?

Обернувшись на голос сзади, я увидел Фуву-сан — как всегда безо всякого выражения на лице.

Поверх формы на ней был лабораторный халат, а в руках — блокнот. Слишком уж аналогово.

— Наблюдаешь за джанки? Ты вообще чем тут занимаешься, Фува-сан...?

— Ну, понимаете. Наблюдая за ними, я пытаюсь понять, кому люди доверяют больше — правительству или SOX.

— Мне кажется, всё не настолько просто, но ладно.

Даже если они поддаются искушению и хватают непристойные иллюстрации Саотомэ-сэмпай, это не значит, что они доверяют SOX. Более того, среди них наверняка есть и такие, кто, наоборот, тянется к ним именно потому, что SOX не доверяет. Да, ведь существует и такой тип людей: они заводятся от чувства вины за запретное, некоторое время мучаются, а потом хватают непристойные рисунки с видом испорченных джанки... ...Что я вообще несу?

— Ну, это я и сама понимаю. Но мне всё равно нужно собрать как можно больше данных. В нынешнем положении распространять непристойные знания даже внутри Первого города чистоты уже трудно.

— ...

Именно в этом и заключалась вся серьёзность происходящего.

Внутри SOX уже обсуждался план полностью развратить Первый город чистоты, если с Пятым ничего не выйдет, но теперь даже ученики, до сих пор поддерживавшие SOX, насторожились из-за предполагаемого вреда от сексуальных знаний — это видно хотя бы по их нынешнему состоянию. О глубоком распространении знаний уже и речи быть не могло, положение было по-настоящему тяжёлым.

Единственное хоть сколько-то положительное обстоятельство заключалось в том, что число арестов по постановлению о запрете простого хранения резко сократилось. Возможно, после запуска Любовной больницы искусственно раздувать статистику стало уже не нужно. А может, просто сильно уменьшилось число учеников, которые, приняв информацию об аистином гриппе за чистую монету, стали выходить на протесты. Но точной причины никто не знал.

— Если мы сперва не поймём, кому люди больше доверяют — SOX или правительству, — то даже не сможем начать убеждать их в том, что SOX прав, указывая на нелепости аистиного гриппа. Подойдём с неправильной стороны — нас тут же объявят террористами, пытающимися распространить аистиный грипп, и никто даже слушать не станет. При такой настороженности даже передача непристойных знаний из уст в уста идёт с огромным трудом.

Фува-сан, по-прежнему внешне спокойная, но с примесью заметного раздражения, тихо проворчала:

— Те, что корчатся там, — тяжёлые случаи зависимости от непристойности. Они перспективны. Правда, уговаривать их, скорее всего, придётся очень долго.

Это уже слишком неэффективно, — опустила она глаза в тёмных кругах.

— Если бы случилось что-то, что поколебало бы доверие людей к аистиному гриппу или к Любовной больнице, доверие к SOX автоматически восстановилось бы хотя бы относительно, и стало бы проще.

О таком варианте думали и мы. Но это не та карта, которую мы способны разыграть с нашей почти нулевой силой влияния.

— А почему бы нам просто──

Фува-сан пристально подняла на меня взгляд.

— ...не завести ребёнка вместе? Мы оба уже полностью испорчены непристойными знаниями, и так доказали бы, что аистиный грипп — чушь.

— ?????? Да им достаточно будет сказать, что существуют индивидуальные различия, и на этом всё кончится!

Я выкрикнул это почти сорвавшимся голосом.

Заодно я шлёпнул её по голове — отчасти чтобы отчитать за столь безумное предложение.

Право слово, Фува-сан. Не будь я таким чистосердечным джентльменом, ты бы уже в следующую секунду была беременна. Пока я мысленно выговаривал ей всё это, из кармана у неё вывалился толстый бумажный свёрток.

— А, простите. ...А?

Формат и оформление этих бумаг показались мне смутно знакомыми. Совсем как те подписи, что совсем недавно собирала пятёрка молодых руководителей Пульсирующих задниц...

— Это ещё что?

— ...Подписи.

Фува-сан на редкость неловко отвела взгляд. Впрочем, я прекрасно понимал почему.

«Анна Нисикиномия хранит у себя множество непристойных материалов. Требуем немедленного расследования!»

Заголовок занимал значительную часть листа, а ниже рядами тянулись строки для подписей. Тот лист, что поднял я, был заполнен уже примерно наполовину.

— Вы и сами уже понимаете, Окума-сан. В нынешнем положении это уже не та ситуация, с которой детям справиться своими силами.

Не дав мне ничего сказать, Фува-сан заговорила первой, будто оправдываясь.

То, что одной силы детей здесь уже недостаточно... — я и сам об этом думал.

— Нужны взрослые с влиянием. И заставить их действовать нужно любой ценой.

То есть она собиралась использовать эти подписи как рычаг давления на Софию или Мацукагэ, чтобы заставить их изменить позицию?

— Число подписей уже выросло довольно сильно, главным образом за счёт учеников академии Токиока и родителей, недовольных постановлением о запрете простого хранения. Копии подписных листов уже отправлены в полицию и в Отдел наставления, так что София, скорее всего, уже об этом слышала.

Похоже, подписи собирала не только Фува-сан. Люди, чью жизнь разрушило это постановление, а также те, кто продолжал доверять SOX, не поддавшись на правительственные заявления, требовали принудительного расследования и уже набрали число, сопоставимое с тем, что нужно для прямой инициативы по отмене постановления. Темп арестов замедлился, а значит, хотя легитимность власти и была частично подкреплена объявлением об аистином гриппе, среди людей всё ещё оставалось множество недовольных самим постановлением о запрете простого хранения.

Похоже, сбор подписей начался ещё за две недели до объявления о системе Любовной больницы, а когда дело застопорилось, организаторы переключились на тех, кто подсел на эротические книги.

— София тоже может это понять. Если всё продолжится так и дальше, единственная дочь Софии будет втоптана в грязь и загублена, а заодно пострадает и её собственный образ. Даже если она надавит на Отдел наставления и не позволит начать принудительное расследование, сама утечка этих подписей станет крайне неудобной для Софии, которая до сих пор шла в первых рядах борьбы за искоренение непристойных знаний. А используя это как козырь, можно будет понемногу убеждать её действовать изнутри системы и подрывать доверие к Любовной больнице.

— Ты правда считаешь, что такой способ сработает?

В моих словах был не один смысл. И голос мой сам собой стал резче.

Порочить Анну-сэмпай, которая до сих пор тяжело переживает судьбу учеников, арестованных по постановлению о запрете простого хранения. Пускать в ход такие грубые методы. Строить шаткий союз с Софией на угрозах, которые в любой момент могут обернуться против нас... Ты правда считаешь, что это сработает?

Ты понимаешь, Фува-сан? Мой отец уже однажды попробовал вот такой грязный и силовой путь — и провалился. А в итоге только раскидал повсюду презервативы.

— Фува-сан, это на тебя не похоже.

— Думаю, вы понимаете, насколько я загнана в угол, Окума-сан. И к тому же...

Фува-сан прикусила губу.

— Аистиный грипп... Любовная больница... Отчасти именно я помогла придать всей этой нелепице видимость правдоподобия. Поэтому на мне лежит обязанность и ответственность — что-то с этим сделать.

Фува-сан, которая лишилась своего любимого пса Пэсу и из праведного гнева даже подняла протесты.

Похоже, именно это чувство вины и подтолкнуло её к такому выбору.

— Любой ценой.

На её прямолинейное заявление мне было нечего возразить. SOX сам так и не сумел придумать ни одной действенной меры против нынешней ситуации.

— Что ж, тогда я пойду уговаривать ещё людей поставить подпись.

С этими словами Фува-сан достала из кармана свежую работу Отомэ — «Я есть член, член есть я?!» — и, словно священник, очищающий и спасающий грешников, начала протягивать её зависимым от эротики ученикам со словами: «Всё в порядке. Вам можно читать непристойные материалы». Какого чёрта!? Почему это выглядит так, будто она раздаёт священное писание?!

...Но этот метод...

У меня не нашлось слов, чтобы её отговорить. Не приходило в голову ничего лучшего. И всё же — разве не нужно остановить её сейчас, пока ещё можно?

И как раз когда я уже было шагнул к Фуве-сан, чтобы помешать ей раздавать эротику──

— Окума-кун!

Мою руку окутало мягкое, тёплое прикосновение.

По телу разлился приятный, пробирающий до дрожи запах.

— Я наконец-то решилась!

Наверное, она бежала сюда со всех ног. Анна-сэмпай, чуть запыхавшись, смотрела на меня с мягкой улыбкой, будто хотела успокоить. Мне было страшно даже спрашивать, как она вообще меня нашла.

— А теперь пойдём вместе в Любовную больницу!

— Чего? Погоди, с чего это вдруг!?

На прошлой неделе, когда мы с Кадзё-сэмпай ходили туда на разведку, Анна-сэмпай и правда упоминала, что собирается посетить Любовную больницу вместе со мной. Но за всю эту неделю она ни разу не потащила меня туда и даже не пыталась наброситься на меня в очередном приступе страсти, так что я окончательно расслабился. И почему именно сейчас, внезапно?!

— Окума-кун, с тех пор как стало известно об аистином гриппе, ты всё время ходишь мрачный, правда? Всё хорошо. Какими бы ни оказались результаты, моя любовь к тебе не изменится!

— Э-э, у меня тут есть кое-какие дела...

С учётом происходящего с Фувой-сан тащиться сейчас в Любовную больницу вместе с Анной-сэмпай, не имея никакой подготовки, было слишком опасно. Если персонал там вдруг ляпнет что-нибудь вроде: «Тогда заведём отдельную карту, не такую, как при вашем прошлом визите», — Анна-сэмпай, превратившись в демона ревности, либо убьёт меня на месте, либо тут же надругается надо мной.

Пока я лихорадочно пытался придумать хоть какое-нибудь оправдание, чтобы отказаться, Анна-сэмпай вдруг посмотрела на меня улыбкой, полной слёз.

— Даже если тело Окума-куна уже не сможет иметь детей через любовь, я всё равно буду продолжать тебя любить.

А. Вот оно что.

Значит, последние дни Анна-сэмпай была такой вялой именно потому, что переживала из-за меня — из-за того, что я, набитый сексуальными знаниями под завязку, мог заразиться аистиным гриппом.

Она заметила, как меня мучит тема аистиного гриппа, и всё это время ломала голову над тем, как мне ответить.

— Пойдём. Лучше вместе узнать результат, чем просто сидеть и мучиться тревогой.

И, так и не сумев высвободить руку из хватки Анны-сэмпай, я был утащен в Любовную больницу, лишь оглянувшись на удаляющуюся Фуву-сан.

●

— До недавнего времени мне казалось, что постановление о запрете простого хранения слишком уж несправедливо. И даже сейчас я не могу не сочувствовать тем, кого уже арестовали, и тем, вроде сэмпая Горики, чьё будущее было этим сломано. Но теперь я хотя бы понимаю, какие обстоятельства заставили страну пойти на такие меры.

В зале ожидания Любовной больницы Анна-сэмпай, покраснев, нерешительно взяла меня за руку и тихо прошептала это.

— Кто бы мог подумать, что непристойные знания способны причинять такой вред? Ведь желание завести ребёнка с любимым человеком — это очень естественное и благородное чувство. И если можно, то, конечно, естественным путём.

Анна-сэмпай, ошибочно считавшая, будто я страдаю аистиным гриппом, ободряюще сжала мою руку.

— Поэтому я до сих пор не могу простить SOX. Они распространили такие опасные знания и навязали людям Первого города чистоты столь мрачное будущее.

Это было тяжёлое обвинение, но, пожалуй, именно так в обществе и смотрели сейчас на расползающихся повсюду террористов непристойных шуток.

Я особенно остро почувствовал, насколько отчаянно Фува-сан собирает подписи. И вместе с тем вновь понял, в каком безнадёжном положении мы оказались.

Неужели мне остаётся только молча наблюдать, как сексуальные знания постепенно стирают с лица земли?

— Пройдите, пожалуйста, к забору крови, идентификации и заполните срок ваших отношений.

Пока я был погружён в мысли, подошёл уже знакомый сотрудник.

Вздрогнув, я быстро шепнул ему:

— Э-э, у меня уже есть карта, так что в этот раз оформите отдельно.

— Понял.

Я быстро сгладил ситуацию. Этот короткий шёпот, похоже, не вызвал у Анны-сэмпай никаких подозрений.

Но стоило мне мысленно выдохнуть, как Анна-сэмпай, у которой как раз брали кровь, чуть склонила голову набок.

— Окума-кун, а тебе кровь брать не будут?

По её тону легко читалось, что, по её мнению, обследование больше всего нужно именно мне. Я ответил: «Потом», — но тут же с улыбкой вмешался сотрудник:

— У вашего молодого человека образец уже есть.

Эй, урод, ты вообще не слышал, что я тебе шепнул? Я ведь специально прошептал именно потому, что не хотел, чтобы она узнала, что я уже бывал здесь раньше, понял?!

Почувствовав, как кровь отливает от лица, я невольно вспомнил, как Саотомэ-сэмпай назвала персонал этого места «улучшенной версией Оборо Цукимигусы».

И да, они правда были слегка не от мира сего, но чтобы их безупречная исполнительность вот так взорвалась у меня перед носом, я точно не ожидал.

— Он не мой молодой человек. Он мой жених.

Анна-сэмпай мягко поправила сотрудника, после чего без выражения повернулась ко мне.

— Что происходит?

А, всё. Мне конец! Конец без вариантов! Того факта, что мой анализ уже лежал в Любовной больнице, которая даже спустя неделю после открытия по-прежнему отдавала приоритет парам, было достаточно, чтобы сообразительная Анна-сэмпай окончательно сорвалась.

Тёплая рука, только что так нежно меня ободрявшая, теперь ощущалась как сама хватка ада — сильнее всего, что мне когда-либо доводилось испытывать. В голове бешеным потоком понеслись мысли, процентов на восемьдесят состоявшие, как назло, из всякой непристойности.

И тут, в этом хаосе, мне в голову внезапно пришло решение.

— Это мама! Моя мама — высокопоставленный офицер Карательного отряда нравственности, вот она и устроила так, чтобы меня пропустили без очереди! Но результатов ещё нет!!

Я выпалил это Анне-сэмпай, одновременно отмахиваясь от сотрудника, чтобы тот не успел снова всё испортить.

— ......

Но подозрительное, убийственное выражение на лице Анны-сэмпай даже не дрогнуло.

— Простите. Можно вас на минуту?

Она тут же подозвала другого сотрудника, явно собираясь проверить мои слова.

Всё. Это конец. Сегодня я точно умру.

И на краю смерти моя невинность возопила. Хотя бы дайте мне напоследок проверить, в каком состоянии моя искусственная вагина.

Бип-бип-бип-бип-бип.

И как раз когда я уже мысленно писал завещание, PM у всех, кто находился в зале ожидания, одновременно зазвенели, возвещая о срочном выпуске новостей. Любовная больница была медицинским учреждением, но пользоваться PM здесь никому не запрещали.

Я тут же ухватился за этот шанс и включил свой PM, чтобы отвлечь Анну-сэмпай.

Последний раз экстренный выпуск, который я так ярко запомнил, был во время массового захвата автобусов Уайт Пиком. Анна-сэмпай, решив, что произошло ещё одно крупное происшествие, прежде всего переключилась на новости и отложила мой допрос.

На спроецированном изображении оказался, по всей видимости, зал для пресс-конференции.

В центре стоял простой стол, за которым сидели несколько учеников.

Хотя это и были школьники, в центре сидела только одна старшеклассница, а по обеим сторонам от неё — мальчики средней школы и девочки начальной, из-за чего вся композиция выглядела странно неравной и слишком уж детской.

— Это форма академии Тодзё, верно?

— Академии Тодзё?

Я вспомнил, что это одно из немногих столичных учебных заведений, где обучение идёт непрерывно от начальной школы до старшей. И начальная, и средняя, и старшая ступень там занимали первое место в стране по нравственной образцовости. Учреждение считалось даже более «чистым», чем академия Токиока, занимавшая третье место, но на деле туда почти никто не отправлял детей.

Потому что это была государственная школа для сирот из учреждений — таких же, как Оборо Цукимигуса.

— Мы полностью поддерживаем усилия правительства по усилению регулирования ради искоренения непристойных знаний.

Как только пресс-конференция началась, старшеклассница в центре заговорила. В её манере было что-то очень похожее на персонал Любовной больницы, а речь звучала так, будто её выучили наизусть и теперь бодро, в лоб, проговаривали прямо в камеру.

— В частности, мы призываем распространить на всю страну постановление о запрете простого хранения, которое сейчас действует в Первом городе чистоты. Кроме того, мы искренне надеемся, что обсуждение Закона о запрете X, застопорившееся после инцидента несколько месяцев назад, будет как можно скорее возобновлено, а сам закон распространён на всех вплоть до тридцати лет.

— Пожалуйста!

Дети по обе стороны на видео разом поклонились.

......Это что ещё за чёрт?

Само по себе общенациональное введение постановления о запрете простого хранения было уже полным безумием, но возобновить обсуждение Закона о запрете X и при этом расширить его действие до тридцатилетних? Это означало бы, что не только несовершеннолетние, но и целые поколения, не знакомые с сексуальными знаниями, будут вынуждены носить пояса целомудрия с функцией отслеживания.

Теперь, когда Любовная больница уже казалась «правильным» способом зачатия, принятие Закона о запрете X завершило бы полное стирание самого понятия секса из Японии.

Будущее, где ребёнка можно получить, просто подав заявление в госучреждение и не зная о сексе вообще ничего, уже начинало обретать реальные очертания.

Пока я, ошеломлённый, смотрел на экран, пресс-конференция продолжалась.

— Резкое ужесточение правил или внедрение систем наблюдения, возможно, и вызовет сопротивление избирателей. Но мы хотим жить в обществе, которое твёрдо защищает наше право расти, не подвергаясь вредоносному распространению непристойных знаний. Все наши одноклассники хотят того же. Поэтому сегодня мы, как представители нашей школы, добровольно созвали эту пресс-конференцию. Пожалуйста, не отнимайте у нас право расти здоровыми.

Почему-то от этих слов внутри у меня поднялось отвращение.

Даже мне, способному переварить копро-игры, стало мерзко... а это уже о многом говорит.

— Непристойные знания ужасны. Они не только мешают рождению детей, но и мешают человеку нормально взрослеть. Мы не хотим подвергаться столь страшной информации. Мы не хотим стать вот такими — словно утратившими человеческий облик.

Когда старшеклассница произнесла это, камера сместилась влево.

И там...

— Увааааа! Трусики! Дайте мне трусики! Дайте мне полизать трусики! Трусикиииии!

Какой-то извращенец, вцепившись в прутья клетки и яростно тряся её, с пеной у рта, налитыми кровью глазами, истошно вопил.

......Эй, это же...?

— Эй ты, девочка! Да-да, ты! Сейчас же дай мне свои трусики! Не бойся, я тебе ничего не сделаю! Совсем чуть-чуть! Дай мне насладиться теплом и влагой твоих трусиков своими потрескавшимися губами! Дай мне трусики!

Да это же Уайт Пик! Какого чёрта он тут делает?!

Что?! Почему он возвращается именно сейчас?!

Пока я стоял с отвисшей челюстью, камера отъехала ещё дальше, показывая весь зал целиком.

— Трусики! Хоть одну пару! Яви мне свою милость! Трусикииии!

— Хиии...

Маленькая девочка из начальной школы, к которой обращался Уайт Пик, была уже на грани слёз. И неудивительно.

Камера снова приблизилась, и старшеклассница продолжила:

— Как вы можете видеть...

— Непристойные знания не только вызывают аистиный грипп, но и, как показано здесь, способны разрушать личности молодых людей.

— Я хочу стопроцентно чистый сок из трусиков!

Эй, уберите уже этого безумного извращенца из эфира! Нельзя же позволять людям думать, будто это и есть обычный пример молодого человека, столкнувшегося с сексуальными знаниями! Он просто извращенец, который угнал автобус ради трусиков, и от природы склонен к преступлениям! Чёрт бы побрал этого Уайт Пика! Надо было тогда его убить!

Я вопил это только у себя в голове, но пресс-конференция шла дальше, а на фоне всё так же продолжались вопли и ужимки Уайт Пика.

— Мы ни за что не хотим стать такими.

Я тоже не хочу стать таким. Это уже реально плохо.

Меня пробрала дрожь от того, как упорно они продавливают ужесточение правил.

Если подобная пропаганда, напичканная предвзятой ложью о сексуальных знаниях, будет продолжаться бок о бок с аистиным гриппом, то назад дороги уже не останется. Признание Любовной больницы как нормы благодаря самому существованию аистиного гриппа уже почти полностью убрало в людских головах этический барьер.

А если к этому ещё добавить предубеждение против сексуальных знаний, все дальнейшие ограничения пройдут одним ударом.

Пока мы медлили, не зная, что противопоставить, враг, похоже, уже перешёл к решающему удару, чтобы добить нас окончательно.

— Вот почему сегодня мы добровольно собрались здесь, чтобы призвать взрослых построить общество, в котором непристойные знания будут искоренены строго и без остатка.

Добровольно? Группа детей, среди которых даже младшеклассники, добровольно созвала такую пресс-конференцию? И как раз в тот миг, когда этот вопрос мелькнул у меня в голове,

— Что значит добровольно?! Кто вам приказал это сделать? Говорите немедленно!

В зал ворвалась белая фигура.

— Вы правда думаете, что дети вроде вас сами додумались бы до такой хитрой затеи?!

Человек, влетевший внутрь и оравший во всё горло, оказался лицом до боли знакомым.

— Дайте угадаю. Это ведь Канэко Тамако, верно?!

— ......А? А?! Мама?!

Анна-сэмпай в шоке прикрыла рот рукой.

Я, наверное, выглядел ещё глупее — с безвольно отвисшей челюстью и полным неверием в глазах. Я не мог поверить в то, что вижу. София Нисикиномия врывалась на пресс-конференцию, где требовали усилить ограничения.

— Ужесточать регулирование?! Сейчас это будет только играть на руку той женщине! Все, слушайте! Любовная больница — это...

София отшвырнула учеников академии Тодзё в стороны, вцепилась в микрофон и попыталась заговорить, но охрана тут же бросилась её скручивать. Однако София с лёгкостью отбросила их, как надоедливых мух. В поднявшейся суматохе Уайт Пик попытался было потянуться к её белью, но она тут же раздробила ему руку, сделала глубокий вдох, чтобы продолжить свою тираду, — и в этот момент трансляция оборвалась.

— ......А?

Не только я, но и молодые пары в зале ожидания сидели оглушённые.

— ......Что происходит......?

Сильнее всех потрясена оказалась Анна-сэмпай. Обхватив ладонями щёки, она беспомощно мотала головой.

— Окума-кун, мне очень жаль, но......

Всё ещё не придя в себя, Анна-сэмпай растерянно забегала глазами.

— Мама ведёт себя странно. Я беспокоюсь, так что должна пойти к ней......

— Да! Она точно ведёт себя странно! Иди к ней! Со мной всё будет нормально! Результаты всё равно ещё не скоро!

Я мгновенно ухватился за шанс разделиться с Анной-сэмпай.

— Мне правда очень жаль......

Анна-сэмпай несколько раз оглянулась на меня, будто не хотела уходить, но всё же поспешно выбежала из Любовной больницы.

Мне было неловко просто сразу уйти следом, и потому я машинально ещё, наверное, в сотый раз уставился на обзорный ролик о Любовной больнице.

Неожиданно избежав гнева Анны-сэмпай, я наконец смог спокойно подумать о странном поведении Софии.

──Скорее всего, это плоды усилий Фувы-сан, которые подействовали быстрее, чем я ожидал.

Иначе София Нисикиномия ни за что не стала бы выступать против ужесточения правил. А уж чтобы сорваться настолько публично......

Вероятно, она просто пыталась наглядным жестом утихомирить угрозу со стороны Фувы-сан.

Временное сотрудничество ради собственного спасения. Скорее всего, поведение Софии означало именно это.

Выходит, усилия Фувы-сан и правда начали приносить результат.

Но сомнения всё равно оставались. И что хорошего может дать такое сотрудничество?

Или, может быть, именно такими способами слабые и вынуждены добиваться своей цели?

Когда Фува-сан и остальные устроили протест, мы с Кадзё-сэмпай спорили, игнорировать его или использовать. Тогда я утверждал, что, если наши намерения чисты, мы вправе брать на вооружение методы наших врагов — Софии и Кэйсукэ. И вот теперь те самые слова вернулись ко мне бумерангом.

Что мне делать?

Так и не найдя ответа, я вышел из Любовной больницы.

●

— ......Уф.

Ранко Окума отпила чай, наслаждаясь его ароматом и горечью.

Много лет проведя на передовой, Ранко не умела отдыхать. Даже в редкие выходные она либо тренировалась, либо чем-то себя занимала. Она уже и не помнила, когда в последний раз позволяла себе целый день просто бездельничать — кажется, такого не было даже в школьные годы.

Но это кафе с его спокойной атмосферой и почти полным отсутствием посетителей всё же позволило ей впервые за долгое время расслабиться. В роскоши она разбиралась плохо, однако даже ей было ясно, что чай здесь подают действительно качественный. Неплохое место. И Анна, по правде говоря, была слишком хороша для её идиота-сына.

В отражении на поверхности чая смотрели всё те же острые, давящие глаза, но настроение у Ранко было сравнительно неплохим. В последнее время она слишком часто допускала болезненные промахи — хотя бы то, что упустила и SOX, и ту похабную женщину. Так что найденное кафе стало маленьким, но действенным утешением.

— Удивительно. Не ожидала, что ты знаешь такое приятное место.

Напротив Ранко села женщина с ледяной красотой.

— Удивительно? Это я должна так говорить. Что за официальный костюм? Обычно ты наряжаешься во что-то непостижимо изящное.

— Не хочу слышать замечания о своей одежде от человека, который даже в выходной шляется в рабочем костюме.

— Мне так удобнее всего.

Перебрасываясь привычными колкостями, София Нисикиномия раскрыла меню.

— Э-эм, вы готовы сделать заказ?

Хозяин, принёсший воду и влажное полотенце, подошёл принять заказ в таком смятении, что это бросалось в глаза.

У кафе была и отличная атмосфера, и вполне достойное меню, и даже укромные места, прекрасно подходившие для приватных разговоров, — заведение было на удивление качественным. Но вот поведение владельца оставляло желать лучшего.

Он потел так, словно перед ним сидели хищники, а сам он был мелким зверьком перед неминуемой смертью. Уже одно то, что он вообще умудрялся вести бизнес в таком состоянии, впечатляло.

— Мне кофе и монблан.

— А мне добавь ещё гигантский набор с гамбургером.

— В кафе вообще бывает что-то подобное...? Зачем оно здесь существует? И почему ты это заказываешь, Ранко? В таких местах обычно берут торт или парфе.

— От сладкого силы не прибавляются.

— В кафе вообще-то приходят не за тем, чтобы восполнять силы...

Пока София со вздохом смотрела на заказ Ранко, она смочила губы принесённой водой.

— Сколько лет прошло с тех пор, как мы в последний раз вот так говорили лицом к лицу?

Ранко всё время была на передовой, а София колесила по стране, воюя с непристойностью на политическом фронте. Они, конечно, обменивались жалобами через PM, но вот так сидеть и разговаривать им не доводилось уже давно.

— В прошлый раз это я тебя вызывала.

Это было сразу после ареста её мужа, Дзэндзюро Окума.

Как раз в тот период, когда PM стал обязательным, протестная активность особенно радикализировалась. Пусть они с Дзэндзюро уже и жили раздельно, формально брак всё ещё сохранялся. Но после его ареста пришлось принимать соответствующие меры, и тогда Ранко обратилась за советом к Софии.

— Поэтому я и была против твоего брака с тем человеком с самого начала.

— Ну, не могу сказать, что ты не права. Тут спорить трудно. ...Сколько раз мы уже возвращались к этой теме?

София всегда недолюбливала Дзэндзюро. И к Танукичи, сыну Ранко и Дзэндзюро, тоже относилась настороженно. Тогда, придя к ней за советом, Ранко оставила Танукичи в том же детском учреждении, что и Анну. Как только София об этом узнала, она тут же вмешалась и развела их по разным местам. Спустя годы её настороженность к Танукичи, которого Ранко всё же воспитала «как надо», заметно ослабла, но неприязнь до конца так и не исчезла.

— Ты говоришь, что не можешь возразить, а сама до сих пор не сменила фамилию.

В голосе Софии звучали пополам усталость и раздражение.

— Я вычеркнула его из семейного реестра, сняла кольцо, Танукичи под влиянием твоей дочери вырос вполне здоровым. От того никчёмного типа у меня осталось только вот это.

Перед глазами ярко всплыло воспоминание.

Дзэндзюро протянул ей кольцо и бумажку со словами: «Пожалуйста, станьте моей женой и превратите меня в “мужьяйцо”». За это Ранко избила его почти до смерти. Даже будучи женщиной, которой сверстники боялись как Стальную демоницу, она никак не ожидала, что чуть не прикончит собственного жениха на месте.

И всё же в итоге она вышла за избитого Дзэндзюро.

— ......До сих пор не понимаю, как ваш брак вообще продержался.

— Я и сама не понимаю.

Если всё-таки пытаться подобрать причину, то дело было в том, что в безвкусных шутках Дзэндзюро не было злобы. Он говорил их искренне, просто потому что хотел рассмешить окружающих. Для Ранко, привыкшей слышать похабные шутки, полные яда, это ощущалось почти как очищение её собственной травмы. Хотя, конечно, стоило ему ляпнуть что-нибудь лишнее — и она всё равно его избивала.

— До идеального мужа ему было далеко, но я была довольна. Потому тогда, когда пришлось решать вопрос с Дзэндзюро, я и правда очень долго мучилась.

Пока Карательный отряд нравственности, выбиваясь из сил, пытался подмести террористов непристойных шуток, которые после ареста Дзэндзюро окончательно озверели, София, несмотря на всю занятость, силой выкроила время и даже лично пришла поговорить с Ранко.

— Это правда — тогда твоя консультация помогла мне многое переломить. Не знаю, как сама ты к этому относишься, но я считаю, что правильно сделала, что пришла к тебе. Так что на этот раз говори, пока не выскажешься до конца.

Ранко, большими укусами расправлявшаяся с огромным гамбургерным набором, впилась в Софию острым взглядом. И всё же с хозяином этого места всё ли в порядке? Лицо у него такое белое, будто он сейчас в обморок рухнет: прямо как будто обслуживает не клиенток, а саму смерть.

Когда хозяин отошёл, София глубоко вдохнула и сказала:

— Хорошо. Тогда воспользуюсь твоим предложением.

А затем —

— А-а-а-а! Ну что это вообще такое?!

Она пронзительно вскрикнула и принялась колотить по столу.

— Тамако Канэко! Любовная больница! И все люди, которые поддерживают эту дрянь! Идиоты! Они все идиоты!

От прежней отточенной элегантности Софии не осталось и следа — она истерично выкрикивала всё это почти в бешенстве.

Ранко, за годы знакомства давно привыкшая к таким внезапным эмоциональным срывам, спокойно продолжала жевать гамбургер и лишь коротко велела ей говорить дальше.

История, которую София потом подробно изложила, оказалась настолько мерзкой, что даже Ранко невольно нахмурилась.

Ей и раньше не нравились ни Любовная больница, которая обманом подводила людей к тайному принуждению к искусственному оплодотворению, ни целиком выдуманный аистиный грипп. Но до сих пор она вынужденно мирилась с этим как с мерой для разгрома террористов непристойных шуток.

Однако если в дело вмешивались дизайнерские дети, массовое производство и насильственный отбор жизни — разговор уже был совсем другим. Если единственного сына Ранко и его возможную будущую невесту, Анну, могут затянуть в это, даже не дав понять, что происходит, — отвращение становилось почти невыносимым.

— На такое нельзя просто закрыть глаза.

— Вот именно!

Ободрённая согласием Ранко, София резко подалась вперёд.

Но Ранко подняла руку, останавливая тяжело дышавшую Софию.

— Но.

— Ты зашла слишком далеко.

Ранко говорила о недавнем инциденте, когда София ворвалась на пресс-конференцию.

— Ты ещё с давних времён такая. Рвёшься вперёд, таща за собой всех остальных.

— А что мне ещё оставалось делать?!

Хотя ей, без сомнения, уже успели устроить взбучку самые разные люди, София всё равно с уверенностью отстаивала собственную правоту.

— Пока я была в стороне, PTA захватили всякие отбросы, а Тамако Канэко, похоже, уже и мои собственные передвижения собирается ограничить.

Похоже, политическое положение, которое София строила годами, Тамако Канэко уже успела перехватить.

— В таком положении я даже не могу нормально донести до людей, насколько Любовная больница несправедлива.

Лишившись привычных средств пропаганды, София просто выплеснула всю накопившуюся фрустрацию в той выходке на пресс-конференции.

— Но с твоими никчёмными, хотя и изворотливыми мозгами у тебя ведь наверняка есть хотя бы одна-две схемы, как развалить Любовную больницу──

— Даже если попытаться подрубить основание через отмену постановления о запрете простого хранения в Первом городе чистоты — того самого, что стало опорой для продавливания системы Любовной больницы, — мы всё равно не сможем собрать число подписей, необходимое для прямой инициативы по его отмене. Люди, которые эти подписи собирали, уже сидят. И сделать мы ничего не можем.

Предложенная Софией мера была тем самым, что Ранко сама недавно возглавляла в качестве подавляющего удара, так что ей стало не по себе.

София, похоже, это понимала и потому, заметив в голосе Ранко разочарование, невольно сдержалась. Наверняка существовали и другие пути, но то, что она заговорила именно об этом, показывало: упрямство и характер Софии по-прежнему доставляли окружающим одни неприятности.

— Пока что у меня есть около сорока влиятельных людей, готовых сотрудничать и поддерживающих мою позицию. В худшем случае, если мы устроим какой-нибудь протест на самоуничтожение, возможно, сумеем чего-то добиться...

Муж Софии, Мацукагэ Нисикиномия, был крупной политической фигурой, продвигавшей самые разные меры, включая Закон о сохранении общественного порядка и нравственности. И те сорок человек, которых София назвала «влиятельными», тоже были руководителями высокого ранга в национальной ассоциации PTA и обладали весом каждый в своей сфере. Что именно София понимала под «самоубийственным протестом», Ранко до конца не представляла, но, если это сработает, удар получится весьма значительным. И всё же лицо Софии оставалось мрачным.

— ...У нас нет козыря, который выглядел бы безотказным. Пока не найдём ход, который почти наверняка сработает, нельзя прибегать к стратегиям, которые просто закончатся бессмысленной смертью.

Ранко молча кивнула: это, по крайней мере, было разумным суждением.

— Итак, о чём ты вообще хотела со мной советоваться?

Ранко посмотрела на Софию так, будто говорила: «Вот это и есть главное, верно?»

— Раз уж ты пришла сегодня в костюме, значит, до самого последнего момента ещё что-то просчитывала. Ты не из тех, кто, не сдавшись, приходит ко мне просто выговориться.

— ...Да. Я надеялась, что и с твоей стороны можно что-то сделать.

Под «моей стороной», разумеется, подразумевался Карательный отряд нравственности.

— Ты хочешь, чтобы я устроила государственный переворот, что ли?

— Это, кстати, тоже очаровательное предложение.

Не став даже отрицать подобную возможность, София улыбнулась так, что сразу стало ясно: она готова любыми средствами раздавить и Любовную больницу, и Тамако Канэко. Это выглядело как решимость, но стоило сделать ещё шаг — и всё уже переходило в настоящее безумие.

— Но у Карательного отряда нравственности нет таких вооружённых сил, как у полиции спецназначения или Сил самообороны.

София хитро сощурилась, словно дала понять: будь у них такое — она бы именно это и предложила.

— Зато у Карательного отряда нравственности есть брендовый образ стражей морали.

Никогда прежде Ранко не слышала, чтобы её описывали подобным образом, и от этого ей даже стало немного неловко.

— Если некоторое число сотрудников Карательного отряда нравственности во главе с влиятельными руководителями выступит с протестом против Любовной больницы, то в сердцах людей, безоговорочно ей доверяющих, сразу пойдёт трещина.

По лицу Софии было ясно: связи для прямой трансляции такого протеста она уже обеспечила, и теперь всё зависело от решения Ранко.

— Извини, но в этом я участвовать не стану.

Ранко почти не задумываясь произнесла отказ.

София молча его приняла — видимо, чего-то подобного она и ожидала.

— Верно, я и сама не могу до конца задавить в себе отвращение к махинациям вокруг Любовной больницы. Сама система явно нездоровая, если ради того, чтобы протолкнуть её как можно быстрее, пришлось устроить такую жестокую зачистку среди сотрудников Карательного отряда нравственности в Первом городе чистоты. Но при этом я государственный служащий, и моя задача — поддержание общественного порядка.

Ранко сделала глоток уже успевшего остыть чая и продолжила:

— Мне дали обоснование в виде борьбы с непристойностью и платят достаточно, чтобы я могла одна, как мать-одиночка, вырастить сына. Как бы меня что ни бесило, если что-то уже установлено, то правила есть правила. Я обязана их соблюдать и держать принципы. Конечно, на местах мы порой умеем их сгибать — это уже мудрость практиков. Но сами принципы мы обязаны сохранять.

К тому же если бы подобный протест и правда произошёл, все усилия, которые Танукичи приложил до сих пор, и без того шаткие из-за того, что он сын Дзэндзюро, могли бы пойти прахом. Этого Ранко хотела избежать.

Пусть в желании что-то сделать с Любовной больницей она и разделяла настрой Софии, рамки, в которых сама Ранко могла действовать, оказались намного уже, чем та предполагала.

— Вообще-то, такие политические махинации — не то, куда нам, полевым людям, стоит совать нос. Конечно, если как человек с передовой я смогу чем-то помочь, то не стану отказываться. Но если у тебя самой нет стратегии, одолжить тебе свою силу я не могу.

— ...Понимаю.

Плечи Софии поникли.

Наверняка она этого ожидала, но именно на эту часть и делала большую ставку. Разочарование Софии читалось слишком отчётливо.

— ...Тогда используй хотя бы тот эфирный слот, который ты выпросила под трансляцию протеста, для своего выступления или чего-то в этом роде.

Чувствуя себя немного виноватой, Ранко бросила эту мысль, а София, уже собиравшаяся уходить, лишь вздохнула.

— Это будет разовым трюком, который быстро забудут. А эфирный слот — это козырь. Нельзя тратить его небрежно.

По её тону было ясно, что других действенных ходов у неё попросту не осталось.

Однако, как человек с передовой, Ранко и сама не могла предложить ничего полезного на таком политическом уровне. И тут она вдруг вспомнила кое-что, о чём всё же стоило предупредить Софию.

— Ах да, София. Кстати, после той недавней принудительной проверки Киёмонсо, начавшейся из-за подписей, к нам стали поступать кое-какие странные жалобы.

— Странные жалобы?

— Да. Жалобы, где утверждается, будто у Анны Нисикиномии хранится большое количество непристойных материалов. Возможно, кто-то пытается подставить тебя или Анну. Будь осторожна.

— ...Тамако Канэко? Нет, она ведь сотрудничает с моим мужем, так что вряд ли станет целиться в Анну... Хм.

София склонила голову набок. Судя по виду, ни о чём подобном она даже не подозревала.

— Впрочем, если всё это просто игнорировать, скорее всего, проблем не будет. ...А если кто-то из тех, кто собирал подписи, сам к нам приблизится — мы уж как-нибудь с ним разберёмся.

По выражению её лица легко читалось: если кто-то и правда попытается её шантажировать, она без колебаний его раздавит.

Все жалобы подавались анонимно, и Ранко подумала, что будет неприятно, если оригиналы используют для иска о клевете, но с хитростью Софии и её дурной, вечно работающей не туда головой она, скорее всего, как-нибудь выкрутится.

Если противником окажется фигура вроде Тамако Канэко, прочно стоящая на ногах, — это одно. Но если это чьё-то отчаянное, самоубийственное движение, кто знает, чем всё закончится.

— И потом, даже если из-за количества подписей Карательный отряд нравственности и будет вынужден провести проверку, пока непристойные материалы не обнаружатся в таком месте, где их уже никак не получится объяснить, всё можно будет списать на чьё-то домогательство или злонамеренную травлю.

— Ну, это верно.

Но если, напротив, непристойные материалы найдут в месте, которому невозможно дать внятное объяснение, закрыть на это глаза будет уже трудно. И даже если сверху поступит приказ замять дело, положение Софии явно ухудшится. Анну, возможно, и вовсе вынудят покинуть Первый город чистоты.

А Анна всё-таки была потенциальной будущей невестой Танукичи. Ранко не хотелось, чтобы их разлучили.

— В любом случае будь осторожна.

— Да. Я буду иметь это в виду.

София кивнула на повторное предупреждение, поднялась и взяла счёт.

— ...Вот если бы только сцена уже была подготовлена.

Провожая её взглядом, Ранко допила остывший чай до дна.

●

— Эта женщина, честное слово! Стоит ей лишь быть чуточку смазливой — и вот уже вообразила о себе невесть что, сыплет одними только красивыми словами! Прямо бесит! Ты ведь тоже так считаешь, а... как тебя там... ну ты!

Тамако Канэко, продолжавшая без остановки выговариваться рядом, повернулась к Оборо Цукимигусе, который всё так же сохранял своё обычное бесстрастное лицо.

Оборо получил от самого Мацукагэ приказ охранять Анну, но, как только Канэко сказала: «У меня указание от Мацукагэ-сан», — он прервал это и последовал за ней в гостиничный номер.

Будь то сама Канэко или любой другой человек, близкий к Мацукагэ, стоило им упомянуть его имя — Оборо был обязан подчиниться. И когда звучало имя Мацукагэ, заранее вшитая программа действий срабатывала без малейшего сбоя. Всё выполнялось механически, точно по команде, без эмоций и без мыслей.

— Ты ведь тоже так считаешь, да? Эта София — просто потому, что выглядит чуть моложе и симпатичнее, всё себе позволяет. А я ведь милее, правда? Ну скажи. Правда же? А?

Канэко ткнула в собственное лицо пальцем и подалась ближе к Оборо.

Но даже если его спрашивали, Оборо не знал, как отвечать на такой вопрос.

Он просто смотрел на это лицо. Оно было странно белым. Неужели она чем-то его намазала?

И тут в голову Оборо пришла только одна ассоциация: лицевой эякулят. Белизна была похожей.

— Это непристойный объект. Я конфискую его.

— Ч-что? Эй, стой!

Канэко резко отшатнулась, когда Оборо внезапно потянулся к её лицу.

— Вы нарушаете постановление.

— Кто нарушает?! Где тут непристойный объект?! Прекрати! Это приказ Мацукагэ-сана!

Только после этих слов Оборо остановил выполнение своей «служебной задачи».

— Честное слово, какой ужасный ребёнок. О чём только думает Мацукагэ-сан, штампуя в таких количествах подобный бракованный товар...

Канэко с раздражением вздохнула, а потом ухмыльнулась.

— Впрочем, для меня это даже удобно.

— И всё же эта София ужасно раздражает. Вечно твердит, что всё это «ради детей», и выступает против Любовной больницы. Такие красивые слова легко говорить только тогда, когда собственный ребёнок у тебя исключительный.

— Да.

Даже таких бездушных, почти автоматических ответов Оборо хватало, чтобы Канэко не сбивалась с темпа и продолжала свою длинную тираду — с той характерной многословностью, какая свойственна женщинам среднего возраста.

— Если бы мне достались такие бесполезные дети, как я сама, я бы уже на коленях молила Любовную больницу сделать мне выдающихся внуков. Но из-за своего положения я была вынуждена растить собственные неудачи, а не просто выбросить их.

— Да.

— Всё это «ради детей, ради детей» — она вообще серьёзно? Да она живёт в какой-то сказке. Такие красивые слова только мешают нашим целям.

Тамако Канэко состояла в международной организации по искоренению непристойности «Секшуалити Но». Их целью был контроль над деторождением и обеспечение того, чтобы исключительно их собственные потомки становились выдающимися людьми. Даже сам путь к этой великой цели приносил им колоссальные средства — через должности, почести и пожертвования сочувствующих. Канэко с гордостью растолковывала всё это Оборо.

Оборо, впрочем, не слишком понимал, о чём речь, да и думать об этом не собирался. Работать было легко: Канэко распирало от самодовольства, она спрашивала: «Ну как, впечатляет?», — а Оборо всего лишь отвечал «Да».

— Ну а теперь, Оборо. У меня для тебя приказ. Разумеется, от Мацукагэ-сана.

Вдоволь нажаловавшись на Софию и наговорившись о вещах, о которых ей редко выпадал случай похвастаться, Канэко хитро ухмыльнулась.

— Спрячь вот это в комнате Анны Нисикиномии.

— ...

Ей протянули простой карт-кейс. Размер был как раз такой, чтобы туда помещались непристойные иллюстрации, которые SOX часто разбрасывал повсюду, и весил он довольно много, будто был набит ими под завязку.

— Ты ведь телохранитель, которому Анна доверяет больше всех, верно? Если подбросишь это туда, где она точно не насторожится, — скажем, в сейф, код от которого сказала только тебе, или в ящик, ключ от которого однажды тебе показала, — будет просто прекрасно.

— ...

— Не знаю, кто именно и где именно этим занимается, но весьма кстати, что кто-то собирает подписи с обвинениями против Анны. Если будут и эти подписи, и непристойные материалы, которые ты подложишь, Анна уже никак не сможет отвертеться. Карательный отряд нравственности, возможно, и попытается всё замять, но если мои союзники, пробравшиеся в Карательный отряд и в PTA, поднимут из этого большой шум, положение Софии среди родителей будет уничтожено без остатка.

«Положение Мацукагэ в политическом мире, конечно, тоже может немного пострадать, но теперь, когда Любовная больница уже укрепилась в Японии, влияние семьи Нисикиномия уже не так важно. Мы будем постепенно подтачивать его и наращивать власть “Секшуалити Но”». Канэко говорила об этом с гордостью, но Оборо стоял неподвижно, как всегда с совершенно пустой головой. И всё же в этот момент──

— Ну, Анну, конечно, жаль, но, если у тебя такая назойливая мать, значит, просто не повезло. Так ведь, Оборо? Ты выполнишь приказ? Он ведь от Мацукагэ-сана.

Ззззззззт.

В чисто-белое пространство мыслей Оборо вдруг вполз шум.

— Ты ведь понимаешь, да? Отвечай.

— ...Понял. Я выполню ваш приказ.

— Ха-ха-ха.

Канэко сверху вниз посмотрела на Оборо, покорно склонившего голову и принявшего задание.

— Значит, предать ребёнка, о котором ты так заботилась, для тебя всего лишь вопрос приказа, да? Мацукагэ-сан как-то сказал: «Сделать человека похожим на машину проще, чем сделать машину похожей на человека». Как же это жестоко. Никакого сострадания.

И даже когда с ним говорили в таком тоне, Оборо не мог ничего сделать.

Он ни о чём не думал, ни в чём не сомневался и жил только по ценностям и приказам, которые в него вложили.

Именно такому образу жизни его научили.

И только такой образ жизни ему дозволялся.

— Брошенная из-за семейных обстоятельств, без навыков врачей Любовной больницы и даже без человеческого сострадания... Глядя на то, в какую машину тебя превратили, я даже думаю, что лучше бы тебя отобрали ещё до рождения.

Косвенно одобряя тем самым Любовную больницу, Канэко продолжала отчитывать Оборо, а тот слушал без всякого выражения. Его никогда не учили чувствовать унижение, печаль или гнев, и потому он просто не понимал этих слов.

— Ну ладно. Иди уже. Только не напортачь.

Канэко отмахнулась от неё так, будто прогоняла собаку или кошку.

— Понял. Прошу прощения.

Оборо убрал футляр в карман и вышел из гостиницы.

Но в его голове, обычно пустой и ровной, почему-то царило странное беспокойство. И шаги по какой-то причине становились всё тяжелее.

И всё же Оборо шёл дальше.

Ей нужно было лишь подчиняться приказам. Нужно было лишь повиноваться. Вот и всё. Это и было нормой, естественным, правильным. Ни о чём другом ей думать не следовало.

Что лежит по ту сторону исполнения приказов, Оборо даже представить себе не мог.

— ...

Анна Нисикиномия жила одна в дорогих апартаментах в пределах Первого города чистоты.

Когда София действовала в Первом городе чистоты, это место служило ей базой, а члены дисциплинарного комитета, совмещавшие охрану и бытовой надзор, время от времени сюда заглядывали, но по сути Анна жила одна.

Сообщив охраннику из дисциплинарного комитета у двери о своём приходе, Оборо вошла внутрь.

Похоже, Анна снова как-то ускользнула от слежки и вышла наружу, а дежуривший у двери член комитета не знал, куда именно.

Сейчас был самый подходящий момент, чтобы подложить футляр.

Оборо прошёл через гостиную и вошёл в спальню Анны.

Комната была в полном порядке, даже без того, чтобы Оборо и остальные занимались уборкой.

Слева стоял большой шкаф, на который в какой-то момент поставили прочный замок с семизначным кодом. Механизм был серьёзный — даже опытному специалисту пришлось бы повозиться, взламывая его.

Оборо знал код. Однажды Анна попросила его достать цепь именно из этого шкафа.

— ......

И пока Оборо вводил цифры, его взгляд зацепился за дружеский браслет на собственном запястье.

«Надеюсь, вы найдёте то, что сами захотите делать, Цукимигуса-сан».

Это был подарок на день рождения от Анны, вручённый больше месяца назад.

И каждый раз, когда она набирала код, в груди у неё странно сжималось.

— ......?

Он не понимал этого ощущения. И вдруг ему пришло в голову, что, пожелав ему найти то, что он сам захочет делать, Анна ни разу не пожелала ему избегать того, чего он делать не хочет.

...Того, чего он не хочет делать?

Мысль была совершенно чужеродной, и пока Оборо пытался осмыслить её——

Код был введён.

Оставалось только спрятать футляр внутрь и снова запереть шкаф.

Почему-то рука дрожала.

Но приказ необходимо выполнить.

Борясь с этим необъяснимым стеснением в груди, Оборо, сохраняя то же бесстрастное лицо, решительно распахнула дверцу.

──Туп.

— Ммф! Ммф! Мммф! ...А?

Даже Оборо Цукимигуса, который почти никогда не показывает эмоций, едва не выдал изумление, когда оттуда вывалилось нечто.

Плотно замотанный цепями, с полотенцем, туго забитым в рот, беспомощно извивающийся и приглушённо мычащий — перед ним оказался любимый Тануки-тян Анны.