—Уф… ха…

В набитом поезде, втиснутый между людьми и прижатый к какому-то пожилому офисному дядьке, я — Окума Танукичи — тяжело вздохнул.

Блин. Плохо дело.

Как ни пытайся собраться, факт остаётся фактом: причёска и форма, на которые я этим утром убил столько времени, уже безнадёжно измялись. В таком мрачном состоянии не вздыхать просто невозможно.

Сегодня церемония поступления в старшую школу академии Токиока.

Если я встречусь в таком виде с Анной-сэмпай, которой восхищаюсь уже столько лет, я просто не смогу смотреть ей в глаза.

Я так старательно пытался стереть своё позорное прошлое и стать приличным человеком и снаружи, и внутри. Но если всё так продолжится, я не просто провалю первое впечатление — меня ещё и вытурить могут.

—М?

Я как раз думал, который по счёту раз уже вздохнул, когда почувствовал на себе чей-то взгляд.

Я повернул голову.

…

На меня зачем-то уставился здоровенный парень — на целую голову выше меня. Стоило нашим глазам встретиться, как он тут же отвёл взгляд. Но стоило мне отвернуться — и он снова начал сверлить меня этим своим давящим взглядом.

Жутко неуютно.

Если присмотреться, на нём была та же форма академии Токиока, что и на мне.

Этот тип с физиономией гориллы — тоже ученик? Я удивился. И заодно решил, что такое и правда редкость.

Район, где я живу, — это в основном жилые комплексы для одиноких офисных служащих, а не кварталы, набитые школьниками, и не район общежитий. Так что по дороге в школу других учеников там почти не встретишь… Хотя, может, это вообще просто какой-то дядька-косплеер.

Пока я размышлял о такой ерунде, по вагону разнёсся голос объявления:

—Следующая станция — Симада. Станция Симада.

Если память не изменяет, до академии Токиока нужно выходить на станции после Симады. Я уже собирался готовиться к выходу, как вдруг всё резко пошло наперекосяк.

—Эй, ты!

В вагоне раздался женский крик.

—Ты уже давно лапаешь меня за зад! Я заявлю на тебя в Комитет общественной нравственности! Выходи со мной на Симаде!

—…А? А?..

С озадаченным видом озирался тот самый здоровяк, которого она схватила за руку.

Вокруг тут же поднялся брезгливый гул.

—Ну всё, этому конец.

—Эй, этот извращенец… О, это уже серьёзно. Он что, ученик академии Токиока? Из такой школы — и такое?

—Да ты чего, не в курсе? В последнее время часто слышно про странности со школьниками. Наверняка и этот из таких. Смотри, он даже не понимает, что сделал что-то плохое. Может, ему вообще не объясняли, что трогать женщину за тело — это преступление.

—Даже если не объясняли, уж здравый смысл-то должен был подсказать…

Атмосфера в вагоне окончательно оформилась в простую схему:

здоровяк = извращенец.

—Вот же морока…

Но я-то знал, что он ни при чём.

Этот бугай ни разу даже не взглянул на ту женщину. Всё это время он смотрел только на меня. Нет-нет, не в таком смысле.

Так или иначе, история с домогательством была насквозь фальшивой.

И в такой ситуации я мог сделать только одно.

Я прижал ладонь ко лбу и тяжело вздохнул. Пожалуй, это был самый тяжёлый вздох за весь день.

Но… Анна-сэмпай в таком случае точно бы помогла человеку в беде. Стараясь утешиться этой мыслью, я принял решение.

Здоровяк явно не имел ни малейшего понятия о том, что такое «лапать в поезде», но, скорее всего, он тоже ученик академии Токиока. Если я помогу ему сейчас, вполне возможно, мы ещё увидимся.

Я стащил с себя новенький пиджак с лилией на эмблеме и запихнул в сумку — всё равно уже помялся. На мне осталась только рубашка. Потом я вытащил из кармана носовой платок, повязал его на голову как бандану — и мой маскарад был готов.

С трудом протискиваясь между людьми, я активировал браслет PM. На спине стоявшего передо мной пассажира всплыл маленький экран, и я подключился к сети, чтобы открыть схему станции Симада. Путь к бегству найден.

Я стал пробираться через толпу к здоровяку и женщине в майке.

А потом отдёрнул руку здоровяка и схватил уже её.

—А? Эй, ты что творишь?!

—Простите меня, пожалуйста!

Я специально заговорил громко, чтобы перекрыть её голос.

—Это я только что трогал вас за зад! Я не знал, что мять ягодицы нельзя! Их что, нужно лизать?! Я раскаиваюсь, простите меня!

—Да ты вообще не раскаиваешься! Пусти! Мне надо поговорить с тем учеником!

Если прикинуться дураком вот так, моё признание будет выглядеть правдоподобнее.

Под взглядами всего вагона поезд остановился, двери открылись — и я, следуя за потоком людей, вытащил женщину на платформу.

Здоровяк только ошарашенно смотрел мне вслед. А потом двери закрылись, поезд тронулся.

Похоже, он наконец пришёл в себя и что-то мне крикнул, но я лишь слегка махнул рукой и повернулся к женщине.

Её лицо было перекошено от злости.

—Редко встретишь ученика из этой богатенькой школы на такой линии… И надо же было тебе всё мне испортить… Эй, сотрудники станции! Вот этот тип и есть тот, кто меня лапал!

Ну да. Всё-таки разводка.

Прямо до смешного шаблонная.

Решив повесить обвинение теперь уже на меня, она подняла крик. Услышав её, работники станции тут же заговорили с кем-то через PM на шее.

Наверное, вызывали ближайший участок, чтобы прислали сотрудников Комитета общественной нравственности — тех, кто специализируется на сексуальных преступлениях.

Отбиться от ложного обвинения в домогательстве почти невозможно. А я только что ещё и сделал это идиотское «признание». Если меня схватят, это уже точно конец.

—Эй, стой!

За мной бросились сразу несколько работников станции, и я рванул через вокзал во весь дух.

Путь отхода я уже проверил, да и натренированные ноги сегодня работали как надо.

Хотите поймать — попробуйте.

Я сходу помчался к лестнице. Чтобы быстрее проскочить турникет, я ввёл электронный билет и данные о поездке, одновременно подправляя положение браслета.

Вестибюль станции Симада — двухэтажный. Если не прорваться сейчас, потом сбежать будет почти нереально.

Пока, кажется, сотрудники станции ещё не нагнали. Значит, шанс есть.

И тут —

—А?!

Я резко затормозил.

Снизу, через турникеты, уже влетала группа мужчин в белой форме и поднималась по лестнице наверх.

Комитет общественной нравственности?! Почему?! И как они так быстро тут оказались?!

Плохо.

Я явно недооценил, насколько сурова карательная система в этом городе чистоты, где так жёстко следят за сексуальной нравственностью.

Я тут же протолкался обратно через толпу и рванул на платформу, чтобы не оказаться зажатым между станционными служащими и комитетчиками.

Но что теперь делать?

Я уже выяснил, что вестибюль двухэтажный. Но лестница тут только одна. А на окружающих ограждениях даже зацепиться не за что.

Если попытаться удирать дальше по платформе, там меня сразу загонят в тупик.

…А? Всё? Это конец?

Эй, эй, эй! Что мне теперь делать?!

В эпоху, где тебя могут арестовать как насильника только за то, что неосторожно ляпнул «маленький член», всё очень быстро кончается публичной казнью.

Неужели остаётся лишь провести последние секунды, ощупав зад какой-нибудь красивой девушки?..

Да что я вообще несу?!

—Угх?!

Внезапно меня схватили за плечо и швырнули на пол.

Хотя между мной и станционными служащими с комитетчиками вроде бы ещё оставалось приличное расстояние, перед глазами вдруг потемнело — а затем передо мной уже стояла чья-то фигура и смотрела сверху вниз.

По щекам спадали гладкие чёрные волосы. Похоже, это была женщина.

Из-за света за спиной её лица и одежды было толком не разглядеть.

—И что ты творишь, скажи на милость?

Прозвучал чуть удивлённый голос, после чего она указала туда, откуда я только что прибежал.

—Беги к другому концу платформы. Там приготовлена верёвка. Я их задержу, а ты за это время удирай.

—А? Кто вы—

—Живо!

Женщина рывком подняла меня на ноги, и в этот же миг к нам уже неслись люди из Комитета общественной нравственности.

Поднявшись, я наконец смог разглядеть её получше.

По непонятной причине всё её тело было укутано в детское полотенце, а лицо закрывала белая тряпка. Вид у неё был в высшей степени странный.

Я невольно уставился на эту подозрительную особу — и на секунду даже забыл, что вообще-то должен бежать.

И тут —

—Угх… угх… а-а-а?!

—А?..

Совершенно растерянные комитетчики вдруг заорали. Я стоял, ничего не понимая, и слышал их крики.

—Всем пассажирам немедленно покинуть станцию! Появилась Блю Сноу!

Блю Сноу…? Что ещё за Блю Сноу? Что вообще происходит?

Нет, сейчас точно образовалась брешь.

И я рефлекторно сорвался с места, пробегая мимо укутанной женщины.

Но в следующую секунду—

—КРОШЕЧНЫЙ ЧЛЕН————————————————————————!

Я остолбенел.

—Чего?!

Женщина в полотенце только что выкрикнула запрещённое слово.

Причём без малейших колебаний.

Так завидно… тьфу, нет, нет, нет! Не о том думаю!

Пока я в полном ступоре пытался понять, кто она такая, я вскинул взгляд и невольно ахнул.

Тряпка, которой она закрывала лицо, оказалась самой настоящей белоснежной парой трусов. Из отверстий для ног сверкали два глаза, пылавшие бешеной энергией.

Да способов закрыть лицо вообще-то полно!

(Я бы с радостью отдал ей свой платок!)

И не только я потерял дар речи — сотрудники Комитета общественной нравственности тоже заголосили в свои PM.

—Всем не останавливаться, спускаться вниз по лестнице! Осторожно, возможен теракт! Вниз!

—Штаб, ответьте! Блю Сноу замечена в вестибюле станции Симада! Срочно требуется подкрепление!

—Член-член во влагалище! Член-член во влагалище! А-ха-ха-ха-ха! Как же хорошо — выкрикивать грязные словечки на людях!

—Заткните её! Чёрт, сегодня я тебя точно поймаю!

—Почему её PM не реагирует на запрещённые слова?!

За считаные секунды вестибюль станции превратился в хаос, будто туда вломился смерч.

Все, похоже, просто забыли обо мне. Сцена стала представлением одной-единственной психованной девицы в трусах на голове, настолько мощно она перетянула на себя всё внимание.

Окружающие, похоже, чего-то ждали. Они даже образовали круг, наблюдая за происходящим. Физически вырваться оттуда уже не представлялось возможным.

И тут —

—Не подходить!

Трусоголовая проорала так, что перекрыла весь шум, и комитетчики невольно затормозили.

—Знаете, почему я закутана в это полотенце?

Вопрос, мягко говоря, был странный.

Я бы и сам хотел это знать, но люди вокруг лишь пожимали плечами.

—Потому что под этим полотенцем я голая! Если кто-нибудь из вас попытается меня схватить или применить силу, в ту же секунду я окажусь полностью обнажённой!

Сказано это было с победной торжественностью.

—Кх…

Станционные служащие и комитетчики дружно издали полный ужаса стон.

—Отлично. Значит, до вас дошло. И на всякий случай повторю: мой PM уже записал моё заявление о наготе! Если кто-то попытается меня схватить, его обвинят в том, что он публично раздел женщину, и публично казнят!

Я впервые видел, чтобы кто-то так беззастенчиво пользовался настолько низкопробной угрозой, выбираясь из безвыходной ситуации.

Но работало это убийственно эффективно.

С того момента, как она уверенно это выкрикнула, контроль над происходящим окончательно оказался в её руках. Люди из Комитета общественной нравственности, которые вообще-то должны были арестовывать всякого, кто угрожает общественной морали, разом заткнулись.

—Ну а теперь я, пожалуй, пойду.

С этими словами трусоголовая начала украдкой шевелиться под полотенцем.

—Свободу от гнёта! Верните гражданам право быть непристойными! Всем пока, до встречи!

Прокричав это, она вскинула руки и рассыпала что-то в воздух.

Бумага.

Сотни цветных карточек размером с игральные карты закружились над головами. Комитетчики и зеваки только успевали следить, как они падают вниз.

—О-о-о-о?!

Почему-то народ вокруг загомонил так, будто началось землетрясение.

Все разом кинулись поднимать карточки, и обстановка окончательно сорвалась в штопор. Комитетчики тоже заметались, пытаясь хоть что-то предпринять, но этим только ещё сильнее подливали масла в огонь.

Увидев, как беспорядок растекается во все стороны, девушка улыбнулась — это было заметно даже сквозь трусы — и направилась ко мне.

Похоже, она тоже собиралась воспользоваться тем путём отхода, который подготовила для меня.

—А…

Совершенно непроизвольно.

Одна из разбросанных ею карточек приземлилась прямо у моих ног.

Мне стало любопытно, что на ней, и я нагнулся поднять её.

—Угх-а?!

Я вскрикнул и тут же отшвырнул карточку.

На ней была прекрасно нарисованная девушка с пышным телом, в развратной позе, с экстатическим выражением лица. Позади неё стоял совершенно голый мужчина, тесно прижавшийся к её ягодицам.

Пика-пика-пика! Дёрг-дёрг!

Моя левая рука, словно пытаясь вырваться из-под власти разума, задрожала и сама потянулась обратно к карточке.

—Кх…!

Но в итоге я всё же сумел взять себя в руки.

Просто носить при себе эротические изображения не преступление. Но если я подниму её сейчас, то превращусь в нездорового человека и уже никогда не смогу смотреть Анне-сэмпай в глаза.

Поднимать нельзя.

Нельзя даже думать о том, чтобы подобрать порнографическую картинку.

Я повторял это себе про себя, обливаясь холодным потом.

…Но как она вообще это делает?

Создание откровенных изображений, как и использование запрещённых слов, тоже отслеживается через PM. В отличие от слов, картинки компьютерам распознавать сложнее, поэтому за сам рисунок тебя не хватают мгновенно. Но если поймают, наказание будет куда тяжелее. За запрещённое слово можно отделаться штрафом и исправительными работами, а вот за изготовление порнографической иллюстрации — это уже прямая дорога за решётку.

Создание подобных изображений запрещено строжайше.

Так как же она может разбрасывать их вот так открыто?

Если её поймают, засудят по полной.

И эти крики с запрещёнными словами, и эти карточки…

Значит, у этой девицы в трусах должен быть способ обойти систему автоматического обнаружения PM.

Иначе так себя вести просто невозможно.

Нет…

Это невозможно.

Если бы существовал настолько удобный способ, моего отца не схватили бы те люди.

—Ты чего всё ещё тут?

Девица — а если присмотреться, она вроде была примерно моего возраста — удивлённо уставилась на мою трясущуюся левую руку.

—Да ладно тебе. Если совсем невтерпёж — можешь взять. Это копия с моего драгоценного порно-журнала. Бери сколько хочешь.

—Ко… копия порно-журнала?..

То, что она сейчас сказала, было уже совершенно за гранью.

—Ты чего так пугаешься? Рисовать подобные штуки и правда опасно, а художники, умеющие делать качественные порнографические иллюстрации, давно уже в чёрных списках Комитета общественной нравственности, так что обратиться к ним нельзя. Но копировать порно-журналы легко. Среди активистов непристойности это же азбука.

Активистов непристойности?.. Это ещё кто такие?

Не успел я додумать, как трусоголовая схватила меня за дёргающуюся левую руку и понеслась вперёд.

Меня просто потащило за ней.

Копировать порно-журналы — азбука?

Да не смешите.

В современной Японии порно-журналы почти вымерли.

Двадцать пять лет назад правительство начало раздавать PM, и с тех пор все граждане постоянно носят при себе высокопроизводительные информационные терминалы. Так мы вступили в продвинутую U-эпоху. Безопасность и удобство сетевых сделок резко выросли. В результате порно-журналы и прочие подобные издания перешли в электронный формат и стали ходить по теневым онлайн-рынкам.

И наоборот — спрос на бумажные порно-журналы, которые опасно хранить дома и неудобно складировать большими партиями, исчез, так что их перестали выпускать вообще. Те немногие экземпляры, что издатели хранили как обязательные образцы, были уничтожены после принятия Закона о сохранении общественного порядка и нравственности шестнадцать лет назад.

А затем, десять лет назад, когда ношение PM стало обязательным, анонимно выкладывать сексуально откровенные материалы в сеть стало невозможно, а вся порнография, сохранённая на личных PM, автоматически удалялась при обновлениях.

Из-за всех этих перемен немногие оставшиеся бумажные порно-журналы и прочее подобное теперь обобщённо называют «древними сокровищами» и торгуют ими на чёрном рынке по бешеным ценам.

И она говорит, копировать такие сокровища — азбука?

Да чушь это.

(Хотя оригиналы я бы посмотрел.)

Хватит болтать.

(Очень хочется.)

—Ну всё, пошли!

Когда я опомнился, девушка уже стояла на ограде высотой с человеческий рост, а полотенце у неё развевалось на ветру. Если бы не трусы, поза у неё была бы даже величественная.

Кстати, я едва не забыл, что всё ещё в бегах.

Я поспешно схватился за верёвку и перелез через забор.

Отсюда открывался вид на часть аккуратно вылизанного города чистоты. Вдалеке, наслаиваясь друг на друга, завывали сирены. Похоже, машины Комитета общественной нравственности уже мчались сюда.

—Я задержу подкрепление. А ты дуй в школу! На церемонию опоздаешь!

—Погоди, откуда ты вообще знаешь?!

Но, не ответив, девица в трусах спустила верёвку по другую сторону забора, скользнула вниз и, будто выпущенная ракета, моментально растворилась в утренней толпе.

Да откуда у неё вообще такая выносливость?!

—Эй, ты! А ну слезай оттуда!

—Чёрт…

Я съехал по верёвке с такой скоростью, что чуть не содрал кожу с ладоней, грохнулся на землю, едва не отбив себе ноги, и всё равно заставил себя бежать.

Если мчать вдоль железной дороги, должен успеть.

Я летел изо всех сил, даже забыв включить на PM автоматическую навигацию.

Похоже, девица с трусами на голове всё-таки сумела задержать комитетчиков, потому что за мной никто не погнался. Ну ещё бы — с таким ходячим безумием перед глазами им точно было не до меня.

Когда я наконец добрался до академии Токиока, я уже задыхался.

До начала церемонии оставалось МК5 — пять минут, и, получив нагоняй от учителя физкультуры, который отвечал за дисциплину, я влетел в зал так заметно, что незамеченным это пройти не могло.

Большинство учеников сюда просто перешли из средней ступени этой же школы, и таких, как я, поступивших со стороны именно в старшую ступень, было совсем мало. Чувствовал я себя журавлём среди кур.

В этой ровной, подчёркнуто гармоничной атмосфере взгляды, что впились в меня — опоздавшего, — были полны какого-то неописуемого чувства.

Будто кто-то тыкал мне в задницу иголками.

Говорят, эта школа, которая считается образцом нравственности во всей стране, следит не только за сексуальной чистотой, но и вообще за повседневным поведением учеников с по-настоящему пугающей строгостью. Такое место, где тебя готовы морально пронзить в задницу уже просто за одно опоздание. Ну и школа.

—Эй, это ведь он, да?

—Слышал, он из школы с самыми низкими нравами…

Игнорируя вполне ожидаемое любопытство, я поправил одежду, и церемония наконец началась.

И к счастью, после того как я вытерпел сонную магию директорской речи, пришло время выступления президента школьного совета.

Я поправил форму, перевёл дыхание и сосредоточился на кафедре.

Ну… если честно, нет. На самом деле я просто вполуха слушал невнятное бормотание директора, по консистенции напоминавшее мисо.

—Представительница старшей ступени, президент школьного совета, Анна Нисикиномия.

—Да.

Чарующий, загадочный голос, ответивший на объявление, эхом разнёсся по всему спортзалу.

Ровные шаги, серебристые волосы, струящиеся словно россыпь драгоценностей, выточенный профиль под ними — атмосфера в зале переменилась мгновенно.

Но больше всего поражало её благородство.

Когда Анна-сэмпай поднялась на трибуну и остановилась, все замерли, заворожённые, и в зале воцарилась тишина.

—Добро пожаловать в нашу школу. Позвольте представиться. Меня зовут Анна Нисикиномия.

Красивый, усиленный PM голос разнёсся по залу, и Анна начала свою речь.

Сами слова у неё были ещё довольно обычными, но в её безмятежной, спокойной манере держаться было что-то почти магическое — она полностью подчинила себе весь зал.

—Как и ожидалось… она потрясающая…

Слова сами сорвались у меня с губ.

С того самого дня, как я влюбился в неё с первого взгляда, я изо всех сил старался расти и внешне, и внутренне, шлифовал себя, воспитывал характер, пытался хоть немного приблизиться к её уровню. Но даже сейчас всё равно не мог её догнать. Я был слишком мелкой сошкой.

Когда мне удалось поступить в академию Токиока — школу с самыми высокими нравами — из средней школы с самыми низкими, мне казалось, будто случилось чудо. Я носился ночью по улицам, хохоча как помешанный, и не перестал смеяться даже после того, как меня загребла полиция и отвезла на беседу. Моей мечтой было попасть в школьный совет и однажды встать рядом с Анной-сэмпай. Даже когда мама приехала забирать меня из участка, я всё ещё скалился как идиот.

Но реальность, конечно, была не такой простой. Во мне не было ничего, что могло бы сравниться с Анной-сэмпай.

Чем выше идеал, тем больнее падать.

Когда Анна закончила речь, зал взорвался аплодисментами.

Я хлопал не жалея ладоней и поклялся про себя, что однажды стану человеком, достойным стоять рядом с Анной и принимать такие же овации.

—…А?

И тут я заметил в кармане что-то лишнее.

Я украдкой глянул вниз — это оказалась одна из тех непристойных карточек, которые девица в трусах разбросала в вестибюле станции.

Вот дерьмо. Что мне делать с этой бомбой замедленного действия?

—…

Так ничего и не придумав, я дождался конца церемонии, прошёл в свой класс, нашёл своё место и сел.

Мне ужасно хотелось избавиться от этой непристойной картинки как можно скорее, но просто выбросить её я не мог. В моей прежней средней школе за такое и без того бы устроили разнос, а уж здесь, в школе высшего разряда, и подавно.

С тех пор как шестнадцать лет назад приняли Закон о сохранении общественного порядка и нравственности, любые сексуальные выражения находятся под полным запретом. В учебниках максимум говорилось о том, что слово «физиология» следует читать как «психология», или что всё это относится к «болям роста». Всё прочее сексуальное знание было вычищено подчистую.

Если кто-нибудь увидит, как я выбрасываю эту карточку, меня тут же настучат как террориста. К тому же я перевёлся сюда из школы с самыми низкими нравами, так что для председательницы родительского комитета, которая твердит «ни в коем случае не допустить распространения сексуального знания», я и так бельмо на глазу.

С этой бомбой у сердца я не мог ни есть, ни спать, ни даже встать с места. Оставалось только сидеть и ждать, пока идёт время.

Во время перемены до прихода классного руководителя мои новые одноклассники начали переговариваться, пытаясь получше познакомиться друг с другом.

Похоже, в классе 1-1, кроме меня, все перешли сюда из средней ступени. Было видно, что они уже успели сбиться в свои кружки и болтали о чём-то привычном, повседневном.

Но вскоре я заметил, что в этот шум подмешано что-то странное.

Таинственный взгляд, который сверлил мне задницу ещё со времени церемонии поступления, никуда не делся, а из шёпота вокруг доносились какие-то подозрительные вещи.

—Эй, давай уже, подойди к нему.

—Э, но мы же ещё не выяснили наверняка. А вдруг он «шпион»?

—Хватит загоняться. Главное — не спалить «слова-заменители».

—Тоже верно! Если сейчас засомневаемся, ничего не добьёмся. К тому же Блю Сноу в последнее время почти не двигается. Мы ведь должны что-то сделать, да?

Они что, думали, я этого не слышу? Слишком наивно. Мужики ведь не пропускают мимо ушей девичий шёпот, даже если в нём нет ничего непристойного.

Наверное, потому что они говорили между своими, я не всё понимал до конца. Но слова «шпион» и «Блю Сноу» я точно уловил.

Непохоже было, что ко мне относятся враждебно. Скорее наоборот — будто обращают на меня слишком много внимания, и от этого мне становилось не по себе. Я, бедный ученик, поступивший в академию Токиока — школу с самыми высокими нравами в стране, — был морально готов к коллективной травле. Но вместо облегчения ощущал какую-то необъяснимую жуть.

—Стук.

В этот момент одна девушка тихо поднялась со своего места.

Шумная, оживлённая атмосфера нового семестра мгновенно стихла.

Ко мне пошла девушка с волосами волнами, как водоросли.

Остановившись перед моей партой, она уставилась на меня сверху вниз совершенно без выражения.

Черты лица у неё были довольно милые, но глубокие тени под глазами немного всё портили. Металлически поблёскивающий серебристый PM очень подходил этой безжизненной на вид девушке.

—Эм… чем могу помочь?

Сжимая в кармане ту самую непристойную карточку, спросил я.

Я не знал, раскрыли меня или нет, и ладони уже взмокли от пота. Заднице тоже стало как-то тревожно, так что спокойно усидеть на месте не получалось.

—Простите. Я Хёка Фува. Надеюсь на ваше расположение.

—А… приятно познакомиться. Я Танукичи Окума.

Девушка, назвавшаяся Хёкой Фувой, начала представляться.

Её немигающий, пристальный взгляд казался каким-то неживым, будто смотрит не человек, а прибор. Честно говоря, было крайне неуютно.

—Окума-кун, позвольте сразу задать вам вопрос. Можно?

—А? Ну… наверное.

Что она вообще могла хотеть спросить у человека, с которым только что познакомилась?

Механически произнеся: «Большое спасибо», — Фува-сан задала вопрос.

—Не могли бы вы рассказать, как делают детей?

—…Чего?

После всего утреннего кошмара я уже вымотался до предела, так что, наверное, просто ослышался.

Я нарочно улыбнулся.

—Повтори ещё раз, пожалуйста.

—Не могли бы вы рассказать, как делают детей?

—Ещё разок?

—Не могли бы вы рассказать, как делают детей? …Или вы хотите сказать, что словами это не объяснить? Тогда сформулирую иначе: не могли бы вы лично продемонстрировать, как делают детей?

Кто-нибудь, переведите мне это. Или позовите переводчика.

Я открыл экран управления PM и включил навигацию. Это ведь точно академия Токиока, да?

—Окума-кун, что с вами?

Я попытался унять бешено колотящееся сердце и глубоко вдохнул.

Если отвечу ей сгоряча, не могу поручиться, что именно у меня вырвется.

—Речь ведь о том, откуда берутся дети, да? Ну… в учебнике написано: «Когда мужчина и женщина всем сердцем любят друг друга, ребёнок естественным образом появляется на свет».

—Ложь. И вы, и это общество — вы все лжёте.

Фува-сан вдруг переменилась.

—Все живые существа не могут избежать смерти. Причин смерти бесчисленное множество, и наблюдение позволило установить ясные закономерности: почему и как люди умирают. Люди не исключение; каждый день умирает огромное число людей. И всё же население продолжает расти. Я давно задаюсь вопросом, какая именно мощная сила, способная превзойти неизбежность смерти, скрыта за этим расплывчатым и трудно определимым понятием под названием «любовь». Сам факт, что у нас, женщин, внутри появляются дети, означает: там должен существовать столь же чёткий механизм, как и в случае со смертью. Я хочу вскрыть тайну, скрытую внутри этого процесса.

Какую ещё тайну? Делают то и это — и бац, готов ребёнок… Стоп. Погоди. Ты что, серьёзно?

Ученики академии Токиока настолько невежественны в таких вещах?

—До прошлого года я занималась исследованием зацепок, связанных с причинами беременности. Несколько дней подряд я расспрашивала беременных женщин, направлявшихся в роддом напротив станции: «Что именно нужно сделать, чтобы забеременеть?» Но в ответ получала то же, что и от вас. Мне даже запретили приближаться к больнице, и дело едва не дошло до исключения. Однако именно тогда я начала кое-что подозревать. Да, внутри беременности наверняка скрыта важнейшая тайна — настолько важная, что ради её сокрытия государство готово тратить колоссальные средства на разработку PM.

Кто-нибудь, помогите! У этой девчонки совсем крышу сорвало!

—Но в прошлом году моё исследование наконец увидело слабый луч надежды. Благодаря различным террористическим акциям Блю Сноу я убедилась, что почти нашла ответ. Если сравнить смущённые лица беременных женщин, которых я расспрашивала, и неловкие лица учителей, видевших теракты, всё становится ясно. Более того, мои серые клеточки и интуиция внизу живота говорят мне то же самое. Между непристойностью и беременностью есть связь. Стоит кому-то совершить вспышку озарения — и наука вновь сделает прорыв.

Да что творит эта девчонка?! Кто-нибудь, скажите мне, что вообще делать в такой ситуации?!

Когда председательница родительского комитета давила на меня: «Только не тащи сюда сексуальные знания», я самоуверенно ответил: «Да я и не собирался ничего тащить, можете не беспокоиться». Но я был слишком наивен. Мне и в голову не приходило, что ученица академии Токиока сама подойдёт ко мне и начнёт с таким напором об этом расспрашивать.

Не обращая внимания на моё молчание, Фува-сан всё тем же безжизненным голосом продолжала:

—Я стала отслеживать передвижения Блю Сноу. Я верила, что, если пойду по её следам, непременно доберусь до тайны беременности. Однако расследования Комитета общественной нравственности чрезвычайно строги, а активность Блю Сноу заметно снизилась. Собирать необходимые сведения стало трудно. Даже если что-то удаётся найти, проверить подлинность уже невозможно. И тут появился ученик, переведённый из школы с самыми низкими нравами. То есть вы.

Фува-сан внезапно наклонилась так близко, что почти уткнулась мне в лицо.

—На вводном собрании нам объяснили, что вы ни разу не совершали ничего такого, что среагировало бы на PM, верно? Но раз вы жили в настолько развратной среде, значит, должны хоть что-то знать. Вы ведь знаете, как беременеют, да? Ну же, скажите мне способ. Говорят, любопытство кошку сгубило, но если уж мне и суждено умереть от любопытства, то лучше посвятить себя научному сообществу.

Бесстрастная Фува-сан продолжала неумолимо надвигаться.

—П-почему ты так отчаянно к этому рвёшься?..

В отличие от меня, окончательно ошарашенного, Фува-сан держалась так близко, что наши носы почти соприкасались, и лишь слегка склонила голову.

—Разве это не очевидно? Внутри нас рождается новая жизнь, не так ли? Как можно не интересоваться настолько важным вопросом? Более того, внутри беременности точно скрыта значительная тайна — настолько значительная, что ради её сокрытия государство готово тратить колоссальные средства на разработку PM. Представьте, как это будет захватывающе, если нам удастся выяснить правду.

Я обвёл взглядом класс, надеясь, что хоть кто-нибудь остановит эту сумасшедшую.

—…

Все смотрели на меня сияющими глазами, и, похоже, никого это ничуть не смущало.

Мало того что спасать меня никто не собирался, так они ещё и ждали, что я сейчас скажу что-нибудь насчёт беременности.

Да что здесь вообще происходит?! Это же академия Токиока, школа с самыми высокими нравами во всей стране!

Почему меня прямо посреди класса прессуют, требуя объяснить, как беременеют?!

Если я скажу хоть слово, меня тут же исключат! …Стоп, они что, просто издеваются надо мной?!

Пока я продолжал пользоваться своим правом хранить молчание и терпел безмолвное давление немигающего взгляда Фувы-сан,

—Грохот.

Дверь класса резко распахнулась. В отличие от произведённого шума, вошедшая не стала ни с кем здороваться и сразу направилась в середину класса. Её целью был… я?

В отличие от того момента, когда встала Фува-сан, теперь весь класс окутало напряжение, и воцарилась полная тишина.

Девушка, от которой исходило тяжёлое давление, оттеснила Фуву-сан в сторону, встала передо мной и заговорила:

—Ты Окума Танукичи?

Под этим неуютным напором девушки с заплетёнными волосами и очками, одетой подчёркнуто строго, я робко ответил:

—Да.

—Приятно познакомиться. Я Аямэ Кадзё. Учусь на втором году старшей ступени академии Токиока и являюсь вице-президентом школьного совета.

—Вице-президент… школьного совета?!

То есть она стоит прямо под Анной-сэмпай!

С чего бы такому человеку внезапно являться ко мне?

—Аямэ, выход вон там.

Почему-то Фува-сан указала на окно. На всякий случай: класс у нас на третьем этаже.

—Благодарю за подсказку. В награду я подниму перед советом вопрос, не внести ли твоё имя в список запрещённых слов.

Смахнув Фуву-сан в сторону как несущественную деталь, Аямэ-сэмпай снова перевела на меня свой мрачный взгляд.

—Окума Танукичи, школьный совет рекомендовал тебя на место стажёра при школьном совете. Если ты не против, я зайду за тобой после уроков.

—Э?..

Сказав это слегка унылым тоном, Аямэ удалилась из класса с недовольным выражением лица.

—Нас опередили…

Будто пытаясь объяснить всю эту окутывавшую класс загадку, донёсся жалобный голос Фувы-сан.

После ухода Кадзё в класс вошёл классный руководитель и, совершенно проигнорировав все происшествия, в которые я успел вляпаться, как ни в чём не бывало начал классный час.

Он объяснил расписание на ближайшую неделю, прошёлся по обычным самопредставлениям, и вскоре нас отпустили.

Был ещё даже не полдень, а мои одноклассники уже вовсю обсуждали, чем займутся после школы.

Пока я ждал, когда учитель выйдет из класса, безжизненное лицо Фувы-сан медленно поднялось из-под парты.

—Давайте продолжим наш прежний разговор.

Ты всё ещё об этом?!

—О беременности я знаю только то, что написано в учебнике.

—Нет, не об этом. Я говорю о вашем вступлении в школьный совет.

—Э? А, об этом?

—Будьте осторожны. Один неверный выбор — и вы мгновенно потеряете почву под ногами в этой школе.

Только что ты с таким напором выпытывала у меня про беременность — тему, за которую отсюда вылетают в два счёта.

—Спасибо за предупреждение. Просто всё так резко навалилось, что я до сих пор не успел это переварить.

Меня допрашивали про беременность, меня внезапно позвали в школьный совет, о котором я столько мечтал, — да уже от одного этого голова кругом. А тут ты ещё вдруг начинаешь говорить о каких-то абстрактных вещах. Да кто вообще способен за всем этим поспеть?

—Я бы хотела объяснить подробнее, но…

В ту сторону, куда указал палец Фувы-сан, дверь класса как раз резко распахнулась, и Аямэ, всё с тем же мрачным лицом, что и утром, прямиком направилась ко мне.

—В любом случае, просто постарайтесь пережить сегодняшний день. Только это я и хотела сказать. Ах да, и ещё одно напоследок.

—Что именно?

—Лично мне кажется, что ключ к беременности — это пен… кхм, опасно, перефразирую. Думаю, ключ к беременности — это мацутакэ. Как считаете? Даже простое «да» или «нет» очень помогло бы моим исследованиям.

—Извини, мне пора.

Ну да, можно сказать, что это «ключ к открытию» одного весьма конкретного дворца… Я едва не ляпнул что-то в этом духе, но поспешно схватил сумку и отступил.

—Ладно, Окума-кун, идём.

После этих слов я молча последовал за немногословной Аямэ-сэмпай из класса.

—Прошу прощения.

Стоило Кадзё открыть дверь в комнату школьного совета, как изнутри меня ослепил сияющий белый свет.

—Разумеется, это просто метафора.

—Приятно познакомиться, Окума-кун. Я искренне ждала вашего появления в этой школе. Меня зовут Анна Нисикиномия, я ученица второго года. Простите за самонадеянность, но я также являюсь президентом школьного совета этой академии.

…Ха.

Было близко. Ещё чуть-чуть — и моё воображение унесло бы меня чёрт знает куда. Всё тело словно окаменело.

Улыбка Анны-сэмпай и её слова были настолько чарующими, настолько прекрасными.

Снова глядя на Анну, я мог описать её красоту только как нечто неземное.

Лицо у неё, совсем не похожее на типично японское, было тонким и изящным, словно у феи. Серебристые волосы струились, как шёлк высшего качества. Ростом она была сто семьдесят сантиметров — на пять сантиметров выше меня, — и тонкие руки с ногами скрывались под одеждой, хотя от моего внимания это, разумеется, не ускользало. Грудь была идеально соразмерна фигуре, и вся она будто излучала какое-то потустороннее сияние.

Но дело было не только во внешности.

Стоило просто оказаться рядом с ней, как ощущалась тихая, умиротворяющая аура. Одной её улыбки хватило бы, чтобы исцелить душу. В каждом движении было столько изящества, что она безо всяких усилий подавляла окружающих одним своим присутствием и притягивала к себе сердца.

И вдобавок ко всему Анна неизменно занимала первое место по успеваемости в академии Токиока — школе с самыми высокими учебными стандартами в стране. У неё был чёрный пояс по дзюдо, и она не раз побеждала на турнирах. В фортепианных конкурсах она тоже показывала результаты, которые, как говорили, заметно превосходили уровень обычного человека.

И ко всему этому она ещё и возглавляла школьный совет, который управлял всей системой дисциплины и нравственности академии. Она была живым воплощением чистоты и благопристойности.

Если смотреть глазами родителей, то это была идеальная дочь — воплощение всего, чего только можно пожелать ребёнку.

Я влюбился в Анну-сэмпай с первого взгляда.

—Не ожидал тебя здесь увидеть.

Мои уши ещё продолжали наслаждаться чудесным голосом Анны-сэмпай, когда в них вдруг врезался грубый, скрипучий тон.

Я обернулся, пытаясь понять, кто вообще может разговаривать таким убийственным голосом, — и увидел того самого гориллоподобного бугая…

—Ты, какого чёрта ты тут делаешь?!

—К старшим обращаются уважительно. Я Горики Райки, третий год. Казначей и секретарь школьного совета.

Тот самый здоровяк, которого утром чуть не подставили в поезде, — Горики-сэмпай — с размаху опустил кулак мне на голову, так что у меня искры из глаз посыпались.

—Горики-сэмпай, вы переборщили. Окума-кун, пожалуйста, сначала присядьте.

Анна, недовольно надув щёки, отчитала Горики-сэмпая — точнее, Гориллу-сэмпая.

Поблагодарив, я сел на стул. Кадзё, до сих пор молча наблюдавшая за происходящим, тоже опустилась на своё место рядом с Анной-сэмпай, где стояла табличка «Вице-президент».

—Итак, перейдём сразу к делу, — с улыбкой сказала Анна. Моё сердце бешено заколотилось.

—Окума-кун, вы не хотели бы вступить в школьный совет и вместе с нами оберегать нравственность этой школы?

—Да, с радостью! Возьмите меня, и я всё защищу!

—Как быстро… — Аямэ-сэмпай уставилась на меня таким взглядом, будто сейчас прожжёт насквозь.

В этот момент я наконец немного пришёл в себя.

—Простите, но… почему вы предлагаете это мне? Мне не очень-то прилично самому об этом говорить, но я перевёлся сюда из школы с самыми низкими нравами. Я пришлый человек. Не уверен, что вообще достоин защищать порядок в настолько престижной школе…

Если говорить прямо, всё это выглядело подозрительно.

Услышав мои слова, Анна-сэмпай слегка свела свои тонкие брови и начала объяснять.

—Именно поэтому вы нам и нужны. Сейчас академия Токиока столкнулась с беспрецедентным кризисом.

Беспрецедентным кризисом?

—Сумеете ли вы сохранить в тайне то, что я сейчас скажу?

Она приложила палец к губам и озорно улыбнулась. В ответ я молча кивнул.

—Несколько месяцев назад в этом городе, официально признанном самым чистым в стране, начал действовать странный человек, известный под именем Блю Сноу. Он совершает непристойные террористические акции, и общественная нравственность начала стремительно ухудшаться. Хотя Комитет общественной нравственности и поднял уровень тревоги, поймать этого чрезвычайно искусного террориста, умеющего обходить функцию распознавания запрещённых слов в PM, оказалось непросто…

…Чего?

Погоди. Да я ведь утром видел что-то очень похожее?

—Но самая большая проблема вот в чём… Существует очень высокая вероятность, что этот террорист — ученик старшей школы академии Токиока.

—…Что?!

Та извращенка… ученица этой академии? Да быть того не может!

Будто почувствовав моё недоверие, Анна-сэмпай продолжила.

—Впервые Блю Сноу появилась именно в этой академии. Кроме того, хотя учителя и родители изо всех сил стараются не допустить утечки информации, почти все её террористические акции происходили преимущественно в стенах академии Токиока. …В конце концов, постороннему было бы практически невозможно так легко проникать сюда. Окума-кун, вы уже говорили со своими одноклассниками?

—Э-э… да, немного говорил.

Точнее, меня скорее допрашивали.

—Вы заметили? Я сама не могу утверждать с полной уверенностью, но поведение учеников уже успело запятнаться под влиянием этих непристойных терактов. Многие школьники с нетерпением ждут следующего появления Блю Сноу. Мы обязаны арестовать Блю Сноу прежде, чем репутация академии будет окончательно разрушена, и вернуть нравственность Токиока в прежнее состояние. Однако…

Лицо Анны потемнело.

—Мне неловко в этом признаваться, но ни я, ни остальные члены школьного совета толком не понимаем, что именно считается непристойным. Лично я, например, не вижу ничего особенно безнравственного в том, что Блю Сноу носит на голове женское бельё… Поэтому нам до сих пор не удалось выработать действенную стратегию.

Чего? Погоди. То есть Анна-сэмпай даже этого не знает?.. Нет-нет. Её сердце настолько чисто и невинно, что…

—Разумеется, учителя, которые всё же понимают, что такое непристойность, пытались продумывать контрмеры, но полагаться только на них невозможно. Учителя и без того загружены, а главные цели террориста — именно наши ученики, так что дело практически не движется. Ещё в прошлом году мы пришли к выводу, что среди самих школьников нам необходим человек, который действительно понимает, что такое непристойность, и при этом обладает смелостью искоренить её.

Улыбка на лице Анны наконец дала мне понять, в чём дело.

Так вот почему меня приняли. Вот где скрывалась настоящая причина, по которой ученику из школы с самыми низкими нравами позволили перевестись в такую престижную академию… Всё было ради этого.

—Окума-кун, вы учились в школе с самыми низкими нравами, и при этом ни разу не были отмечены системой PM. Вы сумели сохранить здоровый разум и тело, а кроме того, у вас есть опыт содействия задержанию непристойных террористов. Как ни посмотри, вы —

—Сын террориста, который когда-то встряхнул всё общество.

Горики-сэмпай грубо вклинился и закончил фразу Анны за неё.

—То, что знаний о непристойности у тебя навалом, очевидно. Наверняка папаша тебя многому научил, да? Я до сих пор ему не доверяю. Понятия не имею, что у него на уме.

—И при этом именно ты, объявивший: «Надо изучить повседневное поведение Окумы и вывести его на чистую воду», в итоге оказался спасён им, пока тайком следил за ним. И после этого ты ещё находишь в себе силы вести себя так высокомерно?

Аямэ-сэмпай внезапно вонзила эту реплику сбоку, как нож. Горики буркнул: «Я уже доложил, что он меня спас, понял?» — но Кадзё его проигнорировала и продолжила: «Разве этого ещё недостаточно, чтобы пригласить его? Просто быстрее соглашайся уже». Между ними вспыхнула перепалка.

А я в это время почувствовал на себе взгляд Анны.

—…

Она будто ждала, что я что-то скажу. Очень медленно я начал говорить.

—Это правда… Я сын террориста Окумы Дзэндзюро.

Кадзё и Горики перестали спорить и уставились на меня тяжёлыми, оценивающими взглядами.

Да. Мой отец был знаменитым террористом.

Шестнадцать лет назад он яростно выступал против принятия Закона о сохранении общественного порядка и нравственности, устраивал по всей стране непристойные теракты и в итоге был объявлен в розыск. Даже после того как десять лет назад обязательное ношение PM сделало террористическую деятельность почти невозможной, он продолжал сражаться с общественной моралью на передовой. В конце концов его арестовали за то, что он разбросал по зданию Национального парламента огромное количество презервативов.

—Благодаря отцу я и правда нахватался множества знаний. С малых лет я раз за разом занимался всякими непристойностями, которые не улавливались PM.

Когда я признался в этом без утайки, Анна, Кадзё и Горики разом распахнули глаза.

—Но сейчас я другой. Я уже не тот человек, каким был тогда.

Я больше не хватаю себя обеими руками за яйца, не вытягиваю их и не кладу сверху член, изображая «банановое блюдо».

Я больше не даю друзьям идиотских кличек вроде «Крутящееся Сато» только потому, что у них двусмысленно выходит открывать бутылки.

Я давно вырос из того возраста, когда заползают под одеяло и там ёрзают, изображая «взрослые игры».

И я окончательно распрощался с привычкой тыкать пальцем в друзей, проходящих мимо таблички «Осторожно, развратники», и говорить: «Это ведь про тебя, да?»

—С того самого дня, как я встретил Анну-сэмпай ещё в младшей школе, я перевернул свою жизнь.

—А? Ты встречал меня?

Анна растерялась. Ну да, естественно. Тогда мы даже именами не обменялись, так что неудивительно, что она меня не помнит.

Я горько усмехнулся про себя и продолжил.

—Я хотел, чтобы вы меня заметили, и потому изменился. С того дня я поклялся трудиться и стать мужчиной, достойным стоять рядом с вами, пусть даже я смогу приблизиться лишь на шаг. Поэтому, пожалуйста, примите меня… Я вас не подведу, Анна-сэмпай!

Я высказал то, что было у меня на сердце.

—…Угу.

Анна с удовлетворённой улыбкой кивнула. Затем она повернулась к Горики.

—Что скажешь, Горики? Ты всё ещё считаешь, что ему нельзя доверять?

Столкнувшись с мягким вопросом Анны, Горики неохотно пробормотал:

—…Ладно. Пока понаблюдаем за ним.

Услышав это, Анна радостно хлопнула в ладони.

—Тогда решено. С этого дня давайте работать вместе, Окума Танукичи-кун. Давайте защитим нравственность академии и предадим Блю Сноу правосудию.

—Д-да!

Я ответил так громко, что сам удивился. Всё это казалось сном.

В первый же день в школе я уже оказался рядом с Анной, и мне доверили столь важную задачу — защищать нравственность академии.

Ну и что с того, что меня признали полезным из-за моих знаний о непристойности — это шло вразрез с моей изначальной мечтой. На такие мелочи я не собирался обращать внимания. Начиная с сегодняшнего дня я отдам всё ради Анны, даже если придётся рисковать жизнью.

—Ну что ж, на сегодня тогда закончим. Всем спасибо за работу.

…А?

—Погодите, Анна-сэмпай. У меня вопрос. Мы что, правда уже всё? Я думал, мы сейчас сразу начнём обсуждать террориста, распределим патрули, ну и всё в таком духе…

Анна поднесла руку к подбородку и сказала:

—Ах, и правда…

Какая милая.

—Мне ещё нужно доложить начальству о принятии Окумы-куна в школьный совет, а у Горики-сэмпая сегодня занятия в карате-клубе. Я собиралась объяснить Окуме-куну его обязанности в другой день… О, придумала!

Анна хлопнула в ладони, будто её только что посетила великолепная мысль.

—Аямэ-сэмпай, у вас сегодня есть время? В качестве наказания за опоздание на утреннюю церемонию не могли бы вы провести Окуме-куну экскурсию по городу и заодно объяснить ему обстановку? Укреплять связи между коллегами — тоже часть работы.

—…

Я нервно покосился в сторону.

Кадзё с её суровым лицом и туго заплетённой косой нехотя кивнула.

—Да. С удовольствием.

Да нет же, нет, нет, нет! Кто вообще в здравом уме посчитает такую комбинацию хорошей идеей?!

—Тогда на сегодня всё. Завтра после уроков соберёмся в комнате школьного совета.

С этим распоряжением меня и вывели на улицу под конвоем Аямэ-сэмпай.

Это уже переставало укладываться в рамки науки.

Тускло освещённый переулок.

—…

—…

Выйдя из комнаты школьного совета, мы прошли аж до самого кафе в переулке неподалёку от станции. Всё это время мы не обменялись ни единым словом.

Я несколько раз пытался завести разговор — спрашивал что-то вроде «Работа в школьном совете ведь тяжёлая, да?» или «Что именно я должен делать, чтобы помогать поддерживать порядок?» — но Аямэ-сэмпай отвечала максимум односложными «угу» или «м-м».

Беседа даже не пыталась завязаться.

Никогда бы не подумал, что встречу кого-то, с кем разговаривать ещё труднее, чем с Фувой-сан. И притом в тот же день.

Молча следуя за Аямэ, я вошёл в просторное кафе, принадлежавшее, похоже, частному владельцу. Заведение было довольно роскошным, с отдельными кабинками. Пожилой хозяин явно хорошо знал Аямэ-сэмпай. Перекинувшись с ней несколькими привычными словами, он без лишних вопросов проводил нас в самый дальний отдельный кабинет.

—Сегодня посетителей немного, так что можете спокойно говорить о чём угодно.

Как настоящий джентльмен, хозяин ловко положил на стол полотенце и поставил стакан холодной воды, а затем удалился, бросив эту загадочную фразу.

…И что теперь? Если всё пойдёт как раньше, нас тут тоже ждёт та же неловкая тишина. Я обливался потом.

И как раз когда я уже начал теряться в догадках, Аямэ наконец заговорила.

—Окума, да ты был просто великолепен!

—……Чего?

Внутри меня будто остановилось время. Словно я шагнул в какой-то другой мир.

Аямэ, до сих пор ходившая с каменной физиономией, вдруг расплылась в сияющей улыбке. От её прежнего недовольства не осталось и следа. Всё её лицо горело страстью, а раскованная манера речи буквально смяла мои чувства.

Эта бешеная энергия… Мне казалось, я уже где-то её видел.

Не обращая внимания на моё замешательство, Аямэ затараторила без остановки, будто вся та гробовая тишина по дороге была чистым враньём.

—Когда я утром увидела, что тебя вот-вот схватит Комитет общественной нравственности, подумала: «Ну всё, этот тип безнадёжен». Но потом твоё выступление в школьном совете было просто отпад! Даже Горики-сэмпай тебя признал. Ты оправдал все мои ожидания! Мужик так мужик! В тебя хоть толстый член со свистом влетит! Ты так бодро проявил себя в стольких ситуациях, а твой сфинктер так и не получил шанса блеснуть? Аха-ха-ха! Хочешь, в честь поступления подарю тебе подгузник?!

—……!? ……!?

Ч-что за хрень вообще происходит?!

Я-то думал, она наконец-то раскрылась как человек, а она вдруг принялась швыряться грязными шуточками и ржать как ненормальная?!

Это точно Аямэ? Её по дороге кто-то подменил?..

Стоп. Погоди. Этот бодрый голос, этот острый взгляд и эти грязные шутки…

—А… ты… неужели…

Я дрожащим пальцем указал на «Аямэ».

Её глаза вспыхнули тем самым обжигающим, неистовым огнём, когда она уставилась на меня.

—Ах да, с представлением я, пожалуй, немного запоздала. Тогда начнём заново —

С озорной ухмылкой она сняла очки, распустила косу, а потом выудила чёрт знает откуда пару трусов и водрузила их себе на голову.

—Я непристойная террористка по имени Блю Сноу, Кадзё Аямэ! Приятно познакомиться! Ну что, давай вместе разнесём в щепки этот жалкий культ нравственности!

—Алло, полиция?! Тут прямо передо мной террорист… угх?!

—Эй-эй, подожди! Я ещё не закончила представляться! Ты чего творишь? Тупой, что ли?

Стоило мне попытаться набрать через PM номер 110, как она с нечеловеческой быстротой оборвала меня. Аямэ вскочила и тут же скрутила так, что я не мог пошевелиться.

—Д-да что мне ещё делать-то?!

Она только что сама призналась, что является непристойной террористкой! Что мне ещё остаётся, кроме как звонить в полицию?! Ты же видела, как я клялся в верности Анне-сэмпай, нет?!

Это ненормально. Здесь явно что-то не так. Нет, не что-то — вообще всё.

Мы с Аямэ уставились друг на друга так, будто над головами у обоих всплыли здоровенные вопросительные знаки. И тут в комнату как ни в чём не бывало вошёл хозяин.

—Вы уже решили, что будете заказывать?

Да не до этого сейчас!

—А, мне кофе. Окума, тебе, может, чаю? Хоть голову остудишь.

Что? А? Это что, я здесь странный?

—Извините, хозяин.

—Да?

—Перед вами, кажется, террорист.

—Знаю. Так что будете заказывать?

Ага. Понятно. То есть в этом пространстве ненормальный именно я. Принять это не хочу, но общую картину уловил.

—Тогда… чай, пожалуйста.

—Сейчас принесу.

Когда хозяин вернулся на кухню, неловкая тишина снова зависла между нами на несколько минут. Потом глаза Аямэ внезапно расширились — так, будто до неё вдруг дошло нечто важное, — и лицо начало стремительно бледнеть.

Она задёргала губами, забегала взглядом и заикаясь выдавила:

—Т-ты… правда поступил в академию Токиока из-за того, что восхищаешься Анной?

—Я с самого начала об этом и говорю!

Аямэ медленно отпустила мою руку и схватилась за голову.

—Э? Как? Э? Сын Окумы Дзэндзюро, переводящийся сюда именно сейчас… Я ведь была уверена, что ты пришёл помогать мне… И аура у тебя такая, будто ты до безумия любишь всё непристойное… Э? Это плохо? Я что, только что сама себе яму вырыла? Как так вообще получилось… Э? Мне конец?

Аямэ прямо на глазах свернулась в раковину и забормотала себе под нос.

Сейчас надо бежать. Я должен немедленно рассказать обо всём Анне-сэмпай.

Стоило мне дёрнуться в сторону двери, как сзади меня схватили за запястье.

—Угх!

Меня впечатали в стол так, что я не мог пошевелиться.

Аямэ, всё ещё в трусах на голове, всем телом прижалась ко мне, тяжело дыша.

—Эй, не дёргайся. Сиди смирно, Окума. Спокойно. Спокойно. Мне надо успокоиться.

Аямэ, явно паникуя, бормотала это самой себе, будто пыталась себя убедить, а потом вдруг резко замолчала.

В следующее мгновение к ней вернулась прежняя уверенность.

—Ха! Вахахаха! Раз уж моя истинная личность раскрыта, отпускать тебя я уже не могу!

—Ты сама её раскрыла!

—Но мои инстинкты никогда не ошибаются. От тебя несёт извращенцем — таким же, как я. И несёт мощно! Говоришь, исправился ради Анны-сэмпай?! Неужели ты не слышал поговорку: яблочко от яблони недалеко падает?!

Эти слова больно задели.

—В таком случае остаётся только одно. Пока ты не признаешь, как сильно любишь непристойности, ты будешь сидеть здесь и говорить со мной о грязном!

—Нет-нет… Кто-нибудь, помогите!

—Ваш чай.

Да не ты же!

—Ха-ха-ха-ха. Ну давай, Окума. Попрощаемся наконец с этим скучным миром без непристойности. Дальше будет по-настоящему весело!

Что-то сдавило мне воротник, в глазах потемнело, и сознание поплыло.

—…Ха! Я должен сказать Анне-сэмпай! Враг ведь совсем рядом… А? Что?..

Когда я пришёл в себя, оказалось, что меня связали в каком-то тёмном складе.

Вокруг были навалены картонные коробки, на деревянных полках пылилась всякая мелочь, а единственным источником света служила дрожащая лампочка, явно доживавшая последние дни. В углу стоял какой-то деловой принтер, совершенно неуместный среди всей этой старой пыльной рухляди.

А в центре помещения, за деревянным столом, неспешно прихлёбывая кофе, сидела —

—Аямэ.

—Ну что, очнулся? Готов ли ты вместе со мной идти до конца по пути непристойного терроризма?

Аямэ уже снова была без очков и без косы и смотрела на меня в упор.

—Хватит издеваться! А ну развяжи меня, чёрт возьми! Я уже поклялся вместе с Анной-сэмпай защищать нравственность академии!

Я забился, пытаясь освободиться, но верёвки впились в запястья так, что те чуть не ломило от боли, и всё равно не поддавались.

—Успокойся. Ты не кошка-мать, которая рожает котят. Это просто кладовка того самого кафе. Не буянь, хозяину помешаешь.

С этими словами Аямэ вытащила из моего кармана ту самую непристойную карточку и подняла её передо мной.

—Гх…!

Я тут же осёкся.

—Вот и славно. Попей чаю. Он уже остыл, но всё равно должен немного привести тебя в чувство.

Аямэ приблизилась и принялась поить меня чаем.

Попутно я пытался активировать PM, чтобы связаться с внешним миром, но его чем-то замотали тканью, и он просто не включался.

—А теперь я ещё раз спрошу тебя.

Вернувшись на стул, Аямэ посмотрела на меня с самоуверенным, пылающим выражением лица.

—Поможешь мне создать непристойную террористическую организацию SOX и уничтожить общественный порядок и нравственность этого мира?

—Отказываюсь!

Я отрубил сразу, без малейшей паузы.

—Кто вообще станет ввязываться в такую бесстыдную и бессмысленную хрень?! И какая у тебя вообще цель?!

Пусть она и помогла мне утром на станции, и за это я ей благодарен, но разбрасывать непристойные картинки, орать запрещённые слова посреди людей… Нет. Нет! Как это можно называть чем-то, кроме мерзкого преступления?! Примкнуть к отвратительной террористической организации, которая идёт вразрез с благородными идеалами Анны-сэмпай? Да я лучше сдохну!

—Ха, вот как…

Аямэ недовольно наморщила лоб и тяжело вздохнула.

—Ты сын Окумы Дзэндзюро, а в итоге из всего богатства знаний у тебя осталась только какая-то базовая осведомлённость о сексе? Впрочем, это на него похоже — не навязывать другим свои идеалы. Но хотя бы то, что распространение сексуальных знаний — необходимое зло, он тебе всё равно должен был вбить в голову… И ведь дал тебе такое прекрасное имя, как Танукичи, а потом позволил этому миру промыть тебе мозги. Какая ирония.

—При чём тут вообще моё имя?

—А, так ты не знаешь?

Аямэ удивлённо вскинула брови, вытащила из кармана прямоугольное устройство и начала с ним возиться. На вид оно напоминало мобильный телефон из тех времён, что были больше десяти лет назад. С чего вдруг сейчас всплыло что-то подобное?..

—Чтобы объяснить, насколько прекрасно твоё имя, придётся рассказать о японской культурной любви к «золотым шарам», то есть яйцам.

—Чего?!

—Среди всех слов, обозначающих яички, только в Японии существует выражение «золотые шары» — сияющее, величественное словосочетание. Японцы питают к золотым шарам особую нежность. А тануки — японское мифическое существо, известное своими огромными золотыми шарами, — это вообще высший символ непристойности! В твоём имени живёт сама суть древней японской культуры: юмор и терпимость к сексуальным чертам. Разве тебе не следует им гордиться?

—Да пошло оно к чёрту, такое «повод для гордости»!

—О-о, значит, гордишься ты только тем, что умеешь ставить палатку в штанах?

—Хватит валить все грязные шутки в одну кучу! Лучше ответь мне на один вопрос.

Я решил наконец спросить о том, что не давало мне покоя с самого начала.

—Почему PM не ловит тебя, когда ты произносишь запрещённые слова?

По нашим разговорам было совершенно ясно: она швырялась запретной лексикой налево и направо — и «золотые шары», и «промежность», и всем остальным. Обычно PM тут же распознавал бы такие выражения и сигнал шёл бы в Комитет общественной нравственности. Несовершеннолетних за это отчитывали бы и отправляли на исправительные работы, взрослых штрафовали. Как ученицу академии Токиока, Аямэ должны были бы отчислить уже после первого же проступка.

—А, это всё благодаря вот этому телефону.

Аямэ ещё раз поигралась с прямоугольным устройством и сунула его обратно в карман.

—Если звонить с него на определённый номер, можно уходить из-под слежки PM максимум на три минуты в день. На сегодня у меня, кстати, осталось секунд пятьдесят.

—Ты что, Ультрамен, что ли?! Что это вообще за идиотское устройство?! Как подобная вещь вообще может существовать?!

Если бы такой метод и правда существовал, мир уже давно захлебнулся бы в непристойном терроризме и похабщине.

—Да не настолько уж он удобный.

Аямэ тут же развеяла мои опасения.

—Этот телефон мне оставил отец — Эндо Масаси, после того как в борьбе против Закона о сохранении общественного порядка и нравственности он истратил весь свой политический ресурс. Кстати, мой любимый Ультрамен — Космос.

—Я не об этом спрашивал! Стой, Эндо Масаси… Это имя мне знакомо.

—Ещё бы. Эндо Масаси был крупной политической фигурой, которую десять лет назад заставили уйти в отставку по обвинению в том, что он покупал услуги школьниц. Скандал тогда был на всю страну, а сам он до сих пор сидит в тюрьме. …Но на самом деле всё это была подстава. Моего отца просто убрали те, кто поддерживал PM.

—…Ты, похоже, и правда ему веришь.

—Ну да. Потому что мой папаша вообще-то западал исключительно на женщин средних лет.

Трагическая у человека судьба: проиграть в политике, а потом ещё и быть с потрохами сданным собственной дочерью вместе со своими вкусами.

—То есть твоя цель как террористки — отомстить обществу, которое подставило твоего отца?

—Ха? Ты о чём вообще? Думаешь, я стала этим заниматься из-за такой мелочи? Нет уж. Это целиком и полностью моя собственная воля. Знаешь, что сказал мой отец, когда передавал мне этот телефон? «Твоя любовь к непристойностям явно выходит за рамки нормы. Пользуйся этим, чтобы хоть немного выпускать пар каждый день».

—Да чем тебя вообще в детстве кормили?!

Я уже просто не мог постичь, что у них там за семейная обстановка.

—Проще говоря, в детстве я была из тех, кто каждую фразу заканчивал «маленьким членом», выглядела как маленькая девочка, а потом вдруг выдавала: «Ну что, потрахаемся?»

Всё, беру свои слова назад. Я имею полное моральное право критиковать её поведение в детстве.

—Ладно, вернёмся к теме. Ты же спрашивал, не месть ли это? Так вот отвечаю прямо: нет. Более того, я ненавижу своего отца.

В глазах Аямэ блеснуло что-то откровенно злобное. По спине у меня пробежал холодок. Да что у них там вообще были за отношения?..

—Всё, что он мне оставил, — это этот идиотский телефон, работающий всего три минуты в день! Я его на куски порезать хочу! Неужели этот пузан не мог хотя бы PM сделать полностью бесполезным?!

—Не смей так говорить об отце, который всё-таки постарался тебе помочь!

—Было бы проще, если бы он просто позволил мне жить обычной жизнью. Влиться в общество, конечно, удобно, спору нет, но постоянно сдерживаться — это всё равно что медленно задыхаться. Все вокруг твердят, что у меня всегда серьёзное лицо. Ну а как тут улыбаться в мире, где даже слово «влагалище» произнести нельзя?

—Поэтому ты и начала свои непристойные теракты?

—Можно и так сказать. Раз уж себя я изменить не могу, значит, изменю мир.

Логика у неё от начала и до конца была перекручена, но заявила она это с такой уверенностью, что даже не усомнилась. Потом едва слышно добавила:

—Есть и другие причины, но ты их пока всё равно не поймёшь. Об этом как-нибудь потом.

—Итак, спрошу ещё раз. Поможешь мне создать непристойную террористическую организацию SOX?

—Да ни за что.

—Э? Что тебя теперь не устраивает? Название? Или всё-таки название?

—Кому вообще сейчас есть дело до названия?!

—А я, между прочим, долго над ним думала. Смотри: буква O ведь похожа на цензурный писк, да? Разве уже от одного этого не веет чем-то непристойным?

—Ну да, допустим!

И тут Аямэ снова начала ковыряться в своём телефоне.

—А ещё SOX расшифровывается как Sex On X’mas! На Рождество улицы заполняют парочки, а женские промежности — семя… В прежние времена Рождество было праздником, когда можно было законно предаваться непристойностям!

—Хватит уже! Я даже не знаю, как на такое реагировать!

—А ещё есть выражение White Christmas, верно? Так вот, на самом деле это метафора: Землю, огромное яйцо, осыпает снегоподобная сперма! Если смотреть в микроскопическом масштабе, пока люди оплодотворяются, Земля тоже получает благословение спермы. Поразительно, до чего загадочна вселенная, правда?

—Просто сдохни уже!

—Аха-ха-ха-ха!

Аямэ расхохоталась во всё горло, а я мог только бессильно склонить голову. Что вообще творит этот человек?..

—Хо-хо-хо-хо! Но в одном я всё же не ошиблась: первым полноценным членом организации я выбрала именно тебя. Раз ты способен выдерживать мои грязные шутки, значит, точно один из нас.

—Чего?

Погоди. Это она что, просто развела меня?

—Я ни разу не соглашался к тебе вступать! Хватит уже! …!?

В следующую секунду выражение лица Аямэ изменилось. Она устало, длинно вздохнула, а потом прищурилась. В её надменной манере внезапно появилась такая угроза, что я невольно весь сжался.

—В последний раз, из уважения к твоим чувствам, спрошу прямо. Ты будешь мне помогать?

Теперь всё стало ясно. Во время нашей сцены в кафе она вовсе не паниковала по-настоящему. Она с самого начала держала ситуацию под полным контролем и просто играла со мной. От человека, застигнутого врасплох, так себя не ведут.

—Я ни за что не стану тебе помогать.

Я отверг её предложение, не сводя с неё глаз и готовясь к любому резкому движению.

—Вот как? Какая жалость.

Аямэ удивительно легко приняла мой ответ.

Но, разумеется, на этом всё не кончилось.

—Тогда у меня не остаётся выбора, кроме как сдать тебя Комитету общественной нравственности как извращенца, который охотится на женщин.

—Чего?!

От такого поворота у меня в голове всё моментально побелело.

—П-подожди. Если подключится Комитет общественной нравственности, у тебя самой будут огромные проблемы! И даже если обвинение выдвинет ученица академии Токиока, никто ведь не поверит ему так легко—

—Верёвка, по которой ты сбежал утром, всё ещё осталась на станции, верно?

У меня ёкнуло сердце.

—Я бралась за неё через полотенце, а само полотенце уже выбросили. Но ты ведь хватался за верёвку голыми руками, так? Если её проверят, на ней найдут следы твоей ДНК.

—Да быть не может! Ты не можешь сдать меня полиции! Я же знаю, кто ты на самом деле! Я всё сделаю, чтобы раскрыть тебя!

Единственное, что у меня ещё оставалось, — это надавить именно на это условие.

Если и это не сработает… всё. Конец.

Аямэ лишь усмехнулась — так, будто откровенно надо мной издевалась.

—Это правда. Если ты так поступишь, моя личность вскроется, и мне придётся пуститься в бега. Даже если ареста удастся избежать, Комитет общественной нравственности будет следить за каждым шагом, и больше я уже не смогу устраивать свои теракты. Конечно, мне бы этого очень не хотелось. Но, по правде говоря, я не слишком переживаю. Потому что у тебя есть две причины, по которым ты не сможешь меня выдать. Прямо как два твоих шара.

Хватит уже приплетать мои яйца! И не трать драгоценные секунды действия своего телефона на такую дрянь!

—Во-первых, если выяснится, что член школьного совета академии Токиока связан с непристойным терроризмом, то ответственность за отсутствие должного надзора ляжет на весь школьный совет. И особенно сильно достанется Анне, как президенту.

—Что? Да это же просто несправедливо!

—Хе-хе. Общество вообще несправедливо — с шестнадцати лет назад, а может, и ещё раньше.

В словах Аямэ чувствовалась злая насмешка — как будто она проверяла, неужели я до сих пор этого не понял.

—И во-вторых, это уже чисто моё личное мнение, но мы с Анной хорошие подруги. Не хвастаясь скажу: то, что она тянет на себе такую гору дел, — заслуга не только её собственных способностей. Я всё это время была рядом как её опора, её, если хочешь, «охладитель». И если меня раскроют как Блю Сноу и отчислят, как думаешь, что случится? Анна будет раздавлена предательством близкой подруги, столкнётся с осуждением школы и общества и при этом всё равно будет вынуждена тянуть работу школьного совета — уже без меня, без своего «охладителя». Как по-твоему, что тогда с ней станет?

—Да как у тебя вообще язык поворачивается называть себя её близкой подругой?!

—Откуда ещё, как не изо рта? Вот прямо из этого.

—У тебя рот один!

Спокойно. Сейчас не время для… кхм… вставок. Тьфу, то есть шуток.

—Тогда после твоего ареста я сам поддержу Анну-сэмпай.

—И как это, интересно, извращенец с уголовным делом за плечами будет её поддерживать?

…Точно. Я чуть было об этом не забыл.

—Вот видишь. Даже если ты тайком меня сдашь, лично для меня это уже ничего не изменит.

Аямэ встала и схватила меня за голову.

—Если не хочешь, чтобы Комитет общественной нравственности тебя уволок, тогда сотрудничай со мной. Не бойся, это не будет опасно. Одним кнутом человека не подчинить — надо вовремя подсунуть ещё и конфетку.

…Конфетку?

—Я уже говорила, что мы с Анной хорошие подруги, так? С моей позиции я могу полностью поддержать твою любовную охоту.

—Ч-что ты несёшь?! Ничего подобного! Я просто восхищаюсь Анной-сэмпай! У меня нет никаких нечистых намерений—

—Если твоя речь в школьном совете не была спектаклем, тогда что это ещё, как не любовь? Послушай: нравится кто-то, хочется быть к нему ближе — это абсолютно здоровые и чистые чувства. Необязательно признавать это прямо сейчас. Но если ты вступишь в SOX и будешь мне помогать, я могу гарантировать: я помогу тебе сблизиться с Анной. Хе-хе. Ну что скажешь? Причин отказываться у тебя нет, а причин соглашаться — хоть отбавляй. Ты ведь и сам понимаешь, какой ответ нужен, да? Итак, в последний раз. «Присоединяйся ко мне и давай вместе создадим прекрасный новый мир, где непристойность дозволена».

Аямэ провокационно улыбнулась. Её холодное красивое лицо было переполнено самоуверенностью.

—И вот так, в памятный день церемонии поступления в академию Токиока, я с гордостью стал членом школьного совета… а заодно и первым участником антиобщественной террористической организации SOX, которой руководила легендарная извращенка Блю Сноу.

…Этот итог.

Этот, мать его, итог! Совершенно! Ненормален!