23 августа 1989 года.

В Великом городе Риме, что обычно круглый год нежится под лучами солнца, льёт как из ведра. От малых улочек в центре и до широких аллей в пригороде дождь своими каплями размывает всем привычные суховатые и пыльные дороги. Солнечный свет, по памяти всегда дарящий радость и тепло людям, ныне не пробивается сквозь тёмные плотные тучи.

Летний ветерок, охлаждающий в жаркую погоду, сменился на буйные порывы.

Рим плачет. И вместе с ним плачет сама Земля.

— «Этой ночью в соборе Святого Петра на 91 году жизни скончался Папа Иоанн IV — утром прислуга обнаружила его бездыханное тело лежащим в опочивальне с улыбкой на устах… Коллегия кардиналов уже созвана в Ватикан для прощания с Папой и последующих выборов нового.» — Был слышен голос радиоведущей, еле сдерживающей слëзы. Тяжело вздохнув, она продолжила. — Также в Ватикан из Петрограда был вызван Верховный Инквизитор Илия Темносветов для помощи в сохранении порядка и охраны Святого Града. Дата и время прощания с Папой будут оглашены в ближайшие дни, по решению Коллегии. Уважаемые жители и гости Рима, Ватикан будет закрыт до момента оглашения результата выборов. Просим вас соблюдать спокойствие в эти дни и помолиться за душу Папы…» — После этого, на радио началась опера "Andare al tramonto", и все слушатели радио внемлили горестным песнопениям, будто желая прочувствовать всю боль от утраты.

После этих слов, священник в Афинах выключил радио. Сидя в соборе на скамейке для прихожан ранним утром, одинокий мужчина смотрел на витраж. Лучи Солнца, проходящие сквозь него, радугой освещали неф, тогда как подсвечники, ещё не зажжённые, ждали своего момента, давая Солнцу посвятить в одиночестве.

Мужчина, лет сорока, одетый в кардинальские одежды, только чёрного цвета, опирался ладонью на скамью. Его бледная кожа казалась темнее обычного, а под тёмными кучерявыми волосами выступал пот. Лицо у него было греческое — выразительные тёмные глаза, длинноватый нос с горбинкой и густые брови. Только губы у него были относительно тонкие, то ли от того, что сомкнул из-за скорби, то ли по природе своей.

— Ну за что…— С тяжёлым вздохом, протерев ладонями лицо, проговорил мужчина. — Сколько ещё хороших людей отмучается, пока человечество не станет счастливым..? Этого ты хочешь, Боже?! — Вскочив со скамьи, мужчина прокричал на весь храм, с ненавистью показывая, будто тыча, в небо. — Ну, конечно… Людям свойственны страдания… Нам свойственна печаль… — Говоря всё тише продолжил он. — Пора зажечь свечи.

Мужчина этот — архиепископ Италиский и Греческий Анатас, по фамилии Афанасиу, что означает «бессмертный». Возможно, это связано с его Даром, хотя никто не видел, чтобы он как-то проявлял свои силы. Человек он добрый, вежливый, а больше о нём и не сказать. Он пользуется уважением у многих, уступая только почившему Папе.

— Идя за спичками, голову Анатаса заполнили постоянно меняющиеся тяжкие мысли, из-за чего он будто впал в транс. — Отец Анатас! — Прозвучал внезапно крик. — В-Вы слышали?! — заикающимся от волнения был слышен молодой голос. То был настоятель Афинского собора и потенциальная замена Анатасу — Марко Афинский. Анатас подобрал его лет 25 назад младенцем перед вратами в храм, оставленным совсем одним. Можно сказать, что Марко, как сын для Анатаса. — Слышал, Марко, слышал… — Опустив глаза в пол, ответил ему мужчина. — Марко, сын мой, ты должен меня внимательно выслушать. — К и без того грустному лицу кардинала добавилась не меньшая толика серьёзности. — В ближайшие дни, если не часы, мне будет необходимо вылететь в Рим. Афины и вся Греция остаётся на тебя. — Лицо Марко покосилось от этих слов. Он был слишком молод, чтобы браться за такую работу. — Я не знаю, какое количество времени мне придётся пробыть в нём. Не могу также сказать, достигну ли я успеха в этом ужасе под названием «голосование»… В любом случае, пока меня не будет, я полагаюсь на тебя. — Мужчина положил руку на плечо юноши, нежно сжимая его. Марко дрожал, а сердце его сжималось всё сильнее. — Я Вас не подведу, Отец! — С такой же дрожью в голосе ответил ему Марко. — А теперь, исполняющий обязанности Архиепископа, нам с тобой нужно зажечь все свечи в соборе. После этого я объявлю о своём решении на ближайшей мессе. — Закончил он.

Анатас, как основной кандидат на наследование Белой тиары, прекрасно понимал, какая ноша на него свалится в самое ближайшее время: переход на новый уровень правления, куда большая ответственность, возможности и обязанности, которые нужно реализовывать… конечно, это давило на него. Любой бы был подавлен, так ещё он долго и близко знал Папу, чей уход в мир иной также ударил по нему.

На следующий день.

Ранним утром в Афинах ещё стоял лёгкий туман, а Солнце только-только всходило. Анатас, собравший все необходимые вещи в лёгкий кожаный чемоданчик года 65-го, вышел из Собора. К его тёмным одеждам добавилась галеро чёрного цвета. Можно было её спутать с диаконским убором, но это была личная привилегия Анатаса — так сильно он любил чёрный цвет. Переливающееся сине-лазурное небо, рассвет, нежно отражающийся в морских водах. Первые чайки, пробуждающие людей вместо петухов. Сделав пару шагов от собора, Анатас посмотрел на возвышающийся шпиль, на конце которого виднелся серебристый круг — символ Церкви. Поднеся левую ладонь к сердцу, затем к губам, Анатас поднял её к кругу и как будто бы провёл по его радиусу — так обычно приветствуют и покидают священные места, а также связывают узами любящих людей.

Сойдя с холма, на котором возвышался собор, Анатас сел в машину, конечно же сняв шляпу. Церковный водитель, Кирилл, верно служит Церкви уже четвёртый десяток, что можно заметить по его седеющим густым усам и лысеющей голове, прикрытой фуражкой, и довольно неплохо знает Анатаса, как и других кардиналов. Заведя машину и опустив окна, Кирилл выехал к аэропорту. Из машины вид был всё такой же прекрасный, как и с холма, а потому всю поездку Анатас лишь смотрел то на море и Солнце, то на горы и холмы, будто специально пытаясь не думать о предстоящей встрече с остальными кардиналами. Нельзя сказать, что он их не любил — просто он понимал, что скорее всего окажется в центре интриг и кулуарных разговоров. Такая судьба ему уготована на ближайшее время.

Спустя полтора часа пути, машина прибыла к месту назначения. Несмотря на утро рабочей недели, людей в аэропорте было немало — все суетились, кто-то опаздывал на рейс. Кирилл свернул за угол, подъезжая к VIP-зоне, параллельно оповестив операторов аэропорта. Не успев выйти из машины, к кардинальской машине быстро выбежал отряд охранников, защищая его от лишних глаз. Покинув экипаж, Анатас пожал руку Кириллу и пожелал удачи ему и его семье, после чего удалился в сторону взлётной полосы, где его уже ждал личный самолёт. При одном его виде стало понятно, что Церковь может себе позволить немалые траты на каждого из кардиналов — непонятно зачем позолоченные линиями крылья и входная дверь. Это не нравилось и самому Анатасу. Не для того он служил в Церкви большую часть своей жизни, чтобы пожертвования шли на личные самолёты и прочие, не очень-то и нужные для Церкви, вещи. Тем не менее, дело стояло превыше его мнения, и он поднялся на борт. Прождав всего 10 минут, судно взлетело в небо. Последний раз, как он думал, Анатас посмотрел на Афины, как родной им человек. Смотрел с грустью и каким-то теплом в сердце.

По прошествии 2-х часов, самолёт прилетел в Рим. Несмотря на отсутствие дождя, город всё так же был покрыт тучами и казался Анатасу куда темнее, чем, когда он посещал его в последний раз. Сырость и какое-то давление в воздухе никуда не ушли, хоть город и пытался жить привычной жизнью. Сойдя с трапа, Анатас сел в очередной Церковный автомобиль. В этот раз его вёз Антонио. Новичок, относительно Кирилла.

— В Ватикан, монсеньор? — Смотря в зеркало заднего вида спросил кардинала молодой шофёр. — В Ватикан, Антонио. — Ответил Анатас, даже не пытаясь встретиться с ним взглядом, лишь оглядывая посеревшую природу и архитектуру Рима, облокотившись на дверцу машины.

Проезжая мокрые улицы города, Антонио то и дело посматривал на Анатаса, норовя заговорить с ним, но не зная, как. В голову ему пришла всего одна идея — светский разговор.

— Как долетели? Не трясло?

— Не трясло.

— А в Афинах как погодка? Получше нашего, наверняка? — Фальшивым смехом взорвался шофёр.

— Скажи, Антонио, прилетел ли кто-нибудь ещё помимо меня? — Проигнорировав вопрос, Анатас перехватил инициативу.

— Прокашлившись от стыда, Антонио ответил. — Пока только Епископ Густав, монсеньор. — Смотря на дорогу, Антонио продолжил. — Монсеньор Август чувствует себя не лучшим образом и отправил своего преемника. Также вылетели, если я не ошибаюсь, монсеньоры Шервуд, Гоголь с господином Темносветовым, монсеньор Ваза и монсеньора Иностроса. От монсеньора Ришелье пока вестей нет, но, думаю, скоро его тоже можно ожидать.

— Недолго старику осталось, раз он отправил младшего… — Пробормотал кардинал об Августе. — И где же сейчас молодой Густав?

— Располагается в резиденции La Forza в 15 минутах езды от Ватикана, монсеньор. — Незамедлительно последовал ответ от шофёра. — Тц! Пробка! — раздражённо он вякнул.

— Задумавшись, разглядывая другие машины, епископ продолжил. — Скажи, Антонио, после нашего приезда, тебе не будет тяжело привезти Густава в Собор? Я бы хотел поговорить с ним.

— Я постараюсь, монсеньор, но Вы же знаете, какой у него характер… — Антонио закатил глаза и вздохнул. — Признаюсь, везти его было такой мукой. Его холодное молчание просто убивало меня, монсеньор! — Распалённо он начал высказывать своё возмущение.

— Могу понять, Антонио. Тем не менее, я бы очень хотел его видеть раньше остальных. — Переглянувшись с Антонио через зеркало, второй принял просьбу.

Доехав до Собора Святого Петра, Антонио оставил Анатаса и выехал за Густавом, тихо стоная в машине от негодования. В это время Анатас зашёл в закрытый от посетителей собор. То величие, что обычно представало перед ним в праздничные дни, та наполненность прихожанами и священниками, те яркие цвета, часто окрашивающие собор… Теперь от всего этого остались лишь приглушённый свечной свет и ходящие туда-сюда нервные церковнослужители. К Анатасу, взглядом проводящему по этому умершему виду, подошла одна из них — сестра Мария. Сестра Мария возглавляет Успенский монастырь в Риме уже 7 лет и была с почившим Папой на дружеской ноге.

— Отец Анатас, как я рада Вас видеть! — Не скрывая слёз то ли грусти, то ли счастья, пухлая женщина бросилась в грудь кардинала и обняла его, прижимая руками к себе. — Без Вас и Папы в Риме совсем темно и плохо! — всхлипывая продолжила она. — Какое счастье, что Вы вернулись!

— Анатас, немного опешев от удивления, тем не менее сохранил рассудок и, мягко улыбнувшись, начал успокаивать женщину, нежно поглаживая её по покрытой голове. — Не отчаивайтесь, сестра. Папа ушёл в лучший из миров, Вы сами это знаете. — Сказал он и со взглядом, полным родительской заботы, посмотрел в глаза монахине, от чего той сразу стало легче. — Прошу, сестра Мария, выпейте воды и возвращайтесь к работе. Нам ещё многое предстоит сделать.

Сестра поклонилась перед Анатасом, снова крепко обняла его и удалилась. Сам Архиепископ медленно проходил от соборных врат к престолу, рассматривая фрески и орнаменты, вспоминая первый раз, когда он вошёл сюда.

— Давно же это было… а он всё так же красив, пусть и потерял свой цвет. — Подумал про себя кардинал. Встав в нескольких метрах от престола, он сел на пол, совершенно не задумываясь о возможности помять свои одежды. Куда важнее ему казался величественный вид, золотом переливающийся напротив него. Даже Анатас со своей нелюбовью к показательной роскоши не мог скрыть некое довольство от вида престола.

Настолько он оказался погружён в себя, что не заметил, как время ожидания прошло. Совершенно бесшумно открылись врата собора, и от них повеяло холодом. То ли сквозняк, хотя окна все закрыты, то ли какая-то злая сила. В почти что бесшумном соборе были слышны только чёткие «сток-сток-сток». Так звучат шаги немецкого сапога. Вкупе с серой рубашкой, застёгнутой от и до и тонкими чёрными штанами, сразу и не скажешь, что идёт добрый человек. С небывалой силой в каждом шаге, и в то же время невиданной холодной безмятежностью, к спине Анатаса подошёл кардианал Густав Метц. 28-летний мужчина стоял позади, словно призрак, и параллельно Анатасу разглядывал, но уже без какого бы то ни было желания и энтузиазма, папский престол. Взгляд его, тем не менее, отчётливо передавал цинизм, будто его абсолютно не заботили догмы и законы Церкви, учитывая его сан. Вытянутое тонкое лицо немца, виднеющиеся скулы и острый подбородок, сомкнутые тонкие губы, идеально подщипанные брови, прямой нос и ледяные серо-голубые глаза вместе с короткими, совсем недавно подстриженными и прилизанными блондинистыми волосами подчёркивали образ опасного человека. Молодой кардинал, считающийся вундеркиндом, больше был похож на убийцу или инквизитора, но никак на человека, духовно связанного с людьми. Лишь спустя несколько минут могильного холода и молчания, Анатас соизволил обратить на Густава внимание.

— Архиепископ Август не соизволил прибыть? — наигранно «на отстань» спросил мужчина молодого человека, продолжая сидеть на полу и разглядывать собор.

— Боюсь, Архиепископ Германский не сможет исполнять свои обязанности в ближайшее время. А потому попросил меня заменить его на этой встрече. — Со злобной еле читающейся улыбкой ответил Густав. — Отчего же вы сидите на полу, герр Афанасиу? Заболеть хотите? — С такой же наигранностью спросил он. — Встали бы, а то и Вам в будущем придётся сидеть дома, кряхтя и взвывая от боли, герр Афанасиу.

— Анатас, оперевшись одной рукой на пол, встал, отряхнулся от пыли и повернулся к Густаву. Между ними не было совершенно никаких дружеских отношений. Они были, скорее, как лев и шакал, только в мире Церкви. — Спасибо за беспокойство, Густав. — Он пронзительно посмотрел тому в глаза, от какого давления у младшего будто ком в горле встал, и он поклонился. Поклонившись, Густав просто смотрел в пол, с неким безумием, будто прожигая дыру в плитке. Анатас был ему не ровня. Совсем другой уровень. Что-то такое великое и древнее исходило от него. Сам же Анатас удивился от такого вида. — Скажите-ка мне, дорогой епископ, чего лично Вы ожидаете от предстоящего голосования?

— Ничего стоящего, герр Афанасиу. Должен признать, стоящих кандидатов, кроме Вас и Ришелье, я не вижу — старик Шервуд и герр Август побиты жизнью, Гоголь, уж простите меня, больше походит на душевнобольного, Иностроса — женщина, сами понимаете. Ваза слишком занят своим «мечтами о процветании». За меня, ясное дело, никто голосовать не станет, но я этого и не желаю — слишком большая честь. — Ответил молодой кардинал, поправляя воротничок рубашки.

— С поднятой бровью от такого набора слов, Анатас посмотрел на юного кардинала, а после опустил взгляд на свои, перебирающие друг друга пальцы. — Буду надеяться, что при встрече с остальными ты не допустишь такой… резкости, Густав. Тем не менее я тебя услышал. Как вернёшься домой, передай Августу мои наилучшие пожелания. — Закончил он и, не попрощавшись, пошёл в сторону выхода. Шофёр уже ждал его в машине.

— Конечно, герр Афанасиу. Передам. — Прошептал Густав, ещё некоторое время оставаясь в соборе.

В машине.

— Не так уж он и плох, Антонио. Просто… Он довольно груб и прямолинеен. В высших кругах ему будет тяжеловато найти союзников. — С аналитической лёгкостью начал кардинал.

— Не смею перечить, монсеньор, Вам знать лучше. — Послушно кивая ответил водитель. — Куда едем?

— La Forza. Хочу малость отдохнуть перед общим сбором. — Сказал Анатас, сонливо потирая глаза и зевая, после чего снова облокотился на дверцу. Антонио, не желая мешать кардиналу, приглушил радио, и без лишних слов выехал в церковную резиденцию.

Снова начался дождь. Уже не такой сильный, как вчера, но и его хватило, чтобы немногочисленные гуляки пошли домой. Внутри же машины не было слышно ничего, кроме двигателя да капель, разбивающихся о стёкла. Было что-то убаюкивающее в этом звуке. По приезде в резиденцию, епископ попрощался с Антонио, оставив на чай 200 лир. Этого вполне хватало на завтрак из фриттаты и эспрессо. Заселившись, Анатас сменил церковные одежды на имеющуюся там домашнюю — белая хлопковая рубашка и тонкие шорты чуть ниже колена. Отсутствие штанов возмутило его, но жаловаться он не стал. Под шум дождя, Анатас лёг на кровать, довольно мягкую, обдумывать стратегию победы. Нет, его нельзя назвать карьеристом — скорее, наоборот. Главная цель, почему Анатасу необходимо победить, — избавить мир от несправедливости. Неизлечимые болезни, разлука любимых, насилие — всё это трогало его душу. Несмотря на свою доброту, которой могли бы позавидовать многие, он слишком сильно сомневается в своих, в данном случае, соперниках. Конечно, он, наверное, мог бы прождать ещё 10-20 лет, пока следующий Папа не уйдёт на тот свет, но как будто бы что-то иное движет им.

Внезапно всё почернело, стоило ему закрыть глаза. Осязаемая тьма, словно укутывающая как материнские объятия. Немного пугающая, но в то же время знакомая. А следом за ней разразился свет. Сверху, казалось Анатасу, шёл ни то снег, ни то пепел — им же была покрыта земля под ногами. По обе стороны от Анатаса расположились холмы, покрытые чёрными сухими голыми деревьями. Перед глазами же его текла река — красная, будто из крови. Анатас дерзнул пойти вдоль неё, сам того не осознавая. Путь ему казался вечным, хотя усталости он не чувствовал. Он был будто во сне. Идя и идя, он наконец увидел отдалённо знакомый вид — старую церквушку со шпилем. Ни золота, ни мрамора. Лишь старое, подгнивающее дерево, бордового оттенка. Приблизившись к ней, всё снова переменилось. Теперь Анатас стоял привязанным к костру. А вокруг него собралась разъярённая толпа, скандирующая «Еретик!». Спустя мгновение он почувствовал, как огонь начинает «есть» его ноги, а затем и туловище, руки... Никакие крики и молитвы к Богу ему не помогли. Не мог он в это поверить, что Господь, в которого он так сильно верил, оставил его. Ещё мгновение, и вот он, будучи обгоревшим трупом, лежит на земле, смотря как догорает и его церквушка. Почему-то от этого вида Анатасу поплохело и стало очень злостно и грустно. Очередной миг — перед ним виднеется тёмный силуэт, похожий на юношу. Этот молодой человек, будто с заботой, протянул Анатасу руку. «Живи», было слышно от силуэта.

Пелена спала. Анатас снова оказался в резиденции, но уже поздней ночью. Одно лишь его взволнованное дыхание прерывало звук работающей лампы. Почему-то он стоял у зеркала, а не лежал на кровати. Зеркало же было разбито, и осколки его, частично, лежали то в раковине, то на полу. А в тех же, что остались бито стоять в раме, виднелся всё тот же силуэт юноши, постепенно угасающий.

— Вытирая пот с лица, Анатас лишь нервно засмеялся. — Чертовщина какая-то… Ладно, с этим ещё разберёмся…

Обдумывая некоторое время произошедшее, Анатас прошёл к умывальнику, чтобы привести себя в порядок. К позднему часу в аэропорт успели прибыть остальные участники голосования. У каждого из них был личный автомобиль. У каждого, кроме Гоголя и Темносветова — им дали один на двоих. Удивительно, что ни один из кардиналов даже не попытался поздороваться с другими. Тщетные попытки были у Гоголя и Шервуда, но их доброжелательность осталась без ответа. Собравшись, не считая опаздывающего Ришелье, высшие саны выехали в резиденцию один за другим. Один только Верховный Инквизитор (с Гоголем на пару) поехал прямиком в Собор. Антонио снова достались не лучшие пассажиры.

— Илья, да как же ты не понимаешь, если тебя не будет в городе, шов может порваться и люди окажутся под угрозой! И это в самый главный праздник в году! — Крича начал кардинал.

— Он не порвётся, если Вы, крикливый господин, просто НИЧЕГО не будете с ним делать! 54 года он держится, выдержит и сейчас.

— Господи прости, Илья! — Сдерживая дальнейший крик зубами, кардинал ударил рукой о подлокотник.

— Коля! — Илия не менее громко крикнул в ответ. — Ты знаешь закон — ко шву нельзя даже подходить без надлежащей защиты. И уж тем более я не дам вам разрешение на взаимодействие с ним. — Грозно добавил инквизитор.

— За что мне это… — Еле сдерживая эмоции, тихо проворчал Антонио.

— Царь-батюшка нас просто убьёт по возвращении… — Взвывая от безнадёги закончил Гоголь, прикрывая глаза ладонью. — Или же царевич Александр раньше взойдёт на престол…

Опосля перепалки, в неловком (для Антонио) молчании, экипаж продолжил ехать к собору. Гоголя никто и не спрашивал, хочет он туда или нет — первой скрипкой был Илия. Мужественный и всем видом вызывающий уважение, страх и, в некотором роде, покорность мужчина ростом под 2 метра, одетый в церемониальные доспехи (те же церковные одежды, но бежевые, а от доспехов одни только позолоченные наплечники, да тяжёлые мраморные кольца на пальцах), подчёркивающие его статную, даже слишком, фигуру. А лицо… Какое у него было лицо — не то модельная, не то мужиковатая (во всей своей мужиковатости) щетина на мощной челюсти, переходящая в чёрные бакенбарды, кудрявые короткие волосы и густые брови, частично залезающие на лоб по уголкам. Карие глаза, плавно переливающиеся в бордовый цвет, большой нос и утолщённые губы. Илия был одним из тех, кого можно назвать человеком дела. Идейным, если даже не фанатичным, следователем порядка и безопасности. Не от того, что он хотел всё запретить, а потому, что знает и помнит, какие опасности грозят простому народу.

Совсем другая картина вырисовывается у его коллеги, сидящему справа — Николаю Гоголю. Довольно эмоциональный и странный мужчина лет сорока, то считающий ворон (буквально и переносно), то общающийся с душами умерших людей (такой у него дар), то, иногда, даже бывающий серьёзным. Несколько растрёпанные каштановые волосы до ушей, усики над тонкими губами, часто собранными в улыбку, худенькие волосатые руки с виднеющимися венами, костлявые пальцы, трясущиеся ноги, потому что опёрся на цыпочки. А одежда? Ну, русская культура, мода и искусство (ох, а музыка…) к этому времени начали набирать обороты по всей Европе, успешно конкурируя с итальянской гегемонией. Так вот, одежда — Гоголь не очень любил весь этот церковный официал. Ему были ближе красиво выглядящие пиджаки, рубашки, штаны да туфли с красными носками. Примерно так он всегда и ходит. Примерно так он выглядит и в этот раз.

Доехав до собора, Гоголь с показательным возмущением поклонился в пол, разводя руками, и покинул верховного инквизитора, пешком пойдя в резиденцию, что-то бормоча себе под нос. А через некоторое время он встретил мокрого и хмурого Густава, наслаждающегося дождём. Очередная плохая компания (для второго). Илия же пошёл напрямую к покоям Папы. Тот был накрыт покрывалом почти полностью, кроме закрытых глаз и выше. Интересным было, что отсутствовал трупный смрад и не было никаких признаков гниения или разложения — ещё один из плюсов одарённых людей. Почившего Папу то и дело обходили слуги (ему и Богу они всё-таки служат), даже не перешёптываясь лишний раз. И даже в эту тишину смог вписаться крупный и тяжёлый Илия. Божественное вмешательство, не иначе.

Тем временем, уже известный нам Бенджамин Шервуд прибыл в La Forza и стучится в двери к Анатасу. Тот, хоть и не ожидал гостей, таки впускает Шервуда внутрь.

— Ну что, мой давний друг, приветствую тебя! — С распростёртыми объятиями проговорил Бенджамин.

— И тебе привет, Бен. — Полушёпотом ответил Анатас, обнимая старика в ответ. — Только не кричи, а то придёт ещё кто-нибудь. — Добавил он, легко хлопая по спине Бена. — Может чаю?

— Было бы славно, друг мой. — Бенджамин повесил своё пальто и прошёл в ванную, пока Анатас кипятил чайник. Грустно только, что чай был исключительно одной марки и лишь чёрный, так ещё и староватый. Но на дворе ночь — магазины закрыты. Пришлось заваривать его.

— Присаживайся. — Анатас показал на круглый столик у окна. Сев друг напротив друга, старые знакомые, ожидая остывания чая, принялись вести птичьи разговоры.

— Ну, друг мой, рассказывай. Как у тебя жизнь? — С ухмылкой начал Бенджамин.

— Жизнь… Вполне неплохо. Провожу службы, общаюсь с людьми, заполняю нужные и не очень бумажки. Ничего нового на самом деле. — Анатас глухо цокнул языком. — С нашего последнего разговора, Марко вырос — вот выдал ему мандат на главенство в Греции в моё отсутствие.

— А другие кардиналы жаловаться не будут?

— Будут конечно. Конечно будут, чего им ещё делать? Была бы моя воля, отстранил бы больше трети. Люди идут в Церковь за собственным благом. Греция не такая богатая, люди в ней тоже, так они и эту небогатость пытаются использовать. Просто ужас. И, вот ирония судьбы, Папа ушёл в мир иной… Придётся отложить ещё один вопрос в дальний ящик…

— М-да, некрасиво выходит.

— Ещё как некрасиво… — Анатас тяжело вздохнул. — У тебя как обстановка? Слышал, Эдем вот-вот распахнёт свои двери и у вас.

— Слышал правильно. Совсем недавно устроил молодняку — взял на работу троицу — экскурсию по корпусу, вроде остались довольны. А ведь обещал им, что останусь с ними до начала учёбы… Ну, ничего — Казиму будет вдвойне приятнее! — Ехидно прохихикав, Бенджамин хлебнул чаю.

— У него ведь дочь тоже устраивается к вам? Камилла, если не ошибаюсь.

— Да-да, всё так. Девочка с характером, но ничего, разберёмся.

— А остальные?

— А остальные… Ну, есть юноша из семьи Брента, девушка из России, к сожалению, без родителей. И, хорошо тебе известный, Пьер ля Мор дю Драгон. — Бенджамин криво сымитировал французский акцент. — У него ещё старший брат в Инквизиции служит под началом Жан-Батиста. — Добавил Шервуд, сделав ещё глоток. — Ну и бурда… — Тихо пробубнил он, недовольный качеством напитка.

— Глазами пробежавшись по чашке Бена и снова на его лицо, Анатас ответил. — Припоминаю, рыжий кучерявый такой. Но Пьер… бедное дитя. Пережить своих родителей, быть под надзором Церкви, так ещё и осуждённым, едва назовёшь фамилию… Да брат то и дело не рядом.

— Потому мы его у себя и пристроили. Или, вернее сказать, Церковь пристроила его у нас. Ну да ладно. Успел поговорить с господами-кардиналами?

— Пока только с Густавом. Остальные любезно предпочли прилететь ночью, судя по количеству автомобилей снизу. — Анатас выглянул в окно. — Молодой человек даже не старается скрыть своё нежелание находиться здесь. С нами, если быть точнее.

— Ну и преемничка Август нашёл на свою больную душу… Ему ведь наплевать на наши ценности и идеи с высокой колокольни! — Бенджамин с каждым словом становился всё громче.

— Спокойнее, Бен. Сам понимаешь, у него, как и у многих, в Пожаре погибли родители. Тут радоваться надо, что даже так он не бросил дело.

— Ну… тут ты прав. Но мозги бы я ему всё равно вправил на твоём месте. — Бенджамин, пытаясь устаканить себя, за один большой глоток выпил весь оставшийся чай. — Господи, какой ужас…

— Анатас лишь посмеялся с этой выходки. —  Посмотрим, Бен, посмотрим. Меня больше интересует, почему Жак ещё не прилетел. Он ведь второй, после меня, претендент на тиару.

— Кто его знает, друг мой. Этих французов в целом тяжело понять… Ни Жак, ни, помилуй его душу, отец драконовых, а это я только про двух известных нам говорю!

— Проводя ложкой по дну кружки, Анатас молча кивал. — Жак Ришелье… — Тихо проговорил кардинал. — У тебя-то амбиции есть, друг мой?

— Папой-то стать? Да нет, что ты. Я бы может и хотел, но лучше доверю это кому-нибудь другому. — С улыбкой ответил Шервуд, поджимая уголки губ.

— Другому кому-нибудь, значит. — Анатас резко встал со стула, вытянув спину. — Ну, надеюсь, этот «кто-нибудь» справится, коли победит.

— Шервуд встал за ним. — Справится-справится, как иначе! Спасибо за… чай. — Бенджамин косо посмотрел на чашку. — Пойду я, наверное, к себе, а то поздно уже, косточкам пора бы и отдохнуть. — Докряхтел он.

— Как пожелаешь, друг мой. Завтра нас ждёт тяжёлый, полный обсуждений всего и вся, день. А то и ночь… Увидимся, Бен.

Анатас проводил Бенджамина до двери и пожал ему руку на прощание.

Ночь продолжила свой ход. Часы оставались до рассвета, и немногим больше до встречи высшего кардинальского света в Соборе. Редкие капли дождя, в сравнении дневным ливнем, постукивали по стёклам. Казалось, будто мир медленно застывает перед таким важным событием.

Наступило утро 25 августа. Солнце, только взошедшее над Римом, мягко освящало уже чистое небо, а на лужах мало-помалу начали отражаться здания, собаки, лакающие от жажды, и первые священнослужители, отправившиеся в Собор зажигать свечи и подготавливать комнату собрания.

В Рим прилетел Ришелье. Одетый в кардинальскую мантию синего цвета с позолотой на плечах и груди, мужчина 50-ти лет, вышел на трап самолёта. На его обычно безэмоциональном морщинистом лице появилась лёгкая улыбка, стоило ему вдохнуть римского воздуха. «Даже Париж с ним не сравнится» думалось ему. У самолёта уже стоял экипаж, однако Синий кардинал решил не садиться в него. То ли от желания пройтись по окрестностям города, пока тот ещё спит, то ли от недоверия к шофёру. Так он, в окружении охраны, привезённой из Парижа, пошёл в путь к Собору. Он знал, что без него собрание не начнётся, а потому шёл размеренно, большими и важными шагами. И смотрел на окрестности, а потом и на сам город он тоже с дикой напыщенностью, если не мыслями «это всё моё». В его серо-голубых глазах виднелась тяга к власти. Уже полученной ему было мало.

К 11 утра наконец все кардиналы, за исключением Жака, собрались в Соборе. Анатас в компании Бенджамина и Гоголя говорили о чём-то своём, не имеющим отношения к выборам, Густав стоял в гордом одиночестве поодаль от всех. Леди Иностроса и кардинал Ваза обсуждали планы развития своих регионов на балконе, куря сигарету за сигаретой — вполне обычная процедура для управленцев. В зале собраний, за круглым столом сидел Илия, нервно постукивая пальцем по подлокотнику кресла. Сестра Мария, вместе со своими младшими служителями следила, чтобы кардиналам всего хватало.

— «Вот уже 3 часа Ватикан закрыт на вход и на выход. Сегодня кардиналы должны будут выбрать нового Папу, после чего пройдёт процессия от площади республики к площади Святого Петра. Напоминаем, что во время выборов все дороги в центре перекрыты, а вход в Ватикан запрещён без специального разрешения.» — Слышен был голос из радио.

— Уже который раз они это повторяют… — Раздражённо сказал Илия. — Бог с ним… — ТУК!-ТУК!-ТУК — Инквизитор грозно постучал по столу. — Уважаемые кардиналы! — Громогласно обратился он. — Я, волею данной мне Писанием, вынужден начать собрание без — цыкнул — уважаемого кардинала Ришелье. Прошу вас занять места!

Не желая злить и без того взвинченного Инквизитора, все заняли свои места. Один только стул Ришелье пустовал, но он сам в этом виноват.

«Итак, XIX Римский Собор объявляется открытым!»

“Andare al tramonto” (Уходящий в закат) — опера, написанная испанским композитором Сальвадором Альенте во время его путешествия по Италии в 1889 году. По замыслу автора, в этой опере повествуется об уходе отчаявшегося отца из семьи, которую раздирали вечные ссоры и обиды.

Галеро — шляпа священников Церкви, в основном для проведения особого ранга мероприятий. С недавних пор ей на замену пришла биретта. В повседневности же священники носят сатурно (отличается от галеро отсутствием кисточек).

Серебристый круг — принятый в XI веке символ Церкви. Серебро в составе означает борьбу с нечистью и чистоту души. Круг же показывает бесконечную дорогу людских душ из мира мёртвых в мир живых и обратно.

«Поцелуй души» — жест или даже ритуал у верующих Церкви Дара. Он означает, что душа хранится где-то в сердце и за счёт неё люди способны жить и чувствовать мир вокруг. Поднося ладонь (а точнее указательный и средний пальцы) к губам и целуя их, человек будто показывает свою верность и любовь к своему создателю, показывая на него (серебристый круг, иногда небо) этими же пальцами.

Лира — итальянская денежная единица. Вследствие возвышения Церкви в Европе, лира постепенно стала резервной валютой во всех странах Европы.

Шов — связка из титана и серебра, постоянно подпитываемая энергией. Был использован в 1935 году героем Магнусом для закрытия дыры, созданной демонами во время вторжения. Существует в нескольких городах Европы. Наибольшее внимание Церкви привлекает шов в Петрограде.

Речь идёт о пожилом Царе Владимире, нынешнему правителю (формально) России. В целом, как и в Британии, Испании и Скандинавии, монархия осталась, но все они стали конституционными, хотя в России авторитет и власть царя более велики.

Назван так в честь прозаика, драматурга и классика русской культуры — Николая Васильевича Гоголя (1809-1852).

Бен имеет в виду отца Пьера — Антона ля Мор дю Драгон.