В отделанном орехом конференц-зале полицейского участка декан Корлисс невозмутимо взирал

на усталых организаторов протеста, испепелявших его гневными взглядами. Вооруженных.

Едва державшийся на ногах после долгой бессонной ночи в подвальной камере полицейского

участка, Джош Киттлинг отказался сесть за один стол с Корлиссом.

— Мало того, что нам всем светит тюрьма, вы явились объявить об отчислении?

В ответном вздохе седоволосого декана чувствовалась давняя привычка к власти, а также — то,

что терпению его вот-вот придет конец.

— Нет, мистер Киттлинг. Полицией установлено, что ваша группа не имеет никакого отношения к

взрывам. И, несмотря на то самое видео с Ютуба, где вы лично угрожаете похитить с выставки

экспонат, ГУЭ отказывается выдвигать против вас обвинения. Кроме этого, я пришел сообщить, что

деньги, предназначавшиеся на ремонт Выставочного зала, будут пущены на финансовую помощь

нуждающимся.

Декан сделал паузу, ожидая, когда его новости дойдут до всех.

Рэнди захлопал глазами:

— Значит… мы победили?

— Если вам угодно считать все это неким состязанием, то — да.

Киттлинг нахмурился.

— Но почему вы не сказали об этом сразу? Почему отказались встретиться с нами?

В новом вздохе декана явственно слышалось раздражение.

— Я не отказывал вам во встрече. Я отложил ее, так как пытался привлечь новые пожертвования,

которых хватило бы и на те, и на другие нужды. Признаю, мне следовало бы сообщить об этом

вашей группе, прежде чем события вышли из-под контроля, но наши крупнейшие благотворители

отказали, не желая, чтобы их пожертвования выглядели как результат вашего протеста.

— Значит, пошли на поклон к этим… двум процентам общества?

— Если угодно, да. Но не забывайте, что это их деньги и их добрая воля. Как бы то ни было,

сделанного не воротишь. Ущерб, причиненный зданию грабителями, покроет страховка, что

принесет нам достаточно средств для ремонта. Вот и все, что я хотел сказать, — декан поднялся.

— Надеюсь, в будущем мы сможем продолжить наш диалог в более конструктивной манере.

Декан прохромал к выходу, и Робби распахнул перед ним дверь.

— Спасибо вам, — сказал он.

Услышав это, Рэнди наградил отца испепеляющим взглядом.

Как только студентов официально освободили из-под ареста, Робби вывел сына наружу,

размышляя, как лучше повести с ним разговор — если момент вообще был подходящим для

разговоров.

Остановившись на ступеньках у входа, они подняли взгляды к солнцу. Рэнди выглядел совсем

усталым. Больше всего ему нужен был отдых и хороший домашний обед. Но Робби до сих пор не

мог поверить, что так трудно стало объясниться с сыном, которого он растил и воспитывал

восемнадцать лет.

Для начала он предпочел шутку:

— Итак, Рэнд, что тебе больше не дает покоя — что декан, которого вы обвиняли во всех грехах,

оказался на вашей стороне, или что наша система в самом деле время от времени работает?

Рэнди презрительно усмехнулся.

— По-моему, Джош прав. Система работает только тогда, когда у нее нет выбора. Будь Корлисс в

самом деле за нас, он первым делом поговорил бы с нами. Он — тоже часть этой системы и часть

проблемы.

— Он половину жизни ходит с тростью, потому что заработал перелом бедра во время акции

протеста, закончившейся настоящим побоищем. Понимаю, шестидесятые для тебя — дремучая

древность, но ты даже не представляешь себе, насколько тогда было хуже. На все нужно смотреть

объективно.

— Объективно? То есть, если законам Джима Кроу настал конец, я должен заткнуться и слепо

доверять любым властям?

Его отцу очень хотелось сказать: «Конечно, нет. Но тебе еще многое нужно узнать. Нужно

научиться обуздывать свой нрав и трезво выбирать, на чьей ты стороне».

Но он не сказал этого, и оба молча тронулись в путь.