Поговорив с седым усатым доктором Бромвеллом в холле, Питер был так ошеломлен, что дважды

свернул не туда, прежде чем нашел тетушку. Вторая кровать в серой двухместной палате

пустовала, но сиделка сказала, что в любой момент у нее может появиться соседка.

Кровать тети Мэй стояла у окна, возле радиатора. Изголовье матраса было приподнято, и тетя

полулежала в постели. На подоткнутом под нее одеяле не было ни единой складки, словно она ни

разу не шевельнулась с тех пор, как ее привезли.

Бромвелл предупреждал, что из-за повышенного уровня билирубина у нее изменилась

внешность, но Питер и не представлял себе, насколько, пока не подошел поближе. В свете

жужжащих флуоресцентных ламп все казалось слегка зеленоватым, но кожа тети Мэй была

странно желтой, будто картинка в телевизоре со сбитой настройкой цветов.

Сглотнув, Питер присел на краешек кровати и положил руку на ее хрупкое плечо. Тетя подняла

веки. Увидев желтизну даже в ее глазах, он подавил всхлип. К счастью, взгляд тети Мэй еще

оставался сонным; когда она окончательно проснулась и узнала племянника, Питер успел взять

себя в руки.

— Питер!

— Больная печень? Тетя Мэй, отчего ты молчала?

В ответ она поджала губы, будто в ее секрете не было ничего особенного — совсем как в тот день,

когда она продала часть своих украшений, чтобы купить ему новый микроскоп.

— Эти глупые доктора уверяли, что до этого еще много лет. После всего, что ты пережил... У меня

просто не хватило духу.

Слабо улыбнувшись, она взяла его руку. Ее тонкие сухие пальцы оказались холодными как лед, и

Питер растирал их, пока они не согрелись.

— Как я могу помочь тебе, не зная, что происходит?

В ответ тетя закатила глаза.

— Молодой человек, то же самое я говорила тебе многие годы. В половине случаев я и понятия не

имела, что у тебя на уме.

— Прости, тетя Мэй, я...

Она ущипнула его за щеку.

— Ч-шшш. Что сделано, то сделано. Если хочешь знать, как лучше всего мне помочь, я скажу так:

помоги сначала себе. Не грусти. Учись. Работай.

— Но, тетя Мэй...

Ни Питер, ни тетя Мэй не замечали доктора Бромвелла, стоявшего в дверях, пока он не заговорил:

— Питер, на пару слов.

— Сейчас. — Он повернулся к тете. — Так и лежи, хорошо? Никакой акробатики.

Она подняла брови.

— А я как раз собиралась на урок силового фитнеса.

Питер хихикнул, надеясь, что это звучит естественно.

— Гляньте-ка, кто в кои-то веки шутит. Ведь это хороший знак, правда, док?

— Безусловно, — доктор Бромвелл не засмеялся, но удовлетворенно кивнул. — Будь добр, выйди.

Совсем как в десятках мелодрам и мыльных опер, Питер вышел в коридор и прислонился к стене,

а доктор встал перед ним, склонил голову и зашептал:

— Работа ее печени ухудшается уже много лет. Если станет еще хуже, потребуется пересадка.

Операция несложная, но в ее возрасте любое хирургическое вмешательство — это большой риск,

поэтому в очереди ожидающих донора она будет далеко не первой. С другой стороны, если ее

родственник предоставит свою ткань, мы можем сделать операцию немедленно, как только она

достаточно окрепнет. Возможно, уже на следующей неделе. Я знаю, что вы не кровные

родственники, но, судя по твоей медкарте, ты подойдешь. Если ты согласен, мне хотелось бы

сделать кое-какие анализы. Можем приступить прямо с утра.

Слушая доктора, Питер кивал.

— Конечно, конечно.

Но, стоило доктору объяснить, что такое биопсия, Питер тут же осознал весь ужас сложившегося

положения.

«Моя кровь радиоактивна, ДНК изменена... Пересадка моих тканей может убить ее!»

Челюсть его отвисла. Прекратив кивать, он отрицательно покачал головой.

— Нет, нет, простите, я должен... Мне надо подумать над этим.

Если Бромвелл и удивился, он был достаточно опытен, чтобы не показать этого.

— Естественно. Сегодня ты уже пережил потрясение, а это решение не пустяковое. Подумай,

прочти внимательно эту брошюру. Но не забывай: скорее всего, функции ее печени будут

ухудшаться и дальше. Время не ждет.

Доктор продолжал объяснения, но у Питера голова шла кругом. Наконец он поблагодарил

доктора, нетвердыми шагами прошел в приемную и тупо уставился в брошюру с описанием

операции. Но в тот же миг в приемную ворвалась Анна Уотсон. Глаза ее покраснели от слез.

Взмахнув букетом цветов, как дубиной, она ударила Питера по плечу. Лепестки так и брызнули в

стороны.

— Значит, тебе нужно подумать?

Он поднял руку, защищаясь от следующего удара, но главным оружием Анны было отвращение и

боль в голосе. Вот это ранило куда сильнее.

— Я все слышала, ты, себялюбивый трус! Ты собираешься просто дать ей умереть? Эта женщина

сделала для тебя все, посвятила тебе всю жизнь, а ты собираешься позволить ей умереть?

И Питер, конечно, снова не мог ничего объяснить.

Он вышел из госпиталя, направляясь в Государственный университет Эмпайр. В голове у него

крутилось лишь «Тетя Мэй умирает, а я не могу ничего сделать»

— Ты ведь Питер Паркер, верно?

Лицо приветствовавшего Питера парня было дружелюбным, но совершенно незнакомым.

— В общем, да, если ты не по поводу оплаты счетов…

В ответ незнакомец подал ему руку.

— Рэнди Робертсон. Робби Робертсон — мой папа.

Улыбнувшись и пожав его руку, Питер попытался припомнить, говорил ли редактор отдела

городских новостей, что его сын поступил в ГУЭ.

— Понятно!

— Папа сказал, что один из его внештатных фотографов здесь — особо важная персона.

— Особо важная? Да я даже опоздать на минуту не могу. Рад познакомиться, но… — слова «я

опаздываю» застряли у Питера в горле. С виду Рэнди был в кампусе таким же новеньким, как его

кроссовки. Ладно. Еще минута задержки уже ничего не изменит. — Как тебе здесь? Нужно помочь

что-то найти? Кафе? Туалет? Первое всегда влечет за собой второе, верно я говорю?

Рэнди пожал плечами.

— Нет, все в порядке, просто хотел познакомиться лично. Ты ведь тоже на акцию протеста, да?

Он указал кивком головы на большую толпу, готовившую плакаты для акции всего в нескольких

ярдах от них.

«Ух ты. Как я не заметил? Их же не меньше сотни».

В центре толпы стоял активист Джош Киттлинг, настоящая «особо важная персона». Стоило

Питеру попасть под прицел его взгляда, звучный голос Киттлинга загремел, вырываясь на волю из

тщедушной груди:

— Паркер, хватай маркер и пиши! Если ты не с нами, ты против нас!

Питер почувствовал себя так, будто минимум половина собравшихся уставилась на него.

— Э-э… а именно? За что я — или против чего?

— За студенческое самоуправление! — Киттлинг указал через площадь в сторону Выставочного

зала. — Вот эти древние руины привлекают меньше пожертвований, чем рассчитывает

администрация, и потому наше начальство планирует истратить десять миллионов на их ремонт. А

мы хотим, чтобы эти деньги пошли на стипендии нуждающимся.

Обычно Киттлинг был прав — однако не всегда. Опасаясь дьявола, который вполне мог

скрываться в деталях, Питер не спешил обещать ему полную поддержку.

— Ну, не знаю. Может, если отремонтировать старое здание, это принесет лишних денег на

финансовую помощь. Вот и убьем двух зайцев одним выстрелом, разве нет?

— С раздумьями покончено, дружище. Настало время действовать.

«Тьфу ты! Он, конечно, хороший парень, но последний разговор с ним едва не привел меня на

надувную лодку, гоняться за протекающими нефтеналивными танкерами. Я обеими руками за

окружающую среду, но должен же кто-то и с суперзлодеями драться».

— Все это очень интересно, Джош, но я опаздываю.

— Да уж. Уверен, это куда важнее, чем помешать корпоративной культуре уничтожать наше

образование.

На этот раз толпа шикала на Питера, пока не подал голос Рэнди:

— Легче, легче. Ты ведь не знаешь, куда и зачем он идет.

Но Киттлинг лишь с вызывающим ярость снисхождением покачал головой.

— С меня довольно того, что он отказывается отстаивать общие интересы.

Питеру, вдоволь натерпевшемуся нападок и притеснений в школьные годы, до смерти захотелось

рассказать всем, что он отстаивает в качестве Человека-Паука, но это было невозможно. Стараясь

не обращать внимания на возмущенные «бу-у!», он скрипнул зубами и пошел прочь.