Давненько я что-то не работала...

Эта мысль пришла ко мне с опозданием — как обычно, слишком поздно. Мои дела как подрядчика зашли в такой беспросветный тупик, что даже я была бессильна что-либо предпринять.

Строгих записей я не веду — лень, — так что ручаться не буду, но, кажется, за последний год я не взяла ни одного нового заказа. Звучит как жалкое оправдание, но для такой особы, как я, которой быстро всё надоедает, браться сразу за несколько долгосрочных дел, а потом долго разгребать последствия — в порядке вещей.

Похоже, я просто не заметила, что общий объём работы сошёл на нет.

Вот же дура. Мне-то казалось, что всё идёт своим чередом, что я по-прежнему с радостью и без лишних претензий занимаюсь любимым делом. Однако на деле, судя по всему, где-то с середины позапрошлого года поток поступающих заказов начал неуклонно стремиться к нулю. Как ни странно, осознав это, я даже немного рассмеялась.

Впрочем, будь у меня характер, способный на должную рефлексию в подобных ситуациях, я бы не была собой. Мне и в голову не пришло бы искать причину в себе.

Я ведь ни в чём не виновата.

Разумеется, я понимала: всё это — аномалия, с которой мне за всю карьеру подрядчика ещё не доводилось сталкиваться. Но связывать подобное положение дел с изъянами в своей работе или с падением репутации я совершенно не собиралась.

Ни капли раскаяния!

Те последние задания, с которыми я в итоге справилась, завершились вполне успешно. Ну да, местами всё выходило боком и оборачивалось сплошной неразберихой, а половина клиентов на прощание одарила меня словами признательности в духе:

«С Айкавой Джун мы больше дел иметь не намерены».

Но это мелочи. Обычное же дело.

Так в чём же причина? Почему у меня вдруг не стало работы? Мир во всём мире за это время явно не наступил.

— Ничего удивительного, дорогая подруга. Ты просто стала слишком сильной — Сильнейшей из людей.

В такие моменты всегда можно было положиться на Ишимару Коуту — уж она-то наверняка что-нибудь знала. Честно говоря, я позвонила ей с сильным подозрением, что эта мерзавка опять затеяла одну из своих обычных каверз. А Коута в ответ, словно говоря «наконец-то до тебя дошло», с лёгкостью выдала эту фразу.

— Иначе говоря, нанимать тебя стало «запрещённым приёмом». Повсюду были заключены соответствующие союзы. «Джентльменское соглашение», если угодно... Идеально, правда?

Джентльменское соглашение? Что за чушь. Вы просто меня избегаете? Какие ещё джентльмены. Исключить меня из игры — да это же скукота. По-моему, просто кучка слабаков сбилась в кучку, вот и всё.

Так я подумала — и высказала всё прямо в лицо.

— Да, в том, что ты именно так это воспринимаешь, нет ничего удивительного... Но раз уж соглашение заключено, мне остаётся лишь встать на сторону тех, кто его не нарушает.

«Потому что мне их жаль», — добавила Коута то, чего совершенно не чувствовала.

Говорить прямо то, что думаю, — моя дурная привычка. Не моргнув глазом произносить то, чего и в мыслях нет, — дурная привычка Коуты. Пожалуй, именно поэтому мы и умудряемся общаться столько лет.

— Ты называешь их трусами, но они, со своей стороны, рассудили, что привлекать тебя — само по себе поступок труса. В конце концов, это то же самое, что взрослый вмешается в детскую драку. И это ещё весьма сдержанное сравнение.

«Стала слишком сильной» — судя по всему, именно в этом и была суть. Логически — понятно. Но именно поэтому понимать этого совершенно не хотелось.

«Что за чушь ты несёшь, идиотка» — ничего другого в голову не шло.

— Ты не понимаешь чувств слабых людей... И это тоже безупречно. В этом вся ты, дорогая подруга.

Коута рассмеялась. Вот же дрянь. По-моему, эта величайшая воровка в последнее время всё сильнее оттачивает в себе мерзкий характер — интересно, что именно она там оттачивает.

Как подруга, я должна буду когда-нибудь задать ей трёпку. Но сейчас, находясь в профессиональном тупике, мне явно было не до этого.

Оставим-ка это в стороне. Сколько же человек подразумевается под «ними», о которых говорит Коута?

Иными словами, какого масштаба достигла та шайка, осмелившаяся игнорировать меня и объявить бойкот?

Если бы соглашение заключили всего две-три организации, количество работы не упало бы до нуля. Скорее наоборот — заказы от их конкурентов должны были бы резко возрасти.

А значит, весьма значительное число организаций оскалило зубы против меня — против самой меня. И тогда в груди поднимается предвкушение того, что жизнь вступила в по-настоящему захватывающую фазу.

Однако, оглядываясь назад, это было лишь принятием желаемого за действительное.

— Абсолютно все, дорогая подруга.

А?

— Я говорю: все. Идеально все — стопроцентно. Хотя нет, в мире есть такие же отщепенцы, как и я, так что «все» — преувеличение... И всё же: как на светлой, так и на теневой стороне — все основные организации, учреждения, группы, синдикаты, финансовые союзы и кровные кланы... считай, что все они в совокупности и есть «они».

«Можно сказать, что сам мир поднял против тебя мятеж — выбросив белый флаг», — произнесла Коута, проявив несвойственную этой скверной женщине заботу о моих чувствах. Хотя точнее было бы сказать, что сам мир меня возненавидел.

И тем не менее — чтобы вот так, все...

Быть отвергнутой целым миром. Э-э?

Такое вообще бывает? Масштаб этой травли как-то чересчур велик.

— Да. Даже некогда наводивший ужас клан Зерозаки подобному остракизму не подвергался... Они были группировкой, с которой боялись враждовать, но чтобы боялись брать в союзники — такого не было. Хотя «бояться» здесь, пожалуй, не совсем точное слово... Тебя не столько боятся, сколько перед тобой преклоняются. Наверняка где-то присутствует и ощущение того, что поручать тебе работу — слишком самонадеянно и кощунственно... Идеально.

Несёт какую-то чушь. Заботы надолго не хватило.

Как бы то ни было, по тону чувствуется, что сама Коута в этом джентльменском соглашении не участвует. Но такие отщепенцы, как она, — по сути мои конкуренты, так что это вряд ли изменит положение дел. Скорее наоборот, моему нынешнему — фактически безработному — положению больше всего радуются именно Коута и ей подобные.

Для них это золотая жила.

Именно поэтому она ни за что не рассказала бы мне об этом соглашении, пока я сама к ней не обратилась — да уж, и надейся на таких друзей. Никудышная подруга, одним словом. Хотя если уж позволить себе капельку хвастовства — да, меня это даже радует.

— Хвастаться незачем, ведь именно поэтому ты и Сильнейшая... Но должна тебе сказать: мы тоже оказались в весьма затруднительном положении. Само твоё существование в роли джокера в какой-то мере служило миру опорой. Твоё присутствие защищало таких одиночек, как мы. А раз ты, можно сказать, исчезаешь... за этот год немало одиночек было поглощено организациями.

Не говори так, будто меня уже нет или я куда-то пропала — так я подумала и так и сказала. Но в реальности именно к этому всё и свелось: я превратилась в кого-то вроде человека-невидимки — вроде бы есть, но на самом деле нет.

Считаться социально «несуществующей»... Это скорее под определение не «трусость» или «подлость», а откровенная «коварность». Но когда всё это разворачивается в таких грандиозных масштабах, остаётся лишь восхищаться.

Надо же было умудриться устроить такой альянс — и так, чтобы я ничего не заподозрила.

В таком случае некоторые из тех затянувшихся заданий вполне могли оказаться фикцией, придуманной специально под этот план — в таком случае подозрение падает как раз на тех клиентов, которые не объявили, что «сыты мной по горло». На всякий случай я поинтересовалась у Коуты, всё ли у неё в порядке. Какая же я добросердечная.

— Ну, я, как обычно, беззаботно наслаждаюсь работой. Не переживай.

Такой был ответ. В её случае, идут ли дела как обычно или нет, ответ всегда один — «как обычно». Верить ей совершенно нельзя.

И если уж я, для которой верить друзьям — это кредо, прихожу к такому выводу, это о многом говорит. Хотя именно за это она мне и нравится.

В таких делах проигрывает тот, кто влюбился.

— Тебе бы лучше о себе побеспокоиться, дорошая подруга... Или всё же стоит серьёзно подумать, что делать дальше?

Что делать дальше?

— На мой взгляд, Сильнейшая, этот строй, выстроенный против тебя, не рухнет. Ведь они объединились на уровне самых верхов. Конечно, если ты решишь нагрянуть на их саммит и устроить там погром без лишних слов, ситуация может и измениться, но...

«За кого ты меня принимаешь?» — бросила я реплику, на что получила ответ:

— За Айкаву Джун.

В самую точку.

Ну да, я вполне могла бы так поступить. Однако я не считаю себя настолько импульсивной, как думает Коута. И хотя это несомненно изменило бы ситуацию, мне хватает ума понять: такое изменение правильнее было бы назвать «ухудшением».

Можно даже предположить, что верхушка этого джентльменского соглашения в какой-то мере именно на такой исход и рассчитывает...

Не слишком ли я усложняю?

М-да, из-за этой травли у меня портится характер — уже и упрекнуть Коуту в стервозности не получается нормально. Так что насчёт «что делать дальше»?

— Вот я и советую тебе как подруга: не пора ли всерьёз задуматься об уходе на пенсию? Ой, прошу прощения — «пенсия» звучит грубо. Скажем так: почётный выход в отставку.

Как ни назови, суть одна. Я не какой-то там Повелитель бессмыслиц — как красиво ни укрась слова, подлинная природа поступка от этого не меняется.

Самым же неожиданным оказалось то, что я не разозлилась. Коуту это, наверное, тоже удивило, но я сама поразилась больше всех. Пенсия. Почётный выход в отставку. Как ни назови — в моём духе было бы немедленно врезать тому, кто осмелился такое предложить. Однако я выслушала эти слова на удивление спокойно.

Ну да, физически ударить человека по ту сторону телефонной трубки у меня бы не вышло. Но как минимум наорать я была должна. Неужели сама великая Айкава Джун наконец-то смягчилась?

Факт поистине ошеломительный. Сама себе удивляюсь.

— Нет, именно в этом и проявляется твоя сила... Для тебя даже я, с кем ты долгие годы состояла в почти равном противостоянии, теперь перестала быть проблемой. Грустно, конечно... но разве ты не знала, что однажды этот день настанет?

Она меня переоценивает.

Для меня всё это стало полной неожиданностью — тем, чего я и представить себе не могла. Я как-то смутно полагала, что буду работать подрядчиком вечно.

В этом смысле, пожалуй, мне не хватало чутья на опасность... Провал в управлении рисками.

— Я бы предпочла думать, что тебе попросту незачем было это чутьё развивать... Впрочем, даже нынешнее положение дел, вероятно, не доставляет тебе особых затруднений, не так ли?

Нет же, доставляет... По-настоящему доставляет.

— Я предложила тебе отставку, потому что считаю: время, когда ты могла гордо носить звание подрядчика, уже подходит к концу. Уйти самой или быть бесславно сдвинутой с места — выбор за тобой. Как подруга, я надеюсь, что ты примешь мудрое решение. Не хочу видеть Айкаву Джун, позорно доживающую свой век.

Я и сама этого меньше всего хочу, — промелькнуло у меня в голове. Но с другой стороны, Айкаву Джун, принимающую «мудрые решения», я хотела видеть ничуть не больше.

Вся суть меня — в безрассудстве.

А значит, объявить войну всему миру, прекрасно понимая, что это лишь ухудшит положение, — звучит по-своему весело.

— Для той, кто говорит «звучит по-своему весело»... ты звучишь совсем не весело, дорогая подруга.

Это замечание, как ни обидно, попало прямо в цель — никакого воодушевления так и не прибавилось.

Ни капли мотивации. Совершенно никакого желания шевелиться.

Более того, от одной только мысли о том, чтобы пойти против всего мира, настроение падало ниже плинтуса.

Даже в те времена, когда я была мелкой девчонкой и служила авангардом того проклятого папаши, мечтавшего о конце света, во мне было куда больше жизни.

— Ничего удивительного. Как я уже говорила, это то же самое, что взрослому ввязываться в детскую потасовку. А у тебя явно не тот характер, чтобы поднимать себе настроение, колотя детей.

— Или даже младенцев, — добавила Коута.

Несёт какую-то несусветную чушь.

Говорит так, будто я Годзилла.

Но Коута, не обращая внимания на моё недовольство, продолжала:

— И в то же время твой характер совершенно не приспособлен к тому, чтобы нянчиться с плачущими и капризными младенцами... В общем, именно поэтому это мат.

Мат?

На мгновение мне послышалось слово «грех» [1]... Значит, на шахматной доске под названием «жизнь» мне поставили шах и мат?

Проигрывать я не особо-то люблю, но потерпеть поражение в игре, в которой, насколько я помню, даже не участвовала, — с этим я никак не могу согласиться.

— Ничего-то ты не понимаешь, дорогая подруга. Мат поставили миру. Ты сдерживала себя изо всех сил, играя с ними, но у мира наконец закончились фигуры — он сдался. Я говорила про джентльменское соглашение, альянс и всякое такое... но если отбросить красивые слова и сказать прямо: это полное поражение мира перед тобой. Ты победила.

Да какая разница. Если ни победа, ни поражение не приносят ни капли радости, то и разницы никакой.

Ах, как скучно. Мотивация жить летит в тартарары. Может, самоубиться?

— Самоубийство... Я считаю, это поистине замечательная идея. Сейчас в мире нет никого, кто мог бы бросить тебе вызов, кроме тебя самой... Но, полагаю, даже ты не смогла бы победить себя.

Польщена слышать такое, но, если ты мне подруга, для начала отговори меня.

Хотя в действительности тут не до смеха.

Сама Айкава Джун сводит счёты с жизнью из-за того, что её выдавили из дела... Для меня-то это будет просто умора.

Но как вообще совершают самоубийство? Не представляю. Что нужно сделать, чтобы умереть?

— Ну, шутки шутками... дорогая подруга. Жизнь, в которой ты мчишься без передышки с четырёх лет, сейчас хотя бы поставлена на паузу. Интервал. Финансовых трудностей у тебя нет, так что об отставке и прочем можешь думать не торопясь... Почему бы тебе тоже на время не остановиться и не оглянуться на то, что было?

Вот так Коута и завершила наш разговор.

Той, что даже в такой ситуации не хотела ударить в грязь лицом перед подругой, мне так и не удалось признаться, что в последнее время я немного поиздержалась — совершенно не ожидая столь катастрофического нарушения баланса между работой и личной жизнью. И уж тем более не могла сказать, что всё моё состояние на данный момент составляет тысяча двести иен, и те — в кармане.

Хреново.

[1] В оригинале игра слов: «цуми» (詰み) — «мат» в шахматах/сёги, и «цуми» (罪) — «грех» или «преступление». Оба звучат одинаково.