Я — Геральд де Эвертон Холд. И в тот день я исчез в снегу.

Он тогда падал лениво, хлопья слипались в белую пыль, которую танец ветра поднимал вверх. Последнее, что мне запомнилось, — хруст под скулой. Это был лёд. Он треснул под моей щекой, когда я упал. Лицо мгновенно затянуло холодом, и я даже не подумал закрыть глаза. Просто смотрел в неподвижное пространство и ждал, когда исчезнут звуки.

Родился я на юге Тельвисса. Дом был старый, перекошенный, с низкими потолками. Пахло плесенью и старым мясом — под нами держали лавку. Отец ушёл, когда мне было одиннадцать. Однажды я пришёл домой, а его пальто исчезло с вешалки.

С тех пор мы жили втроём: я, мать и младший брат. Келлиан был тогда шустрым, всё время лез куда-то, попадал в истории, тащил за собой других, а я его вытаскивал. Мама работала много, иногда до ночи. В шестнадцать лет я чудом выбил грант в элитную академию. Наша семья такой роскоши позволить себе не могла, но для младшего брата я готов был на что угодно. Кажется, там он и познакомился с Ариэллой, своей возлюбленной.

Потом у них случилась свадьба. Как я уже сказал, Ариэлла — его выбор — была резкой, с характером, но правильной. У неё был взгляд человека, который ничего не просит и не позволяет на себя давить. Было шумно, кто-то кричал «горько!», кто-то смеялся, а я стоял в стороне, у обледенелой балюстрады, грея ладони о тонкий фарфоровый бокал.

И именно там я встретил её — Марию.

Она сидела у окна, в простом тёмно-синем платье, с аккуратно подколотыми волосами и тонкими пальцами, обхватившими такой же бокал. Я не знал, как начать разговор. Просто подошёл и сказал что-то глупое. Не помню что. Она подняла взгляд, скользнула по мне глазами — и усмехнулась, ничего при этом не ответив.

А через полчаса мы уже стояли на балконе и обсуждали,почему никто не умеет делать приличный глинтвейн.

Я влюбился в эту женщину так сильно, что мы поженились уже осенью этого года. И мне вовсе не помешал так называемый Ксавьер, четыре с половиной года от роду, плод неудачного брака с каким-то дальнобойщиком, канувшим в Лету вместе с фурой где-то под Драконьими Хребтами.

Ксавьер... Ксавьер был как маленький, молчаливый призрак. Он не бесился, не орал. Исследовал квартиру методично и обходил меня стороной. Предпочитал сидеть на своём ковре, строя башни из кубиков или тихо бормоча что-то.

На свадьбе мальчик смотрел на всё широко раскрытыми, тёмными, как у матери, глазами, теребя края своего новенького, чуть великоватого костюмчика. Я был счастлив. Ксавьер привык ко мне слишком быстро, а я к нему — ещё быстрее.

В один из вечеров после... я валялся на диване, пытаясь заставить себя встать и помыть посуду. С полки Мария сняла потрёпанный том. Между «Карл Юнг» и «Маленький дварф» лежала грифельная книжонка.

— Почитай ему, — сказала она, сунув книгу мне в руки. — Он такое любит.

«Сказания о серых тенях». Чтиво для сентиментальных барышень. Я покосился на обложку, потом на мальчика.

— Серьёзно?

— Он картинки смотрит, — улыбнулась она и ушла на кухню, оставив меня наедине с этим испытанием.

Я начал читать вполголоса, про духов усадеб, про потерянные души на болотах. Ксавьер сначала не реагировал, продолжая ковырять кубиком, но потом его движения затихли. Затем втянулся и я сам.

Он смотрел на меня, не мигая. Его тёмные, как у Марии, глаза были двумя бездонными колодцами.

— А их можно прогнать?

— Призрака может остановить только другой призрак. Столкни их лоб в лоб — сильный всегда вышибает слабого. И наступает тишина.

Ксавьер сидел и смотрел на меня, переваривая эту горькую, недетскую пилюлю.

С кухни донесся голос Марии, натужно-весёлый:

—Геральд, не неси ему ерунды!

Будь всё вот так — в моём кабинете никогда не появились бы шприцы с белесым веществом.

Но ведь...

Осенью Мария начала кашлять. Сначала — сухое покашливание по утрам. «Пыль в библиотеке», — отмахивалась она. Работала теперь в городском архиве — упорядочивала старые судебные дела. Но кашель крепчал. Становился глухим, булькающим. Я слышал его сквозь дверь ванной, когда она чистила зубы.

Однажды вечером, за ужином, её накрыл приступ. Она согнулась пополам, упёршись локтями в стол, трясясь. Кашель рвал горло, хриплый, со свистом, вилки задребезжали по тарелкам. Ксавьер замер, широко раскрыв глаза, сжав в кулаке кусок хлеба. Я встал, подошёл и положил руку ей на спину. Сквозь тонкую шерсть платья чувствовалось, как ходят рёбра, как напряжены мышцы. Она оттолкнула мою руку, отдышалась, а потом улыбнулась натянуто, мол: «Поперхнулась. Ничего».

Я объездил все аптеки и больницы, от парадных до подпольных, что ютились в подвалах столицы.

—Вот, — говорил я Марии, вскрывая упаковку, стараясь, чтобы руки не дрожали. Она смотрела на меня глазами, утонувшими в фиолетовых тенях. Пыталась улыбнуться.

— Дорогое? — шептала она.

— Пустяки.

Они не помогали. Кашель возвращался сильнее прежнего. Мария худела, и платья висели на ней. Вены на руках стали синими и выпуклыми. Она всё ещё пыталась варить Ксавьеру его манную кашу без комочков, но часто останавливалась, опираясь о край стола, чтобы отдышаться. Её пальцы дрожали, когда она гладила его по голове перед сном.

Однажды вечером пришёл Келлиан с Ариэллой. Я тогда позвал брата как свою последнюю надежду, в конце концов, это же Келлиан!

Он вошёл, и в комнате стало тесно. Чуть ниже меня, кряжистый, в потёртом дорожном плаще из драконьей кожи.

Келлиан шагнул, не глядя на меня. Прямо к дивану. Присел на корточки рядом. Мария открыла глаза и слабо улыбнулась.

— Привет, силач, — прохрипела она.

— Привет, красавица, — знакомы они были ещё с академии, кажется... Однокурсники! Он взял её руку — свою огромную лапу положил поверх её тонких пальцев. — Ну-ка, давай посмотрим, что там у тебя...

Я видел, как мускулы на лице Келлиана напряглись, как сжались челюсти. Прошло несколько минут, и я выпалил тогда невтерпёж:

— Ну? — спросил я. — Келлиан? Можешь?

Он открыл глаза, и мы вышли на кухню, где была Ариэлла.

— Нет.

— Что?

— Не могу, брат. — Он повернулся, не смотря мне в глаза, словно стыдясь чего-то. — Моя сила она... Кости ломает или сращивает, гонит яды, выводит токсины, а тут... Не могу, понимаешь?

— Не... можешь? — Помню, как я взбесился тогда на брата. — Ты? Ты? — Я шагнул к нему. — Ты же... горы двигаешь! Драконов валишь! А эту... эту песчинку... не можешь?! — Голос наконец сорвался в крик. Я ткнул пальцем в сторону Марии. Она вздрогнула, Ксавьер попятился к стене. — Почему?! Говори! Ты, сука, всегда всё мог! ВСЁ!

Я орал. Просто орал в лицо брату. Ярость, отчаяние, бессилие, в конце концов — всё вырвалось наружу. Келлиан стоял как скала. Не отступил. Не нахмурился даже. Затем посмотрел мне в глаза, только злости я там не увидел. Лишь усталость и та же ярость. Бессильная.

— Она умирает, Келлиан! Умирает! А ты говоришь «не могу»? Почему? Почему сейчас твоя сила куда-то делась?!

— Геральд... — тихо сказала Ариэлла с порога кухни.

Весь пар вырвался из меня со свистом. Я осел, как подкошенный, отпрянул. Руки позорно дрожали. Ксавьер прижался спиной к стене, обхватив себя двумя руками, и смотрел на всё это как на пьяные разборки.

— Боже... Келлиан... — я протёр ладонью лицо. — Прости. Я... Блядь... Просто... — Голос сдавило. — Помоги. Чем-нибудь.

— Деньги тут не помогут, ты и сам знаешь. Мы с Ариэллой слетаем на восток, есть один знакомый. Найдём, привезём, что угодно...

Его жена уже несла их дорожные сумки — две компактных дублёных котомки. Она кивнула мне:

— Не топи себя, Геральд, держись за обоих. — Она бросила взгляд на Ксавьера, замершего у стены. — За троих.

...Они ушли. Чёрный драконий экипаж Келлиана прогрохотал по брусчатке, взметнул вихрь пыли и растворился, как будто его и не было. А я всё стоял у окна, лбом прижавшись к ледяному стеклу. Холод проникал внутрь черепа.

Ксавьер стоял и смотрел вместе со мной. Они правы — вздулось мне. Под утро я не выдержал — вошёл в комнату без стука. Моя жена лежала на спине, с открытыми глазами, но смотрела в потолок или в его угол.

— Мария? — Паркет скрипнул от шага. Она не отвела взгляд. — Маш? Хочешь воды?

— Я устала... — выдохнула она.

Я сжал её руку, костлявые пальцы и суставы. Она закрыла глаза, дыхание снова стало тише. Редче. Промежутки между вдохами растягивались, а я считал секунды: Раз. Два. Три... Вдох. Пять. Шесть... Вдох. Десять... Пятнадцать... Сорок...

Наступила тишина.

Не сразу. Сначала я подумал, что просто задержалось. Ждал, сидел и слушал. Но свист пропал. Я всё ещё держал её руку и смотрел на лицо. На веки с синевой, на чуть приоткрытые губы. На заострившийся, в конце концов, нос.

Понятия не имел, сколько прошло времени. Минута? Час? Рука в моей руке остыла окончательно. Стала восковой. Я отпустил её, и она безжизненно упала на одеяло, а безымянный палец слегка стукнул о чашу с водой, которую она так и не допила.

— Пап? — спросил меня сзади Ксавьер.

— Сынок... Маме, маме больше не больно. — Промямлил я ему в ответ.

Что ещё сказать... Похороны прошли в мареве мелкого, настырного дождя. Гроб опускали в яму. Грязь чавкала, и моя жизнь уже не была такой же, как прежде.

Меня оставили наедине с этой тишиной и парой тёмных глаз, которые смотрели на меня с немым вопросом: «Что теперь, папа?»

Я пытался. Клянусь, пытался. Варил ему эту манку без комочков. Читал, укладывал спать, хотя сам спал урывками, просыпаясь от того, что вроде бы слышу её кашель. Или её смех, или... или её шаги. А однажды, по привычке зайдя в аптеку за сиропом от кашля, наткнулся на него — Паскуа. Старая гиена. Торчал в переулке у помойки, кутаясь в плащ, пропитанный потом и чем-то кислым. Наши пути пересекались раньше по работе. Мелкий грязный делец подпольного рынка, знаток всего, что калечит.

Я попытался пройти, не глядя, буркнув сквозь зубы:

— Шевелись, паскуда...

Он аж подпрыгнул и завопил, размахивая тростью с загнутым клювом:

— ПА-СКУ-ДА?! — слюна брызнула с губных заед. — Да как ты смеешь, Геральд?! Я «Па-ску-а»! Ей-богу!

Я уже почти свернул за угол, спиной к его трясущейся фигурке, когда его голос вдруг стал деловитым и догнал меня:

— Геральд, — бросил он, плюнув под ноги. Жёлтая слюна растеклась по мокрому асфальту. — Слышал… твою беду. Тяжело.

Я не обернулся, лишь замедлил шаг. Сказал что-то невнятное о Марии.

— Пустота-то грызёт? — его сиплый голос остановил меня. — Знаю кое-что. Не боль глушит, а, знаешь, память. Вырубает начисто. Час. Два. Пока доза не кончится.

Я замер и сказал, не оборачиваясь:

— Чего? — Голос был чужим, глухим.

— Герыч, — прошипел он, понижая голос. — Чистый, как слеза младенца. Не то дерьмо, что в подвалах месят. Из Ахабада. Один пшик — и ты не Геральд. Ты никто на время.

Я обернулся. Его свиные глаза блестели в полутьме. Он видел добычу. Видел дыру во мне и знал, чем её заткнуть.

— Сколько? — спросил я, словно не я.

Первый раз я вмазался в вонючей кабинке за забегаловкой «У Глории». Пахло хлоркой, мочой и дешёвой жареной требухой. Белый порошок на заляпанном столике, ох — я втянул его резко, одной ноздрёй. Горячая игла пронзила нос, жгло в глотке, потом разлилось по черепу волной онемения. Мир поплыл. Я прислонился к липкой кафельной стене. Закрыл глаза. И… ничего. Ни мыслей, ни боли.

А вот потом — отходняк. Голова раскалывалась, как будто в неё забили гвозди. Тошнота стояла комком в горле. Стыд. Горячий, едкий, словно кислота. Я плескал ледяной водой в лицо в нашей… в моей… квартире. Смотрел в зеркало. На опухшую рожу, красные прожилки в глазах. На душу, проданную за глоток небытия. Ксавьер спал. Я смотрел на его лицо в полумраке. Длинные, тёмные ресницы — точь-в-точь её. И стыд сдавил горло так, что я едва не задохнулся.

Но боль вернулась с утроенной силой. На следующий день я нашёл Паскуа. Потом ещё. И ещё. Деньги утекали, и я стал продавать вещи Марии. Запах лекарств окончательно вытеснила химическая сладость герыча и вонь немытого тела, пропотевшей одежды, запустения. Я забывал купить еды или выключить плиту.

Паскуа стал моим единственным светом в конце туннеля. Туннеля, ведущего вниз. Места встреч менялись: грязные подворотни, заброшенные стройки, вонючий подвал его «мастерской» — комнатушки в трущобах, заваленной хламом и пропитанной запахом химии. Героин здесь варили в эмалированных кастрюлях на газовой плите. Воздух стоял едкий.

— Ну что, Геральд, — Паскуа скалил жёлтые зубы, выкладывая на грязный стол свёрток из фольги. — Держи, чистейший. Спецом для тебя, за твою потерю.

«Потерю». Он любил тыкать в больное. Знать, что я в его власти. Я хватал свёрток, руки тряслись. Ломка начинала подбираться уже через несколько часов после последней дозы.

Потом я научился полноценно колоться. Паскуа показал первый раз, его грязные пальцы с обломанными ногтями перетягивали мою вену на сгибе локтя резинкой. Игла, оставляющая синяки, входила под кожу. Мир смягчался, края расплывались. Я тонул в безразличном ничто и был безгранично никем. На час. На два. Пока героин не начинал отпускать, и страх перед надвигающейся ломкой не заставлял искать Паскуа снова.

Квартира превращалась в помойку. Горы грязной посуды, пустые банки из-под консервов, окурки везде. Вонь стояла удушающая, но мой сын никуда не сбегал. Он заливался слезами у своей кровати, не понимая, что ему делать.

Иногда я ловил его взгляд — испуганный, отчуждённый. Он видел, как я колюсь. Видел шприцы, валяющиеся на полу. Видел мои «отключки» — когда я сидел, уставившись в стену, а слюна текла по подбородку.

Однажды вечером у меня всё кончилось. Ломка накрыла волной. Озноб, судороги сводили ноги, а живот выкручивало. Пот лил градом, я метался по квартире, рыча от боли и бессилия. Паскуа не отвечал на звонки.

— Папа…

— ЗАТКНИСЬ! — рявкнул я, не в силах контролировать ярость.

Он сжался в комочек у стены.

— Прости… — выдавил я следом. Голос был сиплым. — Прости, сынок… Папа… Папа не хотел…

«Бззз-бззз! Бззз-бззз!»

Резкий, навязчивый вибрационный гудок рванул из кармана моих мятых брюк. Телефон. Как по волшебству — спасательная ниточка в этом аду. Я судорожно полез в карман одеревенелыми пальцами. Тусклый экран подтвердил: «Паскуа».

— Паскуа? — прохрипел я. Голос срывался на шёпот. — Говори… Быстро…

Из трубки вышел смешок, знакомый до тошноты.

— Герыч? Звоню как раз вовремя, чувствую... — послышалось, как он плюёт. — Ломка-то, поди, до чёртиков достала? Трясёт?

— Где… Где встретимся… Доза… есть?

— Ох, не торопись так, — Паскуа фальшиво рассмеялся. — Цена... подросла, Геральд. Конъюнктура, понимаешь? Налички у тебя, я так полагаю... кот наплакал?

— Д-дай в долг... Один раз... Клянусь, завтра найду... — Мои губы окончательно перестали слушаться.

— Долг? Не-е-е-т, дружище, ты-то знаешь мои правила. Наличка или... — Пауза затянулась, словно Паскуа наслаждался моментом. — ...эквивалент. У тебя ж мальчонка под боком. Ксавьер? Крепыш такой, смышлёный. На востоке сейчас... ну, спрос на таких. Для лёгкой работёнки. Не в шахты! Нет-нет. Под присмотром. Годок-другой — и он свободен, а у тебя... у тебя проблемы решены надолго. Подумай, Геральд. Разумно же. И тебе полегчает... и ему дорога в жизнь, всяко лучше, чем с папкой-наркоманом. Эквивалент...

Я точно не помню, что хотел ответить ему в тот момент, но моя рука решила иначе. Пластик резко согнулся, экран заискрился, пронзённый осколками корпуса. Я яростно сдавил телефон рукой.

— ...Геральд? Ты чё... — Паскуа намертво оборвался.

«Держись за обоих, Геральд. За троих». — Голос Ариэллы Грейстон эхом метался в моём черепе. Что-то внутри щёлкнуло. Хотя, быть может, это была ломка. Наверное, поэтому меня тогда скрутило, я упал набекрень и выблевался прямо на осколки у лица.

— Не… уйду… — прохрипел я сквозь стиснутые зубы. Не Ксавьеру — себе. — Никуда… не уйду…

Не знаю точно, сколько прошло времени. Я всё глядел на себя в отражении, а потом пришёл Паскуа.

— Геральд? Ты там? Открывай! Деньги нашёл? Я не вечность тут торчать буду!

Ксавьер вздрогнул. Его глаза метнулись ко мне, полные ужаса.

Я поднялся. Не вскочил, а именно поднялся. Медленно, как старик, цепляясь за стену. Колени дрожали, но я отпер дверь.

Паскуа стоял на площадке, кутаясь в свой вонючий плащ. Его свиные глазки сузились, оценивая меня — моё осунувшееся лицо.

— Ну вот, а я думал, ты… — он начал. А я закончить не дал — вцепился в его воротник, рванул на себя. Паскуа ахнул от неожиданности, споткнулся о порог и влетел в прихожую. Он грохнулся на пол рядом с осколками телефона и моей рвотой.

— Ты… ты чо, спятил?! — завопил он, пытаясь встать. — Деньги где?! Я теб...

Я не слушал, навалился на него сверху. Прямо коленом в грудь. Вес мой был невелик после месяцев упадка, но большего было не нужно. Паскуа захрипел, его глаза, маленькие и заплывшие, округлились от настоящего страха. Он увидел что-то в моём взгляде, что-то, что не сулило ничего хорошего.

— Геральд, подожди! — заверещал он по-бабьи, отмахиваясь. — Не надо! Я просто… Доза! У меня доза! Бери! На, блядь! Бери! — Он судорожно полез в карман, вытаскивая свёрток в фольге.

Я выбил свёрток из его руки. Он упал в лужу рвоты. Туда я не смотрел, я смотрел на Паскуа. Это расплывшееся, потное месиво страха и ложной панибратской улыбки. Кулак взлетел от плеча, костяшки среднего и указательного пальцев врезались в переносицу. Затем алая струйка потекла из ноздрей. Он захлебнулся, забормотал что-то сквозь пузыри крови.

Я отпустил воротник, рука моя, только что бившая, обвисла плетью. Паскуа вскочил на ноги с неожиданной прытью, шарахнулся к двери, толкнулся от косяка и исчез в темноте.

Дверь втягивала холод, и меня трясло. Я впился в ручку зубами, навалился всем телом и рухнул, закрыв проход. Не могу вспомнить, приходил ли Паскуа после этого, но меня не тревожила полиция или органы опеки. В кухне было темно. Единственным источником света была лампочка под закопчённым, засиженным мёртвыми мухами плафоном из матового стекла.

Она висела криво, и свет её был жёлтым, убогим. Он лился на замызганный пол, на крошки, на пятна и пыль. Я смотрел на эту лампочку сквозь озноб и судороги, казалось, сейчас я начну свою борьбу, и та засветит ярче.

Потом мой взгляд плавно переплыл к осколкам телефона. В самых больших я увидел своё лицо, немного поверни глазом, и внутри вырисовывался Келлиан. Это было наше с ним общее лицо. Узкое, с резкими скулами и упрямым подбородком, унаследованное от матери. Тот же разрез глаз.

Мысль пришла готовая, цельная: позови. Он сюда вломится, отшвырнет весь этот хлам вместе с Паскуа и поставит меня на ноги. Спасёт, как всегда.

И это был бы конец. Окончательный и бесповоротный. Потому что спасение извне — это отсрочка. А эту яму, которую я вырыл себе сам, засыпать должен только я, так думается мне сейчас.

Тогда я сгрёб осколки телефона в ладонь. Острые края впились в кожу, и эта боль была единственным, что казалось реальным и заслуженным. Поднявшись, дошёл до помойного ведра и разжал пальцы.

Ксавьер молча подошёл, поднял с пола пустую пачку от сигарет и, глядя мне в глаза, бросил её в то же ведро. Потом развернулся и ушёл.

Он приносил мне стакан воды, когда я лежал в липком поту после кошмаров. Он один раз, ни слова не говоря, прибрал в зале.

Я выздоравливал, потому что не мог смотреть, как этот почти семилетний старик убирает за своим отцом-овощем.

А когда Ксавьеру окончательно исполнилось семь, мы пошли на Обязательный Смотр. Врач провёл все процедуры — забор крови, анализ гормонов, снятие показаний с квинты. Пробирку поместили в аппарат, который должен был определить стихийный маркер, закреплённый в генах и оформленный квинтой в первые четыре года жизни.

— Маркер выявляется, — врач смотрел на экран, — но картина нечёткая. Квинта сформировала не один доминантный паттерн.

— Это что значит? — спросил его я.

— Ваш сын — Поликрат, — сказал он без эмоций. — Редкий случай. Носитель нескольких, разнородных дарований. Каких именно — сказать сложно, они ещё не оформились.

Чёрт возьми, Поликрат. Мой сын — не просто маг, а нечто большее. Что-то редкое и особенное.

— Это же круто, — сказал я вслух, больше самому себе.

Врач пожал плечами.

—Сложно сказать. С такими всегда возня. Но да, для отца, наверное, да.

Специалист протянул мне заключение:

— Таким деткам сложно в стандартной системе. Их природа требует особого подхода, вам рекомендую обратиться в специализированный центр.

Мы вышли на улицу. Наверное, я был рад даже больше, чем Ксавьер. И тут же мне вспомнились слова Паскуа, этакие «На таких спрос». Быть может, эта гиена как-то прознала об особенности мальчика даже раньше остальных.

В Гильдии, где я прежде работал, меня встретили взглядами, в которых читалось настороженное любопытство. Мне дали простую, почти канцелярскую работу — разбор архивных дел.

Спустя пару недель я увидел то самое. Дело № 73-Б/4, «Феномен “Призрачного поезда” на заброшенном участке ГПК-12 (Каменный Перевал)», было в папке цвета грязного снега. Оно не было похоже на другие.

Донесения пылились в папке с грифом «Не подтверждено». Состав-невидимка, курсирующий по заброшенным веткам где-то на севере, под Каменным перевалом. Бумажная макулатура.

Факты сводились к следующему: на заброшенном участке, где последний состав прошёл семь лет назад, фиксировались аномальные следы. Физические вибрации рельс. Иногда — кратковременное появление крупного металлического объекта, идентифицированного как «подвижной состав». Объект не испускал теплового излучения, не оставлял следов на специально рассыпанном песке и исчезал через несколько секунд. Все попытки перехватить его или установить наблюдение заканчивались ничем. Состав был призраком в самом буквальном, техническом смысле.

Я потратил три дня, перепроверяя данные, сверяя время и координаты появлений, строя гипотезы. Вывел закономерность: «поезд» появлялся раз в девять дней, плюс-минус шесть часов, всегда на одном и том же прямом участке пути длиной около километра. Следующее «окно» было сегодня, с полуночи до шести утра.

Меня это зацепило. Это была аномалия, которая подчинялась неким, пусть и странным, но законам. У неё была система. А всё, что имеет систему, можно понять, а значит — поймать. И мне даже, отмахиваясь, доверили это дело.

Уже дома я посмотрел на часы, девять вечера, и тут же начал собираться впотьмах. Но замер у порога. Ксавьер не так уж и мал, чтобы оставлять его одного, но я всё ещё опасался Паскуа. Не могу рисковать.

Я разбудил его, он был тёплым, весь в сонной неге. И тихо сказал, натягивая на него комбинезон:

— Посидишь в машине. Там сиденья с подогревом, я быстро.

Он кивнул, не протестуя, и схватил своего динозавра. Дорога заняла вечность. Сын спал, пристёгнутый сзади, а я вглядывался в темноту, чувствуя, как по спине ползёт липкий холод. Я тащил его в ночь, потому что был слишком слаб, чтобы оставить одного, и слишком слаб, чтобы не поехать. Трусость, прикрытая ложным долгом.

Я заглушил двигатель в пятидесяти метрах от путей, за ржавым остовом склада. Сказал сыну ждать тут, он пробормотал что-то сквозь сон и устроился поудобнее.

Начался мой путь. Я осмотрелся и слегка расчистил дорогу.

На путях пахло ржавчиной и металлом. Я включил фонарь, луч выхватил из мрака покосившиеся рельсы, поросшие бурьяном. Тишина была гнетущей. Я закрыл глаза, отключив зрение, и направил весь свой слух, всю чуткость мага ветра вперёд, в темноту, нащупывая след поезда. Искал вибрацию в воздухе, шёпот магнитного поля, что-то. В ушах стоял только ветер, гуляющий между шпал. Прошло около получаса.

Мне хотелось развернуться и бросить всё на сбой оборудования.

И тогда я его услышал. Сначала — едва уловимый гул, вибрация, которая шла не по воздуху, а по костям. Потом — нарастающий шёлест, будто гигантская змея ползла по рельсам. Я взгляделся. Вдалеке, из гущи ночи, возникла точка света. Она росла с невероятной скоростью. Без сигналов, призраком лишь в своём беззвучии для обычного уха.

Я замер, оценивая скорость, состав мчался как пуля. Я приготовился отскочить в сторону, в сугроб. Мозг уже просчитал траекторию, ноги двинули, и я оказался вне путей. И в этот же миг периферийное зрение глаз уловило фигуру.

Синеватую, бегущую по рельсам и чуть спотыкающуюся — моего сына. Он либо испугался и выбежал, либо всё ещё думает, что это сон. Чёрт, чёрт, чёрт.

Я обернулся к нему, но поезд перехватил внимание обратно, он загремел, зашептал что-то невнятное в такт стучащим колёсам.

«Я же сказал остаться там!» — ладно, плевать.

— КСАВЬЕР!

Я собрал магию в ногах, рванул. Я — камень из пращи. Плита подо мною согнулась. Но и слишком быстро лететь было нельзя, тело сына просто сомнётся от встречи со мной, как от грузовика, что не лучше поезда. Так вот. Состав ускорился, словно соревнуясь со мной. Я вытянул руку, уже было схватил сына, чтобы выкинуть в сугроб.

И тут меня отшвырнуло назад, как тряпичную куклу. Я улетел в сугроб у путей. Поезд, поезд меня обогнал. Я врезался уже в начальный состав.

Угас свет, стих гул, и, как я когда-то сказал, наступила тишина. Но я опомнился, всхлипывая, побежал к месту, где был Ксавьер. Снег на участке был сметён воздушным вихрем, обнажив щебень и почерневшие шпалы. И на этом тёмном, утрамбованном грунте не было тела.

Его не было. Ни Ксавьера, ни комбинезона, ни игрушки. Лишь влажное, алое месиво, размазанное по щебню на добрых десять метров.

Воздух был густым и сладким, с медным привкусом.

«Ксавьер?» — позвал я, и голос перешёл в крик. Где же он? Может, отбросило в сугроб? Может, спрятался?

Потом взгляд зацепился за клочок синей ткани от его комбинезона. И ещё один. И ещё. Они были везде, перемешанные с чем-то алым и влажным. Я потянулся к одному из клочков, но рука дрожала так, что не мог ухватить.

«Не может быть», — выдавил я, ощущая, как подкатывает тошнота. Горло сжалось. Я зажмурился, пытаясь отогнать кошмар. Но когда открыл глаза — ничего не изменилось. Только ветер гулял по путям, разбрасывая клочья того, что ещё минуту назад было моим сыном.

Я пополз на четвереньках, цепляясь за рельсы.

— Сынок? Где ты?

Руки скользнули по чему-то тёплому. Я отдернул их, увидев красные пальцы. Стал вытирать о снег, но только размазал. Лёд прожигал мне штанину, я запихал в рот полную горсть снега. Ледяная крошка забилась под язык, обожгла нёбо. Я давился, глотая ледяную воду, пытаясь смыть медный привкус, что въелся в слизистые.

Меня снова затрясло, на этот раз от холода и отчаяния. Я выплюнул мутную слюну, в розовой блевотине плавали крошки щебня.

И тогда я увидел то, чего не хотел.

Из-под развороченной шпалы,из темноты между камнями, вылезла крыса. Крупная, с влажной, слипшейся шерстью цвета мокрой земли. Она подбежала к небольшому, бесформенному куску, лежавшему в стороне. Это было что-то мясное, с синими прожилками и бледным, жирным краем.

Крыса обнюхала его, быстро-быстро работая носом. Потом её плечи дёрнулись, и она вцепилась в плоть. Раздался тихий, влажный, чавкающий звук. Я видел, как напрягается её шея, как мелкие острые зубы отрывают волокно. Она ела. Спокойно и деловито.

Место в моей голове заняла волна такого чистого, белого каления, что мир поплыл в красноватой дымке.

Она. Ест. Моего. Сына.

Я исчез с того места, где стоял, и возник рядом с ней. Моя рука накрыла тварь, и тёплая жидкость брызнула мне на запястье.

Я крушил всё, до чего мог дотянуться руками: ржавые бочки, сигнальные короба, деревянные поддоны. Я швырнул рельс в сторону депо, и он, крутясь, проломил стену, но мне было мало.

С грохотом ломающегося металла, с искрами и скрежетом стальная балка вырвалась из креплений, изогнулась в дугу и, крутанувшись в воздухе, врезалась в соседний путь.

Я носился, как умалишённый, срывая и круша всё, что было рядом. Во мне что-то накопилось, очень, очень многое. Вены выступили, стали явственными. Я искренне хотел, чтобы мир треснул по швам, как трескались эти рельсы, как треснула моя жизнь.

Наконец, остановившись, я свёл руки между собой и бешено замахал. Бетонные плиты весом в тонны сорвало с места и понесло, как пух. Вихрь из обломков рванул вверх, вырвал с корнем два пролёта путей. Рельсы, скрученные в спирали, со скрежетом врезались в стену депо. Бетонные плиты крошились, осыпая всё вокруг известковой пылью.

Воздух гудел, выл на разных частотах. Стальные балки, сорванные с креплений, проносились в сантиметрах от головы. С оглушающим свистом сто метров путей и депо превратились в ровную, дымящуюся равнину из щебня и кручёного железа.

Тишина...

Она давила уши, гудела в костях. Я стоял, учащённо дыша, и смотрел на то, что сделал. В горле стоял солёный ком. Пальцы немели, а ноги подкосились.

— И-и-ик... хы-ы... и-ик... — Я заныл, свернувшись калачиком, почти задыхаясь во всхлипах. — Маш... — выдохнул я между плачем и икотой. — Ты прости... Я и его... я и его потерял.

Стало слишком холодно.

— Уи-и-и-а-а-а-а!.. — я всё никак не мог остановиться, хотя из меня уже вышло всё, что могло выйти.

Рыдания вылились в хрип, хрип — в тихие, прерывистые всхлипы. Снег задирался в воротник. Я двигался как заводная фигурка, дошёл до машины и рванул оттуда к чёрту.

В окнах не горел свет, меня никто не ждал. Ключ дважды не попал в замочную скважину. Третий раз — щёлк. Я толкнул дверь. Дома прошло несколько часов прежде чем я решился пройти на кухню, послышался топот, и этот бассистый стук по двери. Зачем, если через секунду Келлиан всегда открывает дверь своим ключом...?

Мы недолго помолчали, и я стал говорить... Про наркотики у моего пианино наверху. Про синий комбинезон, про крысу. Про то, что я сказал ему остаться в машине. Про то, как я не крикнул достаточно громко или не побежал достаточно быстро.

Келлиан слушал, не перебивал. Когда я иссяк, он спросил тихо:

— Хочешь, чтобы я сделал с Паскуа что-нибудь?

Я помотал головой. — Не надо. Уже не важно.

— Для меня важно, — сказал он. Но не стал настаивать. — Я должен был быть здесь, — сказал он, понурившись. — После Марии я смылся. Искал её лекарство, как одержимый. А надо было просто быть тут. Может, тогда...

Он обернулся. В его глазах стояла та же знакомая ярость — на болезнь, которую нельзя сломать кулаками.

— Не говори ерунды, — перебил его я. — Ты делал, что мог. А больше никто не мог. Не трави душу.

Меня вдруг затрясло. Мелко, отвратительно, будто внутри завёлся моторчик на разбитых подшипниках. Я поставил кружку, чтобы не расплескать. Зубы стучали.

— Я ему сказал... я сказал остаться...

— И он не послушался, — закончил Келлиан. — Дети не слушаются. Это их работа. Наша — предвидеть, ты не предвидел. Но это не значит, что ты погубил его.

Он допил свой чай залпом, поморщился. — Я не могу вернуть тебе твоего сына, Геральд. И не могу сделать так, чтобы не было больно. Но я могу быть тут. Мы все можем быть тут.

Я вспомнил Ариэллу, Адама и малышку Кианэ.

— Теперь слушай план: сейчас ты идёшь и спишь. А утром мы идём писать рапорт.

Я не стал противиться, лег спать, Келлиан остался сегодня со мной.

Уже в Гильдии он шёл на полшага впереди, его осанка, взгляд, даже ритм шага говорили: «Дело идёт, посторонись». Люди расступались.

Я осмотрел распечатку в своих руках:

«Начальнику отдела полевых исследований Торвальду Маррусу.

РАПОРТ

О чрезвычайном происшествии при выполнении задания № 73-Б/4

[23.01.747.] В период с [00:00] по [00:31] мною, опером 3-го класса Геральдом де Эвертон Холдом, проводилось полевое исследование аномалии «Призрачный поезд» на заброшенном участке ГПК-12.

В рамках операции для обеспечения безопасности был использован личный транспорт, в котором находился мой несовершеннолетний сын, Ксавьер де Эвертон Холд (7 лет), ввиду отсутствия возможности оставить его под присмотром.

В момент манифестации аномалии, вопреки прямым указаниям оставаться в автомобиле, Ксавьер Холд самовольно покинул салон и вышел на железнодорожные пути. Скорость и траектория движения фантомного объекта не оставили возможности для его эвакуации. В результате прямого контакта с аномалией Ксавьер Холд погиб мгновенно. Физические останки не подлежат опознанию и восстановлению.

Проявившая агрессию аномалия была классифицирована как угроза высшего уровня и нейтрализована с применением санкционированной магической силы. В процессе нейтрализации объект инфраструктуры (депо) и прилегающие пути были уничтожены.

Основная причина инцидента — человеческий фактор, выраженный в недооценке оператором поведенческих рисков несовершеннолетнего лица в зоне проведения операции. Несу полную ответственность.

Геральд де Эвертон Холд

Подпись:[ ℊ.𝒹.ℯ. ]»

Мы подошли к нужной двери, я первым заполнил проход:

— Геральд... Проходите.

— Торвальд, — Келлиан сел без приглашения, откинулся на спинку стула. — Экономим время. Геральд написал рапорт о произошедшем ЧП.

Он протянул мой рапорт начальнику отдела. Маррус, обычно красный, скорее почернел, дочитав. Сказал мне несколько сочувственных слов, которые я толком не разобрал. Он снял свои толстенные окуляры.

— Какое решение?

— Его не будет судить трибунал. Он уедет сегодня же. На задание... В ледяные леса, допустим. В качестве "наказания", добровольцем.

Маррус аж подпрыгнул в кресле.

— Ты с ума сошёл? Это же верная смерть! Последняя группа…

—Последняя группа не была Геральдом де Эвертоном, — холодно парировал Келлиан.

Мой брат полностью контролировал ситуацию, от меня требовалась вменяемость, дееспособность и согласие, — помимо дюжины прочих официальностей.

— Выезд через четыре недели. Экипировка на складе, отчёт по возвращении. — Он поставил печать с таким звуком, будто ломал сургучу хребет. — Удачи. Вы её заслужили.

На улице Келлиан хлопнул меня по плечу — коротко, сильно.

— Всё. Теперь месяц отпуска. Ариэлла грозится откормить тебя до состояния пингвина.

— Чего-сь?

— Поживёшь этот месяц с нами. Так нужно, да и тебе всяко лучше.

О, наконец мне удалось раскусить его. Всё это — чтобы я не наложил на себя руки. Но мне правда полегчало, я не шарахался от уличной крысы или громких звуков.

— Спасибо.

Пролетел месяц. Мы поехали в гильдейский логистический комплекс на окраине города. Клерк за стойкой, увидев Келлиана, лишь кивнул и протянул накладную.

Я отправился после прощального ужина. Мне было так легко и просто на душе, я чувствовал, как Ксавьер и Мария придают мне сил. Уже там я открыл свой причудливый календарик, сейчас 747 год, почти три года прошло со свадьбы моего братца.

Прыгнув на глыбу, я сфокусировался, искал нужное мне, но кто-то совсем иной отвлёк мой покой позади. Я сфокусировал свой дар мага воздуха:

— Может, всё-таки я? — спросил кто-то с необычной хрипотцой, будто голос проходил через механический ситец.

— Нет... Механические атаки привлекают слишком много шума. Просто укажи Иоанну точное направление...

Я не оборачивался. Оттолкнулся от ледяной глыбы под ногами не вперёд, а вбок и вверх, выстрелив всем телом, как из катапульты. Длинный, пульсирующий луч, ослепительно-белый, разрезал пространство, где я стоял мгновение назад.

Их было четверо: ведьма на метле, маг света, маг звёзд и… киборг. Механизированное чудище на реактивной тяге, которое не остановил даже вызванный мной буран.

С ним пришлось схватиться в ближнем бою. Шесть секунд — я отсчитывал их в уме, пока уворачивался от ударов, способных переломить сосну. Получил стальным щупальцем в плечо. Помню хруст, странное отсутствие боли в первый момент, только тепло крови на морозе. Расплатой стал мой клинок, нашедший слабое место в его броне под ключицей.

Они переругивались — ведьма злилась на неточные выстрелы светляка, тот язвил в ответ. Это не первая их ошибка. Я воспользовался этим, вломившись в строй, выдернув ведьму из метлы, использовал одного как живого щита против заклинания другого. Видна была их неопытность в этом составе.

Трио побежало за мной, не сразу поняв, что я рисую гигантскую петлю, по которой уже гулял ветер, набирая скорость.

Когда те наконец подняли головы, было уже поздно. Над нами небо превратилось в воронку. Воздух гудел низко и гулко, как струна огромного контрабаса.

Это была кульминация. Я, подскочив на радостях, стал его презентовать. Их глава выкрутил мою руку телекинезом, словно это как-то поможет... Последний барьер лопнул, как мыльный пузырь.

Они выжили, но вряд ли могли сражаться дальше. Светляк был прижат грудой снега и менгиров, искореженный, держась за свою руку, но подавал признаки сознания. Ведьма лежала метрах в десяти, неестественно выгнувшись. Её левая нога была переломана в двух местах, белая кость торчала из разорванной кожи. Она не кричала. Тихо стонала, а плоть вокруг перелома уже шевелилась, стягиваясь, пытаясь срастись. Регенерация — дар проклятый и мучительный.

А звёздный маг… Он выбирался из-под груды обломков у скалы. Его плащ был изорван, одна рука висела плетью. Капюшон был сбит набок, но лицо скрывала тень и струящаяся по щеке кровь из рассечённой брови. Он встал на колено, потом на ногу, шатаясь.

Я вытер клинок о бедро, оставляя на ткани тёмную полосу.

— Ну что, команда доходяг? — голос мой звучал спокойно, почти лениво. Я позволил себе эту роскошь — роскошь победителя. — Ваш охотник, судя по всему, недооценил меня. Где он? В укрытии? Ждёт, пока вы притащите ему мою шкуру?

— Он… близко, очень близко... — выдавил звёздный маг.

— Очень жаль для него, — я сделал шаг вперёд. Но магия стремительно утекала.

И в этот миг порыв ледяного ветра, последний вздох моего Змея, сорвал с него накидку.

Я увидел лицо. Не молодое, не старое. Волосы, собранные в растрёпанный хвост. Лицо с тонкими губами, высокими скулами и холодными как ледник серыми глазами. Глазами, которые смотрели на меня с чистым отвращением.

Кайан Грейстон.

Тот самый, которого Келлиан, стиснув зубы, называл «мёртвым для нас». Он был жив, он стоял передо мной. Мой слух вцепился в него, его голос, который я наконец узнал, внешность, абсолютно всё указывало, что это он.

— Ты… — слово застряло у меня в горле. — Кайан.

Он стоял, опираясь на колено, и медленно, с преувеличенной болезненностью, поднимался.

— В живых и… не совсем в здравом уме, — он откашлялся, выплюнув розоватый комок снега. — Прив-е-е-т, Геральд. А вот и не ждали.

— Келлиан сказал… — начал я и тут же понял всю глупость этой фразы.

— Келлиан сказал? — Кайан рассмеялся, коротко и сухо. Он выпрямился во весь рост, игнорируя боль в руке. Его взгляд скользнул по моему окровавленному плечу, по дрожащим от напряжения рукам.

— Вижу, дела у тебя тоже не ахти. Плечо разворочено. Магия на исходе. А… и видок, прости господи. Как будто тебя салазками по гравию протащили. Снова подсел на свою отраву? Или просто не можешь держать удар? – Он сделал выразительный жест пальцами у носа, потом фыркнул.

— Зат…кнись, — прошипел я. Горло пересохло.

— О, началось! — Кайан закашлялся, но не останавливался. — «Заткнись»! Коронная фраза? Так и с женой своей разговаривал, когда она в подушку кашляла, дикарь? «Заткнись, всё нормально»?

Он вытер рот рукавом, его глаза, холодные и пустые, упёрлись в меня.

—Убирайся, — сказал я, собрав всю уверенность. В плече горело, но я выпрямился во весь рост. — Пока я тебя не размазал по этим скалам.

— Ты-то? Шут, который не в силах спасти жену??

— Не смей… о ней…

— О чём? О правде?

Спокойно. Я сохранял спокойствие, воткнул клинок поглубже вниз, оперевшись на него. Слушал, как зарастает ведьма, как притаился маг света. Я ожидал атаки за провокацией.

— Ге...

— Заткни свой гнилой рот, — прорычал я. Злость закипала, тёплая и чёрная, вытесняя усталость.

— Или что? — Кайан усмехнулся, оскалив зубы. — Убьёшь меня? Как убил своего сына?

Воздух перехватило. На миг я онемел. Потом голос вырвался сам, низкий и опасный:

— Что ты сказал?

— Ты же слышал. — Он распахнул руки, будто обращаясь к невидимой публике.

Я обомлел.

— Тронул за живое? — Кайан сделал шаг вперёд, и я невольно отступил. Не от страха, а от этой наглой, разъедающей правды в его глазах. — Знаешь, я следил. Издалека, конечно. Братец постарался, спрятал концы… но не все. Слышал про твою Машеньку. Жаль, красивая была. И умная. Как она могла… – он специально оборвался, чтобы я сам додумал.

— Я сказал, заткнись! — Я вытащил клинок из земли, взмахнул – послал в него спрессованный серп воздуха.

Тот ахнул, захлебнулся воздухом и отлетел назад, кувыркнувшись по снегу с глухими ударами. Я стоял, тяжело дыша. Рука с клинком опустилась.

Кайан поднялся. Не сразу. Сначала на четвереньки, потом, с подагрическим стоном, на ноги. Он вытер лицо — оно было в ссадинах, кровь из носа окрасила снег под ним.

— Силы-то уже нет, наркоман? — он продолжил, вытирая кровь с губ.

«Заткнись, я не хочу слышать этого, я не желаю слышать!» — Звон в ушах, который всегда начинался в моменты крайнего стресса, загудел на низкой ноте.

Он сделал шаг, потом другой, приближаясь снова, но уже медленнее, будто наслаждаясь моментом. Но его взяла отдышка:

— …и самое п… пресное… — доносились обрывки. — …что ты даже умрёшь н… ни за что… как твоя… твоя ж… жена… как твой с… сын…

Я попытался сделать шаг, чтобы заткнуть его, чтобы заставить замолчать любым способом, но ноги стали ватными. Воздух перестал поступать. Я судорожно ловил ртом снежинки, но они не помогали.

Я больше не видел Кайана. Видел только расплывшееся пятно. Почти не слышал его — только вой в ушах, нарастающий, пронизывающий, и дикий стук собственного сердца.

Я посмотрел вниз. Из груди, чуть левее центра, торчал обрубок светового копья. Он дымился, прожигая ткань куртки, пахло палёным мясом. — Это светляк дождался нужного момента, проткнув меня. Как сказал бы мой сынок: «Крыса!!!», дёргая руками о нечестностях. Чёрт, а я ведь так ненавижу крыс...

Интересно, зачем им моё тело. Этого мне не узнать. Я обессилел, рухнув как мешок, прямо наземь.

Ах да... Я — Геральд де Эвертон Холд. И в тот день я исчез в снегу.