Утро вырезало квартал ровными углами. Парень с пахнущим дымом рюкзаком болтался позади своей сестры; вместе с ним болтался его треснувший бейдж — «Адам Грейстон», чуть левее шва ранца. Сестра носила свой иначе: приколола к подолу куртки, чтобы «Кианэ Грейстон» мелькало серебряным росчерком при каждом её шаге. Они свернули на свою улицу – ряд домов с одинаковыми стрельчатыми окнами. Ветер гнал по асфальту конфетный фантик; тот зацепился за полицейскую ленту, натянутую между фонарями.

У крыльца их дома толпились люди в форме – полицейские и сотрудники следственных органов что-то оживлённо обсуждали. На газоне виднелись следы от протекторов шин и отпечатки множества подошв на примятой траве. Все окна первого этажа были опечатаны крест-накрест широкими полосами жёлтого сигнального скотча.

Полицейский кивнул кому-то через плечо, и вскоре к детям подошли двое сотрудников в строгих костюмах.

Мужчина рассеянно переводил взгляд с фотографий на них и обратно, будто его внимание то и дело ускользало прочь. Палец замер на потёртом уголке группового фото — там, где смеющаяся женщина обнимала двух подростков. Его напарник, встряхнув папкой с документами, кивнул в сторону Адама:

— Точное совпадение. Он, он.

Следователь откашлялся, поглаживая воротник рубашки. Ткань была накрахмалена до хруста, но воротничок всё равно топорщился, будто сопротивляясь шее.

— Ваши родители… – он потянул слова, глядя куда-то за спину Кианэ, — Мы не можем установить их местонахождение. Дом… – Жест в сторону окна, за которым маячил контур крыши с прогнившей водосточной трубой. — Вам лучше увидеть потом самим. Поедем со мной.

Сотрудники мягко, но настойчиво подтолкнули ошарашенных детей к служебной машине, припаркованной неподалёку. Услышав о поездке в участок и ситуации в целом, Адам замер, ошеломлённый. Но страх быстро сменился пульсирующей паникой, отдававшейся гулким стуком в висках – надо было что-то делать.

Тревожная дрожь пробегала по спине, а холодный пот выступал на коже. Сердце забилось барабанной дробью, пальцы мелко подрагивали, будто в ознобе. Каждый незначительный шорох вокруг заставлял его вздрагивать – шелест листвы, хруст гравия под ногами. Ничего не оставалось, и он замер, а за ним и, казалось, весь мир. А потом...

Адам изо всех сил рванулся вперёд, выворачиваясь из цепких рук сотрудников. Те на миг оторопели, смотря выпученными глазами на срывающуюся в бегство жертву, пока не опомнились и не бросились вслед за ним. Но парень уже успел оторваться. Всё вокруг слилось в размытое марево из-за бешеного темпа. Лишь цель – родной дом – маячила впереди чётким ориентиром.

Блондин исступлённо мчался прочь, работая ногами в бешеном ритме, подобно тачке, несущейся по рельсам. Оставляя за собой шлейф вихря из поднятой пыли, он летел по двору, разбрызгивая ошмётки грязи по сторонам. Грудь яростно вздымалась в отчаянных усилиях сделать новый вдох; рот хватал воздух жадными глотками, словно рыба, выброшенная на берег.

Гвардеец бросился вперёд, пытаясь схватить Адама за лодыжки, но тот уже оттолкнулся от земли. Мгновение – и подошвы его ботинок мелькнули над головой преследователя, едва не задев козырёк фуражки. Тело, инерционно выгнутое дугой, на мгновение стало невесомым. Потом гравитация взяла своё: приземление получилось жёстким, на полусогнутые ноги. Колени дрогнули, пятки проскребли землю. Адам попытался поймать баланс, разведя руки в стороны, но бедро предательски подкосилось. Он рухнул набок, локтем ударившись о грунтовую обочину. Густая пыль, поднятая падением, осела на ресницах горьковатым налётом.

Где-то рядом загремела амуниция – гвардеец поднимался, сплёвывая комок грязи.

Адам резво поднялся с земли, едва не споткнувшись ещё раз; боль в ногах заскрежетала, как мел по доске. Две спины мелькнули впереди. Он пригнулся, сделал шаг влево, потом вправо – манёвр, возможный только при его телосложении. Короткие ноги били чаще, центр тяжести смещался проще. Через полсекунды он их обогнул.

Наконец, жертвой этого безудержного спринта пал заградительный полицейский скотч, опечатывающий входы в дом. Прыжком сквозь кордон лент, разрывая воздух со свистом, Адам ворвался в объятия родного дома, запрыгнув на окно первого этажа. В ответ на появление дом выпустил облака густой пыли.

Перед его глазами предстала худшая из возможных картин. Повсюду виднелись следы долгого отсутствия хозяев – пыль, паутина, перевёрнутая мебель.

В гостиной диванные подушки были разодраны в клочья; истерзанные перья оседали поверх искалеченной люстры, распластанной в груде осколков и проводов. На кухне створки шкафчиков были распахнуты настежь; посуда и кастрюли громоздились в беспорядочных кучах. Засохшие объедки прилипли ко дну сковородок, а от разбитой плиты всё ещё разило горелым маслом.

В спальне родителей постельное бельё смяли в бесформенные кучи на полу. Шкафы были ворошены и разгромлены – одежда и личные вещи валялись повсюду. Даже зеркало на туалетном столике было разбито вдребезги.

Ванная произвела самое гнетущее впечатление – кафельный пол скрывался под слоем мутной воды, в которой плавали обрывки газет, использованные ватные диски и тампоны. На стене огромными буквами была начертана непонятная кровавая надпись. Одни знаки отдалённо смахивали на вывернутые наизнанку пиктограммы, другие – на стилизованные изображения рогов и когтей.

Кровавые письмена хаотично расползались в стороны, оставляя зигзагообразный след, будто их чертили в безумной пляске. Воздух был пропитан металлическим запахом, от которого сводило скулы и першило в горле. Вдыхая его, чувствовалось какое-то первобытное, вязкое безумие и страх. Смрадный металлический запах ударил в ноздри, вызвав приступ тошноты.

Желудок свело судорогой, во рту вспыхнула желчная горечь. Адам попытался сглотнуть подступившие рвотные позывы, но они лишь усилились, вгоняя в конвульсию всё тело. Из глотки вырвался болезненный хрип; Адам прижал ладонь ко рту, но было поздно.

Опустившись на колени, парень почувствовал, как по щекам текут горячие слёзы. Безуспешно пытаясь смахнуть их, Адам зарылся пальцами в волосы. Он отчаянно попытался схватиться за край раковины, но пальцы соскользнули с гладкой поверхности. В следующее мгновение его голова с глухим, звонким ударом врезалась в холодный фарфор. Острая боль пронзила затылок, заставляя Адама болезненно вздрогнуть. Чёткость видимости таяла, как снег под палящим утренним солнцем, и мир вокруг начал стремительно искажаться и размываться.

Первым, что различил Адам сквозь пелену наркоза, стал запах – йод и застоявшийся чай. Потом силуэт: Кианэ сидела на стуле у койки, поджав под себя ноги. Её свитер съехал на плечо, волосы слиплись у виска, будто она долго терла это место. Он попытался пошевелить рукой, и сестра вздрогнула, будто её ударили током. Не вскочила, не закричала – просто рухнула на него всем весом, вцепившись в больничный халат.

Тепло её дыхания смешалось с холодком капельницы. Потом Адам почувствовал влагу: слёзы Кианэ стекали по его шее, оставляя солоноватые дорожки. Когда она наконец оторвалась, он долго не решался посмотреть вниз. На воротнике халата, там, где ткань впитывала её слёзы, проступило пятно. Не серое – грязно-белое.

Он сорвал халат, когда медсестра вышла. Пальцы скользили по пуговицам, будто отказывались слушаться. Пятно оказалось шершавым на ощупь, словно кто-то втёр в ткань пепел. Сердце застучало в висках, а не в груди – странная, сдвинутая точка боли. Адам скомкал халат, прижал к лицу. Плакал тихо, чтобы Кианэ не услышала за дверью.

Он отказался уходить, даже за пределы койки. Прошёл второй, третий, да и девятый день. Адам не покидал палату – администрация, сжалившись, разрешила им остаться. Кианэ говорила, что это из-за её переговоров с соцработником, но он не верил. Врачи давно перестали заходить; только санитарка приносила подносы с едой, которую Адам отодвигал к стене.

Сестра приходила каждый вечер. Садилась на подоконник, грызла ноготь большого пальца, оставляя на листах документов крошечные кляксы от ручки. Говорила о квартирах, опекунстве, школах. Адам закрывался одеялом, прижимал подушку к ушам – ткань пахла стиральным порошком и потом. Однажды он услышал, как она спорит с кем-то в коридоре: «Он не сумасшедший, он…» Дальше – тишина, будто её прервали.

Срыв случился, когда Кианэ, в очередной раз упомянув переезд, протянула ему брошюру. Бумага хрустела слишком громко. Адам швырнул её в стену.

— Ты рада, да?! – голос сорвался на визг. — Теперь ты главная!

Он не видел её лица — смотрел на её руки, сжатые в кулаки так, что побелели костяшки. Потом услышал, как она задыхается. Не плач, а прерывистые всхлипы, будто давилась словами. Когда поднял глаза, дверь уже захлопнулась.

На полу валялись цветы — ромашки и васильки, сорванные у больничной ограды. Кианэ носила их в стеклянной банке из-под кофе. Теперь банка лежала на боку, вода растекалась по кафелю, огибая трещинку в полу. Он сполз с кровати, наступил босой ногой на эту лужу. В коридоре Адам услышал её шаги – быстрые, но не убегающие. Шаркал следом, цепляясь за стены. У регистратуры она остановилась, не оборачиваясь, и они наконец вышли. Вместе.