Бас Fender Precision Bass, на котором я играл, достался мне от отца, когда я поступил в среднюю школу. Его корпус с санбёрст-окраской был весь облеплен наклейками — логотипами самых разных групп, — и от этого так и веяло странноватой незрелостью отца и историей его музыкальных вкусов. Так что первым делом я щедро обработал инструмент лимонным маслом и содрал с него все наклейки до последней.

— Так ты был басистом?

Закончив с чисткой баса, я снова повернулся к отцу.

— А? Ну… да, наверное. Когда-то я и правда играл на басу в группе.

Это был самый уклончивый ответ, какой я только слышал в жизни.

Если подумать, отец всегда с жаром говорил о той музыке, которую считал крутой, но при этом старательно избегал разговоров о собственном прошлом, связанном с музыкой. И это при том, что у него дома были гитара, бас и синтезатор, и на каждом из этих инструментов он умел играть вполне прилично.

— Слушай, Макото. Прежде чем доверить тебе свои инструменты, я должен сказать тебе кое-что важное.

По тому, как напыщенно он начал, я сразу почувствовал: сейчас последует что-то нехорошее.

— Помнишь, в начальной школе ты как-то спросил, почему тебя так назвали, и я сказал, что ты получил имя в честь Кавамото Макото?

— Ага. Нам тогда задали это в школе.

Во втором классе начальной школы нам действительно дали задание расспросить родителей о происхождении наших имён. Та Кавамото Макото, в честь которой, как мне сказали, назвали меня, была уникальной сольной певицей из поколения моих родителей. И страннее всего было то, что её стиль вообще никак не сочетался с любовью отца к хард-року, так что я тогда ещё гадал, не мама ли в итоге выбрала мне имя.

Но тут отец раскрыл шокирующую правду.

— Имя придумал я, но на самом деле тебя назвали не в честь Кавамото Макото. Это я просто соврал твоей матери, чтобы она согласилась.

— …Чего?

— Правда в том, что твоё имя записано иероглифами со значением «истинный звук».¹

— Подожди… в смысле «истинный звук»? Это ещё что такое? Почему?

— Потому что я хотел, чтобы ты играл на гитаре. Ну, понимаешь… чтобы стал гитаристом.

Вот тут я уже окончательно перестал что-либо понимать, но отец лишь опустил взгляд на очищенный корпус Precision Bass’а и, продолжая говорить, зазвучал так, будто вот-вот расплачется.

— Понимаешь… басистом обычно становится тот, кто из всех желающих играть на гитаре играет хуже всех. Это был я. Поэтому мой звук — не настоящий. Но… я не хочу, чтобы то же самое случилось с тобой.

— Что за… Как это вообще… Нет, погоди. Тогда зачем ты даёшь мне бас?

После такой истории мне стало неловко даже брать этот инструмент, но отец лишь продолжил с тем же сложным выражением на лице:

— Потому что… ну… всё равно лучше научиться играть и на басу тоже. Тогда у тебя хотя бы будет место в группе. У меня было именно так…

Что он вообще пытался мне сказать? Я так и не понял. Да и не хотелось, чтобы он так из-за меня переживал. К тому же, если уж мне бесплатно доставались инструменты, жаловаться было грешно. В итоге от отца я унаследовал «истинный звук» — Washburn WI566 — и «ненастоящий звук» — Fender Precision Bass; к счастью, вместе с ними мне не передалось и его грубое мнение о басистах всего мира.

А ещё, как выяснилось, моя старшая сестра всё это время подслушивала неподалёку, а потом пересказала всё маме, и позже отец ещё долго не мог отделаться от её упрёков. Впрочем, с тех пор он ни разу не пытался вмешиваться в то, чем я занимался в музыке.

И что самое странное — три года спустя, несмотря на все предупреждения отца, худшим участником своей группы всё равно стал я. Только, вопреки его словам, меня не «заставили играть на басу», а, наоборот, «заставили бросить бас». И это история о том, как всё тогда произошло.

＊

— Хочу больше денег…

Это случилось одним днём после студийной репетиции: мы сидели в «Макдоналдсе», и Аканэ, лениво глядя в телефон, вдруг ни с того ни с сего пробормотала это себе под нос.

— И с чего это вдруг? Да ещё и вслух, посреди людей.

— Да я просто подумала: если нанимать для записи настоящего звукорежиссёра, это же влетит в копеечку. Я-то думала, то место, где мы были в прошлый раз, просто чуть дороже обычного, а оказалось, у них вообще-то вполне стандартные расценки. Типа, запись одной песни — это двести-триста тысяч иен, ты в курсе?!

— Это и для меня очень много. Если бы я потратила на такое все свои карманные деньги, мне бы уже ничего не осталось на икэбану.

Первой ответила Шизуки, нахмурившись. Она была дочерью главы школы икэбаны, и хотя за свои композиции действительно получала немалые карманные деньги, расходы на профессионального инженера всё равно были уже совсем другого уровня.

— Мурасе-кун, ты совершенно недостаточно стараешься как лидер нашей группы. Наоборот, тебе следовало бы активнее искать способы, как нам заработать.

Ринко, ответившая вслед за Шизуки, величественно вздохнула.

— Так, стоп… А я вообще точно лидер?

Когда я нервно переспросил, девушки удивлённо округлили глаза.

— Если тебе не нравится слово «лидер», можно называть тебя как-нибудь иначе. Например, «хозяин» или «мой господин».

— А? Нет-нет, я не это имел в виду.

— Ты правда думаешь, что, кроме тебя, найдётся кто-то, кто сможет справиться с тремя такими проблемными женщинами, как мы, Мурасе-кун?

— Это не ты должна спрашивать! И как я вообще должен на такое отвечать?!

— Ну смотри, Макото-тян: шутим-то у нас втроём мы, а значит, ты у нас тот, кто должен всех одёргивать!

Я уже хотел спросить, какое это вообще имеет отношение к делу, но всё-таки сдержался.

— И потом, ты же у нас басист.

— Да что ты… Какое отношение бас имеет к лидерству? Лидером может быть кто угодно.

— Ну, ты же забираешь процентов семьдесят всех денег, а это уже почти как Икария Тёсукэ. А значит, ты и есть лидер.

— Что это вообще за логика?! И почему ты так долго к ней подводила?!

— Короче, Макото-тян у нас как Икария Тёсукэ!

— Я не просил это сокращать!

— Ах, Макото-тян, тебя, похоже, правда деньги «икарят», да?²

— Да меня бесит именно твой дурацкий каламбур!

— Ну, с лайвов мы, конечно, кое-что получаем, но по-настоящему деньги, по-моему, можно делать на видео, — совершенно невозмутимо вернула разговор к теме Аканэ. — Иными словами, нам нужно выкладывать больше материала.

— Ну да, а для этого надо записываться, верно? А чтобы записываться, нужны деньги, так что…

Получался сплошной замкнутый круг.

На дворе уже стоял ноябрь, и мы будто совсем выдохлись.

Идеи для новой песни у нас были, и немало, но проблема заключалась в том, что никому из нас уже не казалось необходимым срочно делать новые записи. Даже сейчас наши походы в студию сводились к тому, что мы минут тридцать играли старые песни и болтали; в последнее время нам нравились именно такие ленивые, расслабленные дни.

И дело было не в том, что нас в самом деле выжгло — по крайней мере, не после лайва на фестивале культуры.

Корень проблемы был в другом, и тянулся он ещё дальше: в том, что мы хоть раз попробовали поработать в профессиональной среде. Возможность записываться в настоящей студии, с настоящими инженерами и прочими профи, заставила нас захотеть ещё.

— Если честно, мне уже даже стыдно смотреть на некоторые наши старые видео, — заметил я, листая загрузки на нашем канале. — Так и хочется вернуться в прошлое и всё переделать.

— На это ушли бы миллионы, — холодно отозвалась Ринко.

— Ну да… Хотя если переделывать только песни, которые мы сделали уже как группа… А, нет, всё равно выйдут миллионы…

— Я тоже хотела бы снова записаться в том месте, где мы были в прошлый раз, но, похоже, туда вообще не пускают обычных людей.

— В конечном счёте всё упирается в деньги и связи…

И это, пожалуй, было слишком уж зрелым озарением для первокурсника старшей школы.

Хотя насчёт связей… кажется, совсем недавно мы и правда сами отбросили шанс заполучить нечто подобное.

Заметив, что я притих, Аканэ вдруг широко улыбнулась и повернулась ко мне.

— Ты уже начинаешь жалеть, что отказался от предложения Кёко-сан стать нашим продюсером?

От неожиданности я закашлялся.

— Н-нет, я вообще не об этом думал.

Хотя, если честно… немного — да!

— В любом случае, если дело только в деньгах, тогда нам просто надо начать откладывать! — бодро воскликнула Шизуки, наполовину поднимаясь с места.

— Хорошо, но с чего именно?

В конце концов, нельзя было сказать, что наша группа и так уж бессмысленно транжирит деньги.

— Э-э, ну… д-давайте подумаем… наверное, можно отказаться от свадебного банкета и устроить более домашний медовый месяц?

— Алло, Шизу-тян? Соберись! Тебе ещё хотя бы до двадцати дожить надо, прежде чем так напиваться!

— Шизуки, это серьёзный разговор. Если не хочешь идти в ногу со всеми, можешь отправиться в свадебное путешествие одна.

Эй, алло? Да вы и без меня прекрасно справляетесь с комедийными ролями, между прочим. Только что сами доказали, что лидер вовсе не обязан быть мной. И вообще, я почти уверен, что быть тем, кто всех одёргивает, тоже не входит в обязанности лидера.

— А что, если просто переделать старые видео? Песни у нас уже есть. Старые ролики — это в основном мы просто играем в студии, так что если сделать визуальную часть интереснее, это может привлечь больше зрителей.

Услышав из уст Ринко внезапно по-настоящему хорошую идею, я даже растерялся; а когда она вопросительно склонила голову, быстро ответил, чтобы не вызвать лишних подозрений:

— Звучит неплохо. Единственная проблема — надо придумать что-то реально хорошее и при этом не слишком дорогое.

— О, придумала! Надо просто приукрасить заставку! Для начала — переодеть Макото-тяна. Потом он весь такой переодетый перебежит кадр и наткнётся там на сорняки, которые тоже срочно надо привести в порядок!³

Вдруг заговорила Аканэ.

— А? Подожди, что? Повтори ещё раз.

— Ну как я и сказала: мы приукрасим заставку, переодев тебя, потом ты перебежишь кадр и наткнёшься на сорняки, которые надо привести в порядок!

— Нет, подожди, подожди, я вообще перестал за тобой успевать. Что именно мы делаем?

И тут Ринко, стоявшая рядом со мной, совершенно невозмутимо начала объяснять:

— Она говорит, что ты переоденешься девочкой, пробежишь метров десять и параллельно пополешь сорняки для видео-интро.

— Почему ты говоришь это так, будто на сто процентов уверена? И вообще, может, хватит уже этих идиотских шуток?

— Они не идиотские! Они смешные! — горячо возразила Аканэ.

— Ты никогда не станешь комиком, если будешь всё время бояться неудачной шутки, — добавила Ринко с таким видом, будто не верит своим ушам.

— Да я вообще и не пытался им быть!

— Если Макото-сан переоденется, это уже даст нам миллион просмотров! А если ещё и в наряженном интро перебежит кадр и займётся сорняками, просмотров точно станет в четыре раза больше!

От их словесной эквилибристики у меня уже начинала кружиться голова.

Ринко вдруг уткнулась в телефон, а потом подняла взгляд.

— О, а ещё можно вставить момент, где Мурасе-кун соскабливает лёд.⁴

— Наше интро — это просто я, выполняющий случайные бытовые дела?! Что дальше, ещё и в горничную меня нарядите?

— Пожалуй, в нормальном платье с длинным передником бегать было бы неудобно, так что придётся взять мини-юбку. Но это даже к лучшему! Так мы ещё и покажем твои красивые стройные ноги, Макото-сан!

И так девушки продолжали весело обсуждать всё это, совершенно не обращая внимания на страдания главного объекта разговора.

＊

Я правда думал, что они просто шутят, но несколько дней спустя у Аканэ уже были готовы и горничное платье с мини-юбкой, и раскадровка для ролика. В итоге снимали мы всё за школьным корпусом, где как раз успели разрастись сорняки.

И, несмотря на то что новой песни в видео не было, ролик неожиданно зашёл очень неплохо, хотя часть зрителей восприняла его просто как видео, где я бегаю в костюме горничной, — и никто так и не заметил всей этой пятислойной игры слов. Впрочем, не то чтобы это имело большое значение.

Но, с другой стороны, мир не был настолько совершенен, чтобы один-единственный ролик принёс нам те сотни тысяч иен, которые были нужны.

— Если так пойдёт и дальше, ещё десять таких видео — и к концу месяца мы, возможно, наскребём денег на запись одной песни, — совершенно серьёзно сказала Ринко.

— Нет уж, ни за что! Ты вообще представляешь, сколько сил ушло на одно это видео? И не забывай, что костюмы нам пришлось арендовать!

— Ну так можно же просто купить. На деньги с этого видео мы можем взять тебе ещё штук десять новых костюмов, Макото-тян!

…Вы же понимаете, что нельзя ставить телегу настолько далеко впереди лошади?

＊

В тот вечер я снова сидел перед компьютером и впервые за долгое время запустил секвенсор.

И кто бы меня за это осудил? В последнее время у меня всё было забито — лайв, репетиции, бесконечные дела, — а когда я писал новые песни, мне хватало просто собрать однодорожечный аккомпанемент для демо, потому что девушки потом сами придумывали свои партии. Если задуматься, сколько вообще времени прошло с тех пор, как я в последний раз вот так возился с многодорожкой в секвенсоре?

Я расставил скретч-нойз так, чтобы он собирался в самодовольный ритм, подложил под него цепкий басовый рисунок и пустил всё это по кругу. Дальше, под настроение, начал накидывать фразы — какими угодно инструментами, как мне хотелось; если где-то чего-то не хватало, я наслаивал эффекты, подкручивал квантайз так, чтобы звук немного расплывался…

Как же это было приятно.

Ещё полгода назад это и был весь мой мир: маленькая комната, где я вытягивал музыку из клавиатуры и мыши, крошечный рай с аудиторией меньше тысячи подписчиков.

А теперь моя досягаемость разрослась так сильно, что даже я сам уже не понимал, как далеко она тянется.

Если бы у меня, к примеру, было три машины с потрясающей мощностью и управляемостью, а я бы просто сидел дома и никогда на них не ездил, это было бы пустой тратой — примерно так я думал всё это время. Но сейчас, играя в этой замкнутой стране под названием мой рабочий стол, я чувствовал, как меня наполняет совсем иная радость — такая, какую никогда не даст игра в группе. Это было похоже на ощущение, когда весь мир умещается на одной ладони; на удовольствие от того, что можно с точностью управлять каждой мелочью в любимой игрушке; на работу с тонко сделанной головоломкой. Здесь дело было не в том, что бесконечный оркестр лучше или хуже крошечной музыкальной шкатулки; ни то ни другое не было выше другого, потому что и то и другое было частью меня самого.

И так мне не нужно было платить звукорежиссёру за качественную запись, потому что вся музыка рождалась внутри компьютера.

Но если я закончу эту песню… что дальше? Что мне с ней делать?

Я уже не мог вернуться в то время, когда ещё был MusaOtoko; теперь канал принадлежал Paradise Noise Orchestra. Это больше не было местом, куда я мог просто взять и выложить свою песню.

Нельзя сказать, что для моих песен вовсе не осталось места — в конце концов, я всегда мог завести себе новый аккаунт. Да и, по правде говоря, никому бы особенно не помешало, если бы я просто сделал вид, будто ничего не происходит, и внезапно выложил какой-нибудь свой сольный трек на канал PNO.

Но мне казалось, что этого никто не хочет… поэтому я этого и не делал.

Засыпав струнную дорожку ещё большим количеством нот, я сохранил проект и закрыл программу.

Поднявшись со стула, я тут же рухнул в кровать. Руки, ноги, голова — всё казалось каким-то онемевшим. Стоило снять наушники, как холодный воздух коснулся ушей, дрожь пробежала по шее и плечам, и я поспешно закутался в одеяло. Похоже, пришла зима.

И всё же дрожал я не только от холода.

Я не был потерян и не топтался на месте. Пишу ли я песни или репетирую в студии — я знал, что двигаюсь вперёд, и знал, что мне нужно делать.

И всё-таки, стоило мне закрыть глаза, если я оставался один, меня начинало трясти.

Потому что вокруг меня всё двигалось с невероятной скоростью, и пугало то, как даже сам пейзаж менялся, хотя я сам ещё не сделал ни шага. Именно так я это чувствовал.

И, может быть… может быть, мне всё-таки стоило принять предложение Кёко-сан…

Раньше я сказал Аканэ обратное, но только теперь понял, что это была одна лишь поза.

Если бы мы были к чему-то привязаны, жить стало бы легче; мы всё равно могли бы бегать где угодно и сколько угодно, но тогда Кёко-сан, держащая в руке наш поводок, всегда потянула бы нас назад, если бы мы вдруг побежали не туда. Но я отказался. Отказался привязываться, потому что пока не хотел этого. Я хотел идти в своём темпе, поэтому и отверг её предложение; хотел сам нести за себя ответственность, сам всё оценивать, сам принимать решения. Хотел, чтобы думать и мучиться приходилось именно мне. И вот теперь, выбрав свободу идти куда угодно, я испугался — потому что не знал, куда именно нам следует идти. До чего же это было глупо.

А сама Paradise Noise Orchestra уже тоже начала выходить у меня из-под контроля.

Они говорили, что лидером должен быть я, потому что именно я собрал группу, но теперь группа уже не играла только ту музыку, которую хотел играть я. И сама идея, будто это я создал группу… разве дело было только во мне? Просто так случилось, что мы вчетвером собрались вместе, и просто так подвернулся шанс сыграть на музыкальном фестивале. Если уж кто и заслуживал, чтобы ему приписали начало этой группы, то это должна была быть…

В голову внезапно пришла одна мысль, и я потянулся к смартфону, лежавшему у кровати. Тусклый свет экрана вспыхнул в темноте, освещая мне лицо, и я ткнул в иконку LINE.

Через мгновение я уже смотрел на переписку с Ханадзоно-сэнсэй — ту самую, которая так и осталась неизменной с того самого рокового дня, когда я узнал о её госпитализации. Моё последнее сообщение по-прежнему было тем же: просьба оставаться на связи.

Разве не ты всё это начала? — молча обвинил я её. Это ведь ты собрала нас всех вместе, подожгла, смотрела, как мы разгораемся… а потом исчезла, как тебе было угодно. Разве не ты должна нести за это ответственность? Ты довела нас до этого места, так разве не ты должна сказать мне, что я теперь должен делать?

Мне хотелось написать новое сообщение, но я силой удержал себя; отвёл палец от экрана и засунул телефон под подушку.

На самом деле мне нечего было ей сказать. Просто сейчас меня охватила тревога, потому что мне стало страшно — от того, что я вот-вот свалюсь с той скорости, на которой мы мчимся. И кроме того, я и так знал, что она просто прочитает моё сообщение и не ответит.

MusaO, ты ведь хочешь поговорить со мной только потому, что тебе тревожно, верно?

Я уже слышал её голос у себя в голове, видел в воображении её насмешливо-озадаченное лицо.

И это… скорее всего, и было правдой.

К счастью, всё это существовало только в моём воображении, так что я мог позволить себе быть по-детски честным — особенно потому, что самой Ханадзоно-сэнсэй рядом не было. Но в то же время в этом заключалось и неудобство: я выставлял себя жалким на всеобщее обозрение. Неважно, что на меня никто не смотрел; на самом деле от этого мне было только ещё стыднее.

Так что, выбросив воображаемый смартфон в его собственную глубокую тьму, я зажмурился, чтобы отгородиться от всего сразу.

Но как раз в тот момент, когда я уже почти заснул, настоящий телефон у меня под подушкой завибрировал. Я тут же рывком сел и вытащил его; на экране высветился входящий вызов от некоего «Какидзаки».

— Спасибо, что ответили на звонок; давно не общались, это Какидзаки из Naked Egg! И прошу прощения, что беспокою вас так поздно ночью!

Naked Egg была той самой ивент-компанией, которая занималась музыкальным фестивалем, где мы, PNO, впервые выступили. С тех пор Какидзаки-сан, отвечавший за то мероприятие, не раз нам помогал. Короче говоря, мы были ему многим обязаны.

— И, прошу простить за внезапную просьбу, но не могли бы вы выделить немного времени в этот четверг или пятницу?

— А, это насчёт зимнего музыкального фестиваля? Тогда да, мне подходят оба дня.

Наше выступление на летнем фестивале приняли хорошо, и он говорил, что нас будут иметь в виду и на будущих мероприятиях, так что это не стало для меня большим сюрпризом. Только вот на другом конце линии Какидзаки-сан почему-то прочищал горло.

— Я, конечно, хотел бы поговорить и об этом, но тут, понимаете… как бы сказать… Не могли бы вы попросить и остальных участников вашей группы тоже прийти на эту встречу?

Я уловил в его голосе лёгкое колебание.

Казалось, он хочет сообщить мне что-то так, чтобы не вызвать недопонимания, но, как ни странно, именно этим недопонимание и создавал — по крайней мере, так мне показалось.

— И я прекрасно понимаю, насколько эгоистично с моей стороны заставлять вас всех идти навстречу такой просьбе, но есть человек, который очень хочет познакомиться со всеми из PNO: одна басистка…

＊

В тот четверг мы вчетвером после школы отправились в Аояму.

Обычно мы встречались с Какидзаки-саном где-нибудь в Икэбукуро или Синдзюку, но в этот раз он попросил нас прийти прямо в офис Naked Egg.

Мы приехали к стильному зданию и сразу вошли внутрь, поднявшись на шестой этаж. Офис Naked Egg занимал примерно половину этажа; нас впустили через внутреннюю линию связи на ресепшене и проводили в переговорную. Там нас уже ждали Какидзаки-сан и ещё один человек: крупный мужчина с кожей, блестевшей от загара, будто после бесконечного гольфа, — президент Тамамура.

— Спасибо, что нашли время прийти! Проходите, проходите, чувствуйте себя как дома!

Президент Тамамура встретил нас с улыбкой, и казалось, его зубы сейчас и правда засверкают.

— Вы все четверо сразу из школы сюда пришли? Ничего себе, я ведь видел вас, ребята, в школьной форме только на видео; а вживую это вообще совсем другой эффект! Слушайте, а как вам идея: следующий лайв — прямо в школьной форме? Или это слишком хлопотно? Тогда, может, сделать костюмы под форму?

Этот тип был раз в пятьдесят энергичнее Какидзаки-сана.

— Надо отдать вам должное, ребята: у «Пуно» таланта больше, чем у всех новых групп, что у нас были до сих пор, и мы собираемся поставить вашу четвёрку хедлайнерами на наше рождественское мероприятие — можно даже сказать, что весь Naked Egg делает ставку на «Пуно»! А, кстати, я слышал, вы отказались от предложения Кёко Кашмир стать вашим продюсером, но меня это только радует. Такое решение — чистое доказательство уникальной музыкальности «Пуно».

Э-э… я был бы очень признателен, если бы вы перестали называть нас «Пуно»…

— А та басистка, с которой я хочу вас познакомить, — редчайшее дарование. Несмотря на юный возраст, ей досталось сразу три благословения: красота цветка, мастерство профи и наглость, о которой вы даже не подозреваете. Думаю, вы, ребята, наверняка оцените такой талант. В любом случае она уже ждёт нас в соседней студии, так что не будем тратить время.

— Эм… вообще-то мы сейчас не ищем басистку…

Видимо, я сказал это недостаточно внятно, потому что президент Тамамура даже не заметил моих слов и, раскачиваясь всем телом, вышел из переговорной. Какидзаки-сан же, напротив, сложил ладони вместе, извиняюще поклонился и жестом попросил нас идти за ним.

Ринко, Шизуки и Аканэ вопросительно посмотрели на меня. Ты точно уверен, что это нормально? — будто бы спрашивали их глаза, но… эй, а я-то откуда знаю? Я и сам тут ничего не понимал.

Пока мы спускались в лифте, а потом выходили из здания, президент Тамамура всё так же страстно расписывал своё видение будущего «Пуно», упоминая Будокан, Tokyo Dome и прочее в том же духе. Вклиниться в этот поток слов было невозможно, хотя это уже и не имело значения: студия, куда он нас вёл, находилась в соседнем здании.

И всё же, пока мы шли, я вспоминал разговор, который был у меня с Какидзаки-саном по телефону той ночью.

Оказывается, президент Тамамура, как обычно, действовал по своему разумению и на этот раз, воодушевившись, самовольно решил представить PNO новую участницу. Какидзаки-сан извинился и попросил нас хотя бы встретиться с этой «новенькой», чтобы президент Тамамура не потерял лицо.

Я не слишком удивился; ещё во время летнего фестиваля президент Тамамура пытался сделать меня как можно менее заметным, чтобы PNO выглядела как группа из трёх девушек. Так что то, что он теперь нашёл нам женскую басистку и решил вот так нас познакомить… в общем-то, не было таким уж шоком.

— И ради этого мы тащимся в Аояму? — жаловалась тогда Аканэ. — Почему ты просто не отказал ему сразу? У нас уже есть басист, и это ты, Макото-тян!

Я был полностью согласен с её доводом, но в то же время мы и правда были в долгу перед Какидзаки-саном — и, если шире, перед Naked Egg — за всё, что они для нас делали. Поэтому я и уговорил девочек прийти на встречу. И, если честно, была ещё одна причина: мне и самому хотелось познакомиться с этой басисткой.

Мне было по-настоящему любопытно, что она за человек. По словам Какидзаки-сана, она была примерно нашего возраста, а играла на басу по-настоящему серьёзно — настолько, что якобы могла исполнить всё, что мы выпустили до сих пор. Уже одного этого было достаточно, чтобы я захотел с ней встретиться; а ещё сильнее мне хотелось услышать, как она играет.

В студии мы спустились в подвал, и президент Тамамура повёл нас в конец коридора, где толкнул тяжёлую звуконепроницаемую дверь. Когда она медленно открылась, оттуда вырвался быстрый басовый пассаж, и случайные ноты задрожали на коже, потолке, стенах.

Мы вошли в довольно просторный репетиционный зал, и даже при том, что в глубине стояли рояль и полноценная ударная установка, тесно там совсем не было. Кроме того, вся левая стена представляла собой одно сплошное зеркало — скорее всего, помещение использовали ещё и для танцевальных репетиций.

Перед басовым комбиком стояла девушка. Заметив нас, она сняла инструмент с плеча и поставила его на ближайшую стойку. На ней тоже была школьная форма; я невольно подумал, не шла ли она сюда прямо из школы, как и мы.

— Приятно познакомиться. Меня зовут Сигасаки Кая.

Представляясь, она поклонилась каждому из нас по очереди, но когда дошла до меня, то встретилась со мной глазами и посмотрела так пронзительно, что я невольно сделал шаг назад.

Как и сказал президент Тамамура, она и правда была похожа на цветок — точнее, скорее на розу, всю усыпанную шипами. В ней ощущалась та же величественная красота, что и в Кёко Кашмир, но если в Кёко-сан обаяние было выверенным и хищным, то от этой девушки веяло какой-то неуправляемой жарой. А ещё у неё были волосы, собранные в два хвоста по бокам головы, и в этом было что-то по-детски упрямое, что только сильнее подчёркивало её агрессивность.

Пока я медлил, подыскивая слова, она шагнула ближе и пристально всмотрелась мне в лицо.

— Чт…

Я рефлекторно дёрнулся. Со стороны Шизуки широко раскрылись глаза, Ринко нахмурилась, а у Аканэ челюсть буквально отвисла. Но девушка по имени Сигасаки Кая лишь сильнее прищурилась и продолжила — теперь уже более резко:

— Сегодня ты пришёл в мужской одежде. Значит, не настроен серьёзно?

— …А?

Я вообще не понимал, о чём она говорит.

— Вы же Му— то есть Мурасе Макото-сан, верно?

— Да, это я, но… — осторожно ответил я. Почему она так выделила это «Му» в моём имени?

— Когда дело серьёзное, ты же всегда носишь женскую одежду, разве нет? В прошлый раз было именно так. Значит, если сегодня ты пришёл в мужской, то не находишься в своём серьёзном музыкальном режиме.

И… как именно она вообще пришла к такому выводу?

— Хм. Вообще-то, она не так уж неправа.

— Что значит «не так уж»?! И почему ты с ней соглашаешься?!

Но после странного одобрения со стороны Ринко Сигасаки Кая, похоже, уверилась ещё сильнее.

— Я так и думала. Конечно, ты не станешь воспринимать меня всерьёз — меня, всего лишь сессионную участницу для лайвов. Но это меня не волнует. Я всё равно добьюсь того, чтобы ты меня признал.

Я решительно ничего не понимал. И что ещё за «сессионная участница для лайвов»? Серьёзно, что вообще несла эта девушка?

— Что ж! Очень приятно видеть, как вы, ребята, так хорошо ладите! А раз уж все вы уже здесь, в студии, то почему бы не сыграть немного вместе?

Президент Тамамура вдруг влез в разговор с ещё более напористым тоном, чем прежде.

— В конце концов, правильный способ общения для талантливых музыкантов вроде вас — это звук! И, должен сказать, Кая-тян и сама весьма искусна: она умеет играть любую песню «Пуно»! А о инструментах не беспокойтесь: вижу, своих вы не принесли, но у нас здесь прекрасные, уже настроенные и полностью готовые к игре!

Казалось, энтузиазм президента Тамамуры никогда не иссякнет; он даже сам радостно начал ковыряться у гитарного усилителя. Я всё ещё растерянно смотрел на него, когда Аканэ ткнула меня пальцем в плечо.

— И что теперь, Макото-тян? — спросила она. — Мы просто подыграем ему, будто и правда выбираем себе саппорт-участницу?

— Ты меня спрашиваешь? Я и сам не понимаю, что тут вообще делать…

К этому моменту единственным человеком, кто ещё мог всё как-то исправить, оставался Какидзаки-сан, и я посмотрел на него именно с этой мыслью. Но когда он ответил мне взглядом, в котором читалось явное: «Я и сам слышу это впервые!», — я понял, что мы окончательно свернули куда-то не туда; ситуация превратилась в полный бардак.

Но Сигасаки Каю наши проблемы совершенно не волновали: она снова взяла бас со стойки и перекинула через плечо.

Повернув ручку усилителя до упора, она наполнила комнату удушающей звуковой атмосферой.

К слову, гораздо позже, вспоминая этот момент, я понял: всё, вся музыка и всё остальное, случилось именно так потому, что эта девушка была басисткой. Но тогда мне пришло на ум другое — слова, которые я однажды слышал от одного известного басиста: бас, конечно, способен играть мелодию, но по своей природе он всё равно остаётся перкуссионным инструментом.

Иными словами, в узком корпусе бас-гитары скрывалась сила и гитары, и барабанов одновременно.

Так что один только бас способен не только провести поток звука, но и направить сам пульс ритма — а значит, в одиночку определить форму всей песни.

…Именно так один-единственный такт и похитил наши сердца.

Я знал эти ноты; это была та самая быстрая вещь, с которой мы всегда открывали выступления. Басовая линия отличалась от той, что играл я, но песню я всё равно узнал; более того, мне уже начал мерещиться призрачный хай-хэт, вплетающий в неё быстрые и сложные акценты.

Наверное, именно поэтому первой двинулась Шизуки: она села за ударную установку и взяла палочки, лежавшие на малом барабане; когда она вступила, казалось, будто схватила этот иллюзорный звук и сделала его реальным. Следующей сдвинулась Аканэ — с любопытством на лице она подошла к стойке, сняла Stratocaster и накинула её на плечо, добавив к басовой линии освежающий рез чистого тона. И наконец — Ринко; с таким видом, словно уже смирилась со всем происходящим, она подошла к роялю и влилась в ансамбль глиссандо, которое само по себе звучало как вызов.

А потом в микрофон ударил голос Аканэ.

Я стоял в стороне — один, неподвижный — и тонул в этом потоке звука. Я не мог отвести глаз от тонких пальцев Сигасаки Каи, танцующих по кремовому корпусу её инструмента; так был очарован этими движениями, что не сразу заметил: с самим инструментом что-то не так.

Не глаза, а уши первыми уловили эту неправильность, и случилось это, когда песня вошла в припев. Там из глубины земли вдруг поднялась фраза, которой никогда не было в моём мире, и утянула меня вниз, в свою темноту; в этом провале было ночное небо, настолько плотно усыпанное звёздами, что мне не хватало воздуха. Как она вообще смогла нырнуть так глубоко, в место такой бездны?

И тогда я заметил.

Её бас… был пятиструнным.

Ниже E — самой низкой струны на обычном басу — тянулась ещё одна, более толстая, и её пальцы мягко царапали её поверхность, будто лаская кошку под горлом. Звук, который она извлекала, был похож на тёмное стекло — прочное, гладкое, уверенно удерживающее на себе шаг оркестра.

Я и не знал… не знал, что пианино Ринко способно вспыхивать так высоко, будто готово обжечь самое небо. Не знал, что бочка Шизуки может бить так глубоко, будто оставляет шрамы на земле. Не знал, что голос Аканэ может звучать так мощно, будто раскалывает сам мир.

Я не знал, что эта песня — наша песня — может казаться такой далёкой, такой недосягаемой.

А потом, в финале, последний заключительный аккорд тянулся и тянулся, пока Аканэ одним последним взмахом не оборвала его. После короткой паузы девушки повернулись и переглянулись; лица у всех блестели от пота. В ушах у меня всё ещё звенели отголоски последних нот, оттесняя меня назад, так что я невольно прислонился к стене.

— …Пятиструнка — это круто, особенно когда в припеве можно уйти аж до до-диеза! Петь этот кусок на таком низу — прям кайф!

Аканэ взволнованно выдохнула это, задыхаясь от избытка воздуха. И она была права: пятиструнный бас мог брать ноты ниже, чем четырёхструнный, а значит, открывал куда более широкий диапазон для фразировки. Это было физическое ограничение, которое мой собственный инструмент преодолеть не мог — пропасть, через которую я не был способен перепрыгнуть.

— Я всегда думала, что эту песню надо играть именно на пятиструнке — с тех самых пор, как впервые её услышала, — согласилась Кая, кивнув. — Но другие песни PNO лучше звучат с четырьмя струнами, так что для них я сменю инструмент.

— Значит, всё зависит от песни, — заметила Шизуки из-за ударной установки. — Понимаю почему: на пятиструнке слэпить куда сложнее. Для этой песни подошло, потому что бэкбит здесь чёткий, но там, где рисунок скачет…

— Да! Именно! Пятиструнка — это совсем другой инструмент по сравнению с четырёхстрункой; там больше мест, где приходится глушить струны, но и играть можно больше разных фраз.

В голосе Каи всё ещё чувствовалась колючесть, но по ответу было ясно: она действительно рада, что её поняли.

— Но играешь ты и правда отлично. Только я бы, пожалуй, убрала немного низа и добавила середины. Сейчас твой звук чуть тяжелее, чем у Мурасе-куна, и он сталкивается с левой рукой пианино.

Ринко подошла к ним, и некоторое время все четверо обменивались мнениями, после чего снова разошлись по своим местам. Тем временем президент Тамамура довольно кивал с улыбкой, будто гордый родитель на спортивном празднике у ребёнка.

Желание требовать от президента Тамамуры объяснений испарилось у меня полностью. Всё, что мне оставалось теперь, — стоять, прилипнув к стене, и смотреть, как Paradise Noise Orchestra отплывает к незнакомым берегам — без меня на борту.

Похожее уже было раньше.

Когда-то Кёко-сан тоже пробовала играть в группе на басу вместо меня, но тогда сильнее всего бросалась в глаза разница в мастерстве между нами. На этот раз дело было не в мастерстве — хотя, конечно, Кая играла лучше меня, — но взгляд у меня был прикован не к этому. На этот раз я видел то, насколько она вообще не похожа на меня — то есть во всём: от того, как она шла в атаку, перетекая в легато, до того, как грубо, с шероховатой резкостью, вставляла обрывы и паузы… Казалось, она играет на инструменте, которого я никогда прежде не видел. И вообще — что это был за инструмент, которым она так легко, так изящно владела, словно это было продолжение её собственного тела?

А… погоди.

Кажется, я понял.

Вот что такое бас-гитара на самом деле.

В третьем припеве произошло ещё кое-что — то, что окончательно сразило меня: Кая подошла к микрофону Аканэ и присоединилась к вокалу.

Её голос звучал чисто и чуть выше, контрастируя с обжигающим, хрипловатым голосом Аканэ.

И вместе та гармония, которую они создали, будто разрубила мою душу надвое, пройдя сквозь всю студию; это был звук, которого я никогда не смог бы добиться своим собственным голосом.

Наконец, после четырёх песен подряд, девушки остановились. Все одновременно запрокинули головы к потолку, тяжело дыша и выпуская горячий воздух.

И тут бездумные, но совершенно искренние аплодисменты президента Тамамуры уничтожили последние, ещё дрожащие в воздухе остатки послезвучия.

— Потрясающе! Что тут вообще можно сказать, кроме того, что я поражён! Вы, девочки, и правда лучшие из лучших! А Кая-тян вписалась просто идеально!

Сама виновница происходящего как раз ставила бас обратно на стойку и вытирала полотенцем пот с шеи, отвечая:

— Считаю, моя игра была вполне удовлетворительной.

— Ну разумеется! Да я бы сказал, более чем удовлетворительной! Вы ведь тоже так думаете, девочки? В любом случае вы тут пока поговорите между собой, а Какидзаки-кун, думаю, дальше ты справишься; у меня встреча, так что оставляю всё на тебя.

— А?!

Какидзаки-сан, всё это время неловко державшийся в углу, издал странный звук, когда президент Тамамура окликнул его; удивление на его лице было совершенно неподдельным.

— Эм, президент Тамамура, вы… это…

— Всего доброго!

И, не дожидаясь, пока Какидзаки-сан договорит, президент Тамамура быстро вышел из комнаты.

Какидзаки-сан повернулся ко мне с лицом, словно умолял о помощи. Но что я-то мог сделать? Я и сам был не меньше его растерян и уже чувствовал, что дальше всё станет только хуже.

— Ну что, Мурасе-сан? Я прошла?

Кая подошла ко мне и спросила это с нажимом.

— Думаю, я достаточно убедила вас, что держать басистку моего уровня просто как запасную участницу для лайвов — пустая трата. Поэтому вы должны взять меня в группу как официального участника; я смогу поднять музыку PNO на совершенно новый уровень.

В её уверенности чувствовалось почти высокомерие, но, по правде говоря, мастерства у неё и правда было более чем достаточно, чтобы подкрепить такие слова.

И всё же…

— Эм, ну… я понимаю, что ты имеешь в виду, но, понимаешь… Мы вообще сегодня пришли сюда потому, что президент Тамамура сказал, что хочет показать нам одну басистку, чтобы мы её послушали… Он, ну… ничего больше не объяснил, и мы не то чтобы искали нового участника, так что…

Лицо Каи сперва застыло, а потом скривилось, когда до неё дошёл смысл моих слов.

И тут со стороны робко вмешался Какидзаки-сан:

— Простите, Кая-сан? А что именно сказал вам президент Тамамура?

Кая быстро заморгала, растерянно глядя то на одного, то на другого из нас, будто искала путь к бегству, а потом повернулась к Какидзаки-сану.

— Мне сказали, что… PNO ищет басистку на следующий лайв, что был отбор, и, по словам президента Тамамуры, на прослушивание пришло около пятидесяти человек. Он сказал, что дальше прошла только я, что сегодня у нас будет встреча и что, если я произведу хорошее впечатление, у меня даже есть шанс стать официальным участником группы.

Услышав это, Какидзаки-сан закрыл лицо обеими руками и присел на корточки. Впервые в жизни я видел, чтобы взрослый человек делал что-то подобное.

— Я… мне по-настоящему жаль, что всё так вышло… Понимаете, президент Тамамура… он любит устраивать подобные вещи совершенно наобум…

Голос Какидзаки-сана словно растёкся и впитался в пол студии.

— И, ну… он очень часто приукрашивает или преувеличивает, потому что обычно считает, что всё в итоге как-нибудь само устроится, а выгоду он всё равно получит…

А, теперь всё стало ясно. Я наконец понял, что именно произошло и что он за человек; думаю, сам он тоже прекрасно понимал, что делает. Теперь было ясно и то, почему он поспешил всё свалить на Какидзаки-сана и скрыться. Я перевёл взгляд на девочек и увидел на их лицах такую же усталость, какая, должно быть, была и у меня.

Но Кая — единственная, кто до сих пор ничего не понимал, — взорвалась.

— Так это всё было ложью?!

Её крик застал всех нас врасплох.

— Даже прослушивание было ненастоящим?! Хотите сказать, вы устроили отбор, довели всё до этого места, а теперь признаёте, что вообще не искали нового участника? Это уже слишком!

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить: свою ярость она обращает именно на меня… И, если отвечать честно, то да — всё действительно было ложью. Но, хотя спрашивала она меня, совсем не хотелось говорить это вслух; я даже не знал, как ей отвечать.

— Ну… то есть… наверное, да, но… понимаешь…

— Тогда почему вы не сказали этого сразу?! В самом начале?! Зачем вообще было приходить? Могли бы просто отказать мне с самого начала, а вместо этого заставили выглядеть полной дурой — я тут переживала из-за строя, из-за саундчека…

Всё, что она говорила, было совершенно справедливо.

К счастью, ситуация не вышла окончательно из-под контроля только потому, что Какидзаки-сан уже стоял перед ней на коленях, без конца извиняясь.

— Мне очень, очень жаль, что всё так получилось! После этого я обязательно поговорю с президентом Тамамурой и добьюсь того, чтобы он официально извинился перед всеми!

Похоже, слова Какидзаки-сана окончательно выбили почву у Каи из-под ног, и она словно обмякла. Пробормотав что-то напоследок, она вернулась на сцену, убрала в чехлы обе бас-гитары, глубоко поклонилась и вышла из комнаты; атмосфера была настолько тяжёлой, что никто из нас не смог найти момент, чтобы её окликнуть, и мы просто молча проводили её взглядами. Когда звуконепроницаемая дверь наконец захлопнулась, от перепада давления у меня заложило уши, и только тогда я смог выдохнуть воздух, который всё это время сдерживал.

＊

На следующий день в студии я не мог сосредоточиться на репетиции вообще.

Стоило начать играть, как в голове сразу всплывала басовая линия Каи — та самая, которую она сыграла вчера, — и мне начинало казаться, что я должен её скопировать. Но очень быстро я вспоминал, что у моего баса нет пятой струны и играть так, как она, я попросту не могу.

И я уже начинал жалеть, что вообще слышал её игру.

Это было полной противоположностью тому, что я чувствовал, когда меня раздавила Кёко-сан; тогда она разгромила меня настолько бесповоротно, что я только сильнее зачаровался и потянулся за ней следом. С Каей всё было иначе: словно я увидел на дороге спортивную машину, залюбовался, какая она крутая, какая быстрая, и захотел сам такую водить — при том что у меня даже прав нет.

— Всё, стоп.

Ринко вдруг подала голос и прервала нас прямо посреди песни.

— Так не пойдёт. По крайней мере, сегодня. Лучше закончить на этом.

И бросила на меня обвиняющий взгляд.

Шизуки согласно кивнула и поднялась, а Аканэ лишь пожала плечами, вытащила штекер из гитары и начала убирать вещи. Подождите, Ринко что, серьёзно? Мы уже всё? У нас же ещё пятнадцать минут остаётся, разве нет? Меня даже немного пугало, как быстро они втроём пришли к общему решению и начали собираться — без всяких слов. Но выбора у меня всё равно не было, так что я просто выкрутил ручку усилителя обратно в ноль.

И вот, когда все провода уже были собраны, Ринко подошла ко мне с раскладным стулом, поставила его рядом и села, закинув ногу на ногу. Аканэ тоже подошла и прислонилась к высокому басовому усилителю; выражение у неё было странное: на губах играла лёгкая ухмылка, но в глазах не было ни капли веселья. Я уже решил, что Шизуки, по крайней мере, не станет ничего делать слишком агрессивно, — ровно до тех пор, пока она не подтащила к себе барабанный табурет, не поставила его прямо передо мной, не села и не подалась ко мне вперёд. Вид обычно утончённой Шизуки, которая вела себя так непривычно, и правда был довольно забавным… но смеяться в такой ситуации казалось совершенно неуместным.

— Эм… что происходит?

Осторожно спросил я.

— Скажу прямо, Мурасе-кун. Та девушка, Сигасаки Кая…

Ринко ответила ровным голосом.

— …ты ведь думаешь о том, чтобы взять её в группу, верно?

— А?.. Ну, то есть… не то чтобы…

— Знаешь, Макото-тян, притворяться у тебя получается так себе, так что можешь не стараться. Мы же видели, как ты весь изводился, пытаясь сыграть фразы так же, как она.

Неужели это было настолько заметно? Похоже, я действительно слишком сильно старался; вчера я репетировал один, но, учитывая мой диапазон, сделать всё равно ничего не мог.

— Похоже, если рядом милая девушка, Макото-сан ведёт себя как обычно.

— Э-э, нет, подожди, ты к чему вообще клонишь? То, что она милая, тут вообще ни при чём.

— То есть ты не считаешь её милой?

К чему они вообще теперь вели?

— …Милая, наверное.

— Надо же, ты способен называть другую девушку милой прямо у меня на глазах… Ты вообще хоть иногда думаешь, прежде чем что-то сказать?

— Это я должен спросить тебя! Я вообще не понимаю, чего вы от меня сейчас хотите!

— О нет, Макото-тян, беда! Шизу-тян внезапно подхватила острую нехватку любви! Она сейчас выйдет из-под контроля, если ты не назовёшь её милой хотя бы десять раз!

— Что за… Почему я должен…

— Не задавай вопросов! Быстрее, а то она взорвётся! Или начнёт колотить по воображаемым барабанам на двухстах шестидесяти BPM!

Да что это вообще за болезнь такая? Ладно, похоже, выбора нет…

— Шизуки, ты такая милая. Шизуки, ты такая милая. Шизуки, ты такая милая. Шизуки, ты такая милая. Шизуки, ты такая милая. Шизуки, ты такая милая. Шизуки, ты такая милая. Шизуки, ты такая милая. Шизуки, ты такая милая. Шизуки, ты такая милая.

Где-то на середине слово «милая» у меня в голове уже начало превращаться в «мучение»; возможно, это просто психика пыталась как-то справиться с абсурдом происходящего.⁵

— А-а-а! Я больше не могу, Макото-сан! У меня руки сами собой дрожат на двухстах шестидесяти BPM!

И, как ни странно, результат всё равно оказался тем же.

— Мне хватит и двадцати раз, Мурасе-кун.

— Что значит «хватит и двадцати»? Число только выросло! И вообще, зачем вы всё это делаете?!

— Вообще-то ты сам виноват, Мурасе-кун. Не надо было называть милой девушку вне группы. Тебе стоит подумать над тем, что ты натворил.

— Но она же правда милая, разве нет? И в чём тогда проблема? Если я считаю кого-то милой, что плохого в том, чтобы так и сказать?

Шизуки вдруг залилась краской, закрыла лицо руками и повалилась на пол, начав кататься туда-сюда. Что с ней теперь? Я ведь не имел в виду именно её… хотя, если подумать, и не то чтобы совсем не имел…

— Ты это сейчас слышала, Аканэ? Я не могу поверить, что Мурасе-кун способен говорить такое прямо в лицо и будто бы ничего особенного. Я давно старалась сомневаться в худшем, но теперь начинаю думать, что он и правда сексуальный преступник…

— И говорит ведь так уверенно, как настоящий обольститель. Наверняка он всем девушкам подряд такое говорит.

— Эй! Я не хожу и не называю милыми всех подряд девушек вне группы!

Неужели я сам себе только что вырыл могилу? Именно так и показалось, когда Аканэ внезапно наклонилась ближе с довольной ухмылкой.

— Правда? То есть ты готов назвать милой любую из группы? Ну, кроме Шизу-тян? Кого ещё ты тогда считаешь милой, ммм?

Подождите, а как вообще вопрос свернул именно в эту сторону?!

— Разумеется, готов. В конце концов, Мурасе-кун настолько великодушен, что с радостью назовёт милой даже меня — и хоть миллион раз.

— Тебе не кажется, что это было бы как-то мерзковато? Для нас обоих?

— Ради Ринко-сан и Аканэ-сан я это разрешаю, Макото-сан.

И почему Шизуки так спокойно это говорит, если якобы до сих пор не оправилась от предыдущего?

— А вообще, та девчонка и правда была милой, — вдруг сказала Аканэ уже вполне обычным тоном. — Как её там звали? Сигасаки Кая, да?

— От неё шла такая сильная аура, как от какой-нибудь знаменитости, правда?

— Мне кажется, я её где-то уже видела. Может, по телевизору?

Девушки так резко переключились с комедийного режима на обычный разговор, что у меня просто не укладывалось в голове, как они сами при этом не путаются. Неужели только у меня уже кружилась голова от усталости, растерянности и всего этого безумия?

— О, она сразу вылезла, стоило мне вбить её имя в поиск.

Шизуки и Ринко тут же подвинулись к смартфону Аканэ, а я тихо подошёл с другой стороны, чтобы тоже посмотреть.

— Ух ты, оказывается, она дочь Сигасаки Кёхэя!

— Того самого актёра? Который раньше ещё и пел?

— Ага, именно! Того, что постоянно появлялся на «Кохаку Ута Гассэн»! О, а смотри: её мама — Маюдзуми Ранко! Если подумать, они и правда очень похожи!

— Неудивительно тогда, что она поёт на профессиональном уровне. Интересно, это отец её натаскивал?..

— Но ни один из родителей вроде бы не связан с роком, так почему же она играет именно его?..

— Ну, у нас вон Рин-тян тоже плевать хотела на то, чего хотят её родители, и играет рок. Такое бывает.

— А Шизуки вообще рок-барабанщица, хотя её мать — глава школы икэбаны.

— Погодите-ка, она ещё и младше нас? То есть эта девчонка — всего лишь ученица средней школы, а у неё уже всё выросло как надо?!

Девушки так взбудоражились, что мне уже было не разглядеть экран как следует, и пришлось искать информацию на своём телефоне самому.

Значит, её отец — Сигасаки Кёхэй (настоящее имя — Сигасаки Кохэй), «Принц баллады». Поклонники звали его просто Принцем, и прозвище так и прижилось — даже теперь, когда ему уже почти шестьдесят, и несмотря на то, что актёрская карьера давно затмила его певческое прошлое; вероятно, сейчас большинство знали его скорее как актёра исторических драм, чем как певца. И с женщинами у него тоже была та ещё история: Кая оказалась ребёнком от его третьей жены — актрисы из Такарадзуки Маюдзуми Ранко, — но у него были ещё и трое старших детей от других матерей, и все работали в индустрии развлечений — кто как энка-певец, кто как актёр. Что же до самой Каи, она не только появлялась на телевидении, но и работала моделью, а прошлой весной даже снялась в фильме.

Вот это родословная… Что вообще человек с таким происхождением хотел получить, вступив в нашу группу?

Если говорить о возрасте, она была в третьем классе средней школы; Какидзаки-сан сказал, что она примерно наших лет, и разница в один год не делала это ложью. И я прекрасно понимал, почему президент Тамамура так хотел заполучить её в нашу группу — настолько, что даже готов был врать. У Каи были и внешность, и навыки, и уже существующая популярность, да ещё и возраст младше нашего; найти другого человека, который так идеально подошёл бы на роль четвёртой участницы «девичьей группы “Пуно”», было бы практически невозможно. Скорее всего, никакого прослушивания вообще не было; президент Тамамура, должно быть, просто сам притащил её к нам.

— Лично мне всё равно, какая она там талантливая. Нам не нужна ещё одна девушка в группе.

Ринко сказала это резко и оттолкнула смартфон обратно к груди Аканэ.

— Да, я тоже согласна. Если к нам присоединится ещё хоть одна, это уже станет проблемой, — кивнула Шизуки.

— Ну да, даже если бы у нас была сотня причин её взять, Рин-тян всё равно отказала бы, если у той грудь больше.

— Подожди, что? То есть ни одна девушка никогда не сможет к нам… ай-ай-ай, Ринко, больно, перестань наступать мне на ногу!

В этот раз я сам напросился, да и в её глазах действительно было больше злости, чем обычно.

— В любом случае, другая сторона наверняка сейчас сердится, а связаться с ней мы всё равно не можем, так что пока всё равно ничего не поделаешь, — сказала Ринко, всё ещё мрачно глядя в сторону.

— И потом, у нас уже есть Макото-сан. Нам не нужна ещё одна басистка.

— Хотя тот президент и правда очень хочет продавать нас как девичью группу, да?

— Но мы и есть девичья группа. Просто некоторые до сих пор не поняли, какой же Макото-сан милый!

Я почувствовал облегчение, услышав, как они втроём так уверенно пришли к окончательному решению, — и всё же этого ответа мне не хватало. Да и кто мог бы меня за это винить? Я же видел, насколько всех заворожила игра Каи на басу, да и не одним басом она была сильна; по вокалу она была вполне на уровне Аканэ.

Неужели никто из них правда не жалел, что мы отвергли всё, что могла бы дать нам Кая?

Даже после того как в тот день студийная репетиция закончилась, я один продолжал ощущать сомнение и тревогу.

А потом, когда я уже оплатил аренду, Курокава-сан вдруг меня остановила.

— Эй, Мако, мне сегодня нужна твоя помощь. Хочу сделать новый ролик для сайта студии — ты же в таком вроде шаришь, да?

— Да, могу помочь.

Курокава-сан была молодой владелицей этой студии, Moon Echo, где мы постоянно зависали. Время от времени она просила меня о помощи, и я не возражал; иногда она разрешала нам бесплатно арендовать комнату. А ещё, кроме старшей сестры, которая гоняла меня ничуть не меньше, только Курокава-сан называла меня Мако, так что временами мне даже казалось, что у меня появилась вторая старшая сестра.

Девушки в этом всё равно ничем помочь не могли, так что мы разошлись по домам. Курокава-сан отвела меня в служебную комнату и оставила монтировать видео на компьютере. Работа была несложной, и, к счастью, заняла всего полчаса.

Когда я вышел наружу, уже совсем стемнело; в ноябре в этом не было ничего удивительного — день короткий. Между домами по обе стороны улицы ещё виднелось небо, хотя сам квартал и не зря называли деловым районом Хигаси-Синдзюку. Холодный ночной ветер ударил мне в лицо, и я застегнул пальто до самого горла.

Но стоило мне сделать шаг в сторону станции, как кто-то окликнул меня сзади и остановил.

— Мус… то есть Мурасе Макото-сан!

Я обернулся — и от удивления глаза сами распахнулись шире.

Это была Сигасаки Кая; похоже, она только что вышла из дверей Moon Echo.

— А? Что за… Ты что здесь делаешь?

Услышав мой растерянный вопрос, Кая кивнула в сторону вывески Moon Echo и ответила:

— Все знают, что PNO приходит в эту студию, и я подумала, что, может быть, сегодня мне повезёт застать вас здесь.

Неужели это и правда было настолько известно? Хотя, если подумать, вычислить нас было нетрудно — мы ведь не особенно скрывали, где снимаем свои видео. И всё же от этой мысли мне стало не по себе: на будущее стоило бы быть осторожнее…

— Прежде всего позволь мне извиниться за своё поведение вчера. Мне не следовало так внезапно уходить.

Она говорила так тихо и кланялась так глубоко, что я даже не сразу понял, как на это вообще реагировать.

— Ну… то есть… я, в общем, понимаю, почему ты так себя повела, так что…

Но не успел я договорить, как Кая резко выпрямилась, посмотрела мне прямо в глаза и решительно подалась вперёд.

— Но всё равно я хочу, чтобы ты меня выслушал и пересмотрел своё решение.

В её голосе было столько напора, что я невольно отступил назад и едва не потерял равновесие.

— Пожалуйста… позволь мне вступить в группу.