Иностранную музыкальную терминологию в японском обычно не переводят напрямую, а просто записывают катаканой. Например, piano пишут как ピアノ, violin — как ヴァイオリン, cello — как チェロ. То же касается и обозначений в нотах: スタッカート для staccato, クレッシェンド для crescendo, リタルダンド для ritardando, アレグロ для allegro, アダージョ для adagio и так далее… И поскольку все эти слова итальянские, человеку, который не знаком с музыкой или только начинает ею заниматься, всё это может показаться полнейшей бессмыслицей. Поначалу у меня было точно так же.

Но есть одна часть музыкальной терминологии, которую переводят всегда как следует.

И это названия музыкальных форм.

Одни слова, вроде «симфонии» (交響曲) и «оперы» (歌劇), довольно точно передают смысл иероглифов, из которых они составлены, а другие — вроде «экспромта» (即興曲) и «интермеццо» (間奏曲) — уже заметно отходят от своего происхождения. А есть и такие, что переведены по-настоящему мастерски и к тому же звучат красиво — например, «ноктюрн» (夜想曲).¹

Я часто задумывался: почему переводят только названия музыкальных форм?

Это всего лишь моя догадка, но, возможно, непереведённые термины нужны исполнителям, а переведённые названия — слушателям. Иными словами, так проще сделать некоторые вещи понятнее для тех, кто приходит на концерты или просто слушает музыку.

И среди всех переведённых названий больше всего мне нравится слово «концерт» (協奏曲).

Концерт — это такой жанр, где солирующий инструмент ведёт музыку, а оркестр на заднем плане поддерживает его.

Раньше слово «концерт» записывали не как 協奏曲, а как 競奏曲, хотя читалось оно точно так же. Этот первый иероглиф идеально выражал отношения солиста и оркестра: союзники и враги одновременно. Меня всякий раз пробирало до мурашек, когда я видел это слово, — настолько многогранными могут быть кандзи!²

Так что, будь они врагами или союзниками, солисту в концерте приходится выходить один против нескольких десятков человек в оркестре; не так уж много существует форм исполнения, в которых на одного человека возлагают столько чести и столько ожиданий.

Само собой, для детей, которые только начинают учиться играть на фортепиано или скрипке, — не говоря уже об их родителях, — выступить солистом в концерте остаётся чем-то вроде далёкой мечты; обычному человеку такая роль недоступна. Всё начинается с поступления в музыкальную школу и выдающихся оценок, затем — победа на крупном конкурсе, организованном известным оркестром, а потом, возможно, и профессиональная музыкальная карьера…

Для большинства людей уже сама попытка соответствовать этим требованиям становится концом их мечты.

{
"type": "bulletList",
"content": [
{
"type": "listItem",
"content": [
{
"type": "paragraph"
}
]
}
]
}

На второй день второго триместра нас всех вызвали в кабинет директора во время обеденного перерыва.

И под «нас» я имел в виду нашу четвёрку, игравшую вместе в группе.

Саэдзима Ринко — гениальная пианистка, которая когда-то ворвалась в мир фортепианных конкурсов как буря, а потом столь же внезапно ушла из него по разным причинам.

Юрисака Шизуки — дочь главы школы икэбаны. Её с детства воспитывали так, чтобы однажды она унаследовала дело матери, и держалась она как настоящая японская благородная девушка, но за этим скрывалась потрясающая барабанщица, чей мощный грув рождался из джазового вдохновения.

Кудо Аканэ — музыкальная маньячка и прогульщица, которая ещё со средней школы срывалась с уроков и пропадала в местной студии. Многогранная вокалистка, прежде переходившая из одной группы в другую, и к тому же достаточно гибкая, чтобы сыграть практически на любом инструменте.

И, наконец, я — трусливый сетевой музыкант, который ради просмотров прибег к переодеванию.

Мы вчетвером, старшеклассники одной и той же школы, собрали группу — Paradise Noise Orchestra — и выступили со своим первым лайвом на музыкальном фестивале во время летних каникул.

Первая же песня, которую мы записали вместе, завирусилась после того, как мы выложили её на видеохостинг. Потом нас увидела масса людей в прямой трансляции с фестиваля. А дальше всё было неизбежно.

Мы стали знамениты.

— Разумеется, я не хочу сказать, что сама по себе известность — это плохо.

Директор говорил без особой уверенности, переводя взгляд с одного из нас на другого.

— И в школьных правилах нигде не сказано, что играть вместе в группе запрещено, тем более что, насколько мне известно, никто из вас не запускал учёбу… Ах да, Кудо-сан, я слышал, что почти весь первый триместр вы отсутствовали, и только после того, как вы четверо начали играть вместе, вы стали ходить в школу, верно? Я вполне понимаю ваши чувства: школа переносится гораздо легче, когда у тебя есть друзья, и я рад слышать, что вы снова начали посещать занятия.

Я никак не мог понять, к чему он клонит. Неужели все будущие директора обязаны сдавать какой-то экзамен, где проверяют умение бесконечно долго рассуждать о постороннем, так и не переходя к сути? Судя по лицу завуча, он был не меньше нашего сбит с толку.

— То, что я пытаюсь сказать, состоит в том, что известность — это, гм, как бы выразиться… У известности есть и свои трудности, особенно если речь идёт об известности в интернете. В конце концов, никогда не знаешь, не попытаются ли тебя разыскать какие-нибудь посторонние люди.

А, так вот о чём этот разговор.

— Кроме того, если речь идёт о деньгах… Что ж, полагаю, деньги — вещь довольно важная. Вы ведь… зарабатываете немало, верно? Вы действительно распоряжаетесь ими как следует?

После этого вопроса Ринко, Шизуки и Аканэ одновременно повернулись ко мне.

— Э-э, ну… да. В общем, с этим всё нормально.

Я ответил как-то слишком расплывчато.

После ещё одной порции нравоучений директор наконец закончил беседу словами:

— Что ж, думаю, это всё, что я хотел вам сказать.

Мы уже было собрались выйти из кабинета, как вдруг директор многозначительно кашлянул, и мы остановились, обернувшись.

— Кхм, впрочем, есть ещё один момент.

Он покосился на завуча, и тот достал кое-что, чтобы показать нам.

Это была доска для автографов.

— Видите ли, моя дочь — ваша большая поклонница и попросила меня достать для неё автограф.

Завуч устало вздохнул — нарочно так громко, чтобы все услышали. Я чувствовал то же самое.

— Ах да, и не осталось ли у вас, случайно, какого-нибудь мерча с фестиваля? Футболки там или чего-нибудь ещё?

Вот, значит, зачем вы нас на самом деле вызвали.

— С деньгами надо разобраться как следует!

Стоило нам выйти из кабинета директора, как Аканэ тут же обратилась к нам с этими словами.

— Как специалист по распаду групп заявляю: деньги входят в тройку главных причин, по которым всё разваливается.

— Какое бесполезное направление для специализации…

И кому вообще нужен такой специалист? И всё же Аканэ говорила из личного опыта — она уже успела повидать распад не одной группы, так что наверняка знала об этом немало.

— А какие ещё две причины входят в эту тройку? — с любопытством спросила Шизуки.

Нам правда обязательно знать это дальше?..

— Одна — это отношения между мужчиной и женщиной.

— О, ну тогда с этим проблем не будет. У нас же есть Макото-сан.

Когда Шизуки это сказала, Ринко кивнула.

— Мурасе-кун ни за что не допустит такой ошибки. Более того, он настолько надёжен, что даже трудно поверить, что он не совершит такой ошибки, — а значит, в этом и состоит его ошибка.

— Так всё-таки как? Я вообще не понимаю, что ты хочешь сказать.

Хотелось бы, чтобы она просто доверяла мне, а не возмущалась по любому поводу.

— Это правда. Самое страшное, на что Макото-тян вообще способен, — это случайно натянуть мой лифчик, одеваясь, и даже не заметить этого.

— Да с чего бы мне вообще его надевать?

— …Кажется, этим я только сильнее ударила по себе. Слишком поздно поняла, насколько больно осознавать, что, если бы Макото-тян и правда надел мой, проблемы с размером бы не возникло.

Эй, алло? По-моему, от всех этих обвинений урон получаю в три раза больше я.

— Не переживай, Аканэ, — сказала Ринко. — В нашей группе трое отлично понимают суть этой проблемы. Единственный настоящий враг среди нас — это Шизуки.

— Не приплетай меня сюда! Это война, в которой могут участвовать только женщины!

— Я не враг… — жалобно протянула Шизуки, обхватив руками грудь. — К тому же из-за них тоже свои сложности.

— Это правда. Наверное, у тебя плечи постоянно затекают.

— И бельё, наверное, подобрать сложнее, да?

— Да! Именно! А ещё летом под ними ужасно потеет!

Разговор свернул в область, в которой мне, как мужчине, никогда не разобраться, так что я тихо отступил в сторону.

— Ладно… а какая третья причина из этой тройки? — внезапно вернула тему Шизуки.

— Ты всё ещё об этом? — удивилась Аканэ. Я и сам чуть не спросил то же самое.

— Ну это же важно, разве нет? Нам нужно знать, из-за чего группы распадаются.

— Хм, пожалуй, ты права. В общем, последняя причина — это когда людям в каком-то смысле становится скучно.

— О, ну с этим тоже проблем не будет. Я никак не смогу устать от Макото-сана.

Когда Шизуки это сказала, Ринко снова кивнула.

— И я никогда не устану дразнить Мурасе-куна и смотреть на его реакцию.

Звучало так, будто они опять просто издеваются надо мной… Погодите, разве разговор вообще не должен был идти о группе, а не обо мне?

— А что, если это Макото-тян устанет от нас?

Аканэ снова вставила в разговор лишнее, и от этих слов глаза Шизуки распахнулись в таком потрясении, будто речь шла о конце света.

— Не может быть! Я сделаю всё, чтобы тебе никогда не стало скучно, Макото-сан! Я даже научусь вязать и буду практиковаться, играя на барабанах ногами, чтобы связать тебе шарф! И всё это только для тебя!

— Нам не нужны такие акробатические подвиги.

Она и без того была достаточно забавной, чтобы мне никогда не наскучило просто наблюдать за ней.

Тут вмешалась Ринко:

— Понятно. Значит, ты хочешь сказать, что Мурасе-кун и я можем устать друг от друга. Раз уж речь об этом, мне, пожалуй, стоит задуматься о том, что большая часть наших разговоров почему-то сводится к сексуальным преступлениям. Видимо, мне придётся разнообразить способы, которыми я его оскорбляю, чтобы ему не стало скучно.

— Хотелось бы, чтобы ты задумалась об этом месяца на три раньше. Хотя вообще-то лучше бы ты просто перестала надо мной издеваться.

Когда я это сказал, Ринко преувеличенно широко распахнула глаза.

— Ты уверен? Потому что, если я перестану над тобой издеваться, мы начнём походить на одну из тех приторно-ласковых школьных парочек, которые только и делают, что шепчут друг другу нежности. А это было бы довольно отвратительно.

— А? Нет, я хотел сказать… то есть… подожди, что?

— Давай приведу пример. Мурасе-кун, ты добрый человек, который всегда готов отдать все силы ради тех, кто попал в беду. Ты очень терпелив и неизменно прощаешь меня, какой бы эгоистичной я ни была. А ещё тебе очень идёт матроска, и вообще поразительно, сколько людей уже успели оценить твои таланты. И теперь мне хочется блевать.

— Да, мне тоже, спасибо. Это что вообще было за пытка?

— О нет, вы довели моё сердце до предела, Ринко-сан! Теперь вы обязаны хвалить Макото-сана ещё больше!

— Если ты уже на пределе, она, наоборот, должна остановиться! И вообще, я тоже на пределе, между прочим!

— Разве не удивительно, что она всего лишь говорит правду? Разве это не делает тебя отличной партией, Макото-тян? А ещё, как приятный бонус, к тебе прилагается доход со всех твоих видео, верно?

Как ни странно, слова Аканэ, унесшие разговор в сторону, как падающую звезду, вдруг вернули его обратно к исходной теме.

Ринко кашлянула и прочистила горло.

— Итак, получается, единственное, о чём нам действительно нужно беспокоиться, — это деньги. Нам надо убедиться, что мы все одинаково это понимаем.

Это был не тот разговор, который хотелось вести у чужих ушей, так что, хоть времени и было в обрез, мы вышли за территорию школы и во время обеденного перерыва отправились в «Макдоналдс».

— Деньги за фестиваль мы поделили поровну, но там изначально было не так уж много.

Ринко заговорила серьёзным тоном.

— Обсудить нужно канал. Сейчас там, наверное, уже больше десяти миллионов суммарных просмотров, а значит, и доход уже довольно высокий, верно?

— …Эм, если говорить прямо, то, пожалуй, да — денег там действительно выходит довольно много.

Сам не понял, почему мой ответ прозвучал так вежливо.

— Значит… их тоже надо поделить поровну, так? Хотя перевести всё это будет не так просто.

— Хм, не думаю, — возразила Аканэ. — Да, в видео снимаемся и играем именно мы, но все песни написал ты, Макото-тян. И канал вообще-то тоже твой.

— Но он взлетел только благодаря вам троим. Я же вообще ничего не сделал.

— И почему ты опять себя недооцениваешь? А как же ты сам? Ты что, собираешься отрицать все усилия, которые приложил, переодеваясь ради просмотров?

Ринко-сан, простите, а нельзя ли перестать делать вид, будто вы злитесь из-за самой нелепой ерунды?

— Кстати, ты ведь в последнее время совсем не переодеваешься, Макото-тян? Это потому, что ты увидел, как настоящие школьницы сами по себе собирают просмотры, и решил, что поддельные школьницы тебе больше не нужны? Но правда ли можно так думать? Тебе не жалко ту девочку, которой приходилось надевать матроску?

— Да с чего бы мне её жалеть?! Это же я!

— А как же все люди, которые оставляли комментарии с просьбами вернуть твою матроску? Тебя не ранит, что ты так бессердечно их игнорируешь?

— Меня вообще, совершенно, абсолютно ничего не ранит!

— Вот именно, Макото-сан! Я, например, даже сама иногда пишу комментарии вроде: «Верните Матроску-МусаО!»

— Так это была ты?! Нет, подожди… И вообще, почему это я должен переодеваться? Почему бы тебе самой не надеть матроску? Лицо мы всё равно не показываем — никто и не заметит.

Атмосфера мгновенно заледенела.

Эм, что? Я что-то не то сказал?

— …Ну… думаю, зрители бы сразу поняли, что это уже другой человек, если бы форму надела я…

Я уже собирался спросить, почему, но тут заметил, что она смотрит вниз, на свою грудь. Ах да, ну конечно… разница была бы слишком заметной, так что…

Ринко, молча наблюдавшая за нами с суровым выражением лица, вдруг заговорила:

— Сейчас ты подумал, что, если бы матроску надела я, это было бы менее заметно?

— К-конечно же, я вовсе не об этом думал! — в отчаянии соврал я.

— Я, впрочем, тоже не подхожу — почти уверена, что у меня размер как минимум больше, чем у Макото-тяна, верно?

— Ну естественно! Я вообще-то парень! В общем, давайте просто закроем эту тему и пойдём дальше!

— Мурасе-кун, знаешь, если ты и дальше будешь уводить разговор в сторону обсуждения размеров груди, мы не успеем закончить до конца обеденного перерыва.

Но это ведь не я начал — это вы с Шизуки…

— Итак, думаю, все согласны с тем, что хотя мы трое и внесли определённый вклад в доход канала, вклад Мурасе-куна всё равно несравнимо выше. Кто-нибудь возражает?

Ринко посмотрела на каждого из нас по очереди. Удивительно, что после такого разговора ей всё же удалось вывести всё к столь чёткому итогу. Во всяком случае, мы все молча кивнули.

— Значит, осталось только решить, что именно делать с деньгами, исходя из этого согласия.

Тут Шизуки, тяжело дыша, внезапно заговорила:

— Я думаю, их нужно откладывать! В будущем ведь понадобятся деньги на свадьбу, новый дом и всё такое!

— Ты вообще о чём?..

— У меня особых проблем с деньгами нет, но, думаю, всё равно стоит уже сейчас решить, как делить их между нами, чтобы потом не спорить, — серьёзно сказала Аканэ. — Чтобы было проще считать, я думаю, Макото-тян должен брать семьдесят процентов, а мы трое — по десять.

Меня поразила и резкость, и простота такого деления, но ещё сильнее удивило то, что и Ринко, и Шизуки сразу кивнули в знак согласия.

— По-моему, это справедливо.

— Если Макото-сана это устраивает, у меня тоже нет возражений.

— В-вы уверены? В смысле… большая часть ведь пойдёт мне.

— Основную работу делаешь ты, Мурасе-кун. И дело не только в труде — ещё есть оборудование, софт и всё такое, верно?

— Ну… наверное…

— Отлично, значит, решено! — рассмеялась Аканэ. — Вернёмся к этой теме после следующего лайва.

— Было бы здорово, если бы у нас вообще появился следующий лайв…

Шизуки пробормотала это с каким-то далёким выражением в глазах.

— Я тоже хочу выступить ещё раз. Это было очень весело.

Ринко заговорила с непривычной для неё горячностью.

— Вообще-то нас уже звали выступать на разные мероприятия.

Стоило мне это сказать, как их лица сразу переменились, так что я поспешил объяснить:

— Но там всё выглядело довольно подозрительно, так что я в итоге всем отказал.

Были даже такие предложения, где они не собирались платить нам, а, наоборот, требовали, чтобы ещё и мы сами заплатили за возможность выступить. Советы директора о том, что после известности к нам потянутся всякие сомнительные незнакомцы, уже успели оправдаться.

— Теперь, если оглянуться назад, мероприятие Какидзаки-сана и правда было очень честным.

Какидзаки-сан работал в компании, организовавшей тот летний музыкальный фестиваль, и именно он пригласил нас выступить.

— Какидзаки-сан ведь говорил, что ещё позовёт нас на какой-то другой ивент, верно? — спросила Ринко.

— Да, говорил… только следующий будет зимой.

— Зимой, да? Это же ещё так нескоро, — сказала Аканэ, болтая ногами под столом. — Я хочу выступить как минимум ещё раз до этого. И если уж выступать, то хочу сольный концерт, где будем только мы. В прошлый раз нам всё организовали другие, а теперь я хочу посмотреть, сколько людей придёт, если мы сами всё сделаем своими руками.

— Но разве нам самим не будет слишком тяжело всё это организовать?

— Ага, очень! Билеты продавать — тот ещё ад! Но в этом-то и весь кайф!

— Мурасе-кун, а ты вообще в каких соцсетях сидишь?

Ринко вдруг задала этот вопрос.

— Я? Ну, у меня есть Twitter и Instagram, но… я там только читаю.

— Ты слишком пассивен. Заведи аккаунты Paradise Noise Orchestra на всех крупных площадках и начинай нас продвигать.

— Это мне делать?

— Именно это и значит — брать семьдесят процентов.

— Угх…

Да что это с ней такое? Неужели разговор о деньгах включил у неё какой-то странный режим?

— И в любом случае для сольного концерта у нас пока не хватает песен, так что сначала нужно записать и выложить ещё видео — поднять популярность и подзаработать.

— Если бы Макото-сан снова начал переодеваться, мы бы решили сразу все эти проблемы одним махом!

— Довольно уже!

Я тут же осадил воодушевившуюся Шизуки.

В этот момент зазвонил мой будильник — я специально поставил его на пять минут до конца обеденного перерыва, — и мы вышли из «Макдоналдса», так и не продолжив разговор о переодевании.

По дороге обратно в школу Ринко внезапно спросила меня:

— Кстати, а несовершеннолетним и правда так легко зарабатывать деньги на видеохостингах?

— А, ну, там нужно привязать аккаунт к аккаунту опекуна. Когда я сказал родителям, что хочу выкладывать видео, они всё это оформили со своей стороны, так что с монетизацией проблем не было.

Но стоило мне так ответить, как все трое посмотрели на меня с таким выражением, будто им было что сказать.

— …Мурасе-кун, у тебя замечательные родители.

Тихо проговорила Ринко, а Шизуки и Аканэ молча кивнули.

— П-правда?.. Ну… наверное, мне и правда повезло, что они позволяют мне делать практически всё, что я хочу. Похоже, отец ещё в студенческие годы играл в группе, так что, когда я только начинал, он отдал мне свою старую гитару и синтезатор.

— Воу, значит, ты у нас из музыкальной элиты, да, Макото-тян?

— Да вовсе нет. Мне просто достались инструменты, а всему остальному я учился сам. Если кто у нас и из элиты, так это Ринко и Шизуки.

Ринко была пианисткой, выигравшей бесчисленное количество конкурсов, а Шизуки обучалась настоящей джазовой игре на барабанах у своего богатого деда-энтузиаста. Их музыкальный бэкграунд был настолько выше моего, что и сравнивать было смешно.

— Моих родителей, правда, интересует только классическая музыка, и против рок-групп у них сильное предубеждение.

Пробормотала Ринко, опустив глаза.

— А? Подожди, то есть ты до сих пор им не сказала… о том, что играешь с нами в группе? — спросил я.

Ринко слегка кивнула.

— По возможности я бы предпочла, чтобы они не узнали об этом до конца своей жизни. Было бы ужасно раздражающе, если бы узнали.

Разумеется, это было невозможно.

{
"type": "bulletList",
"content": [
{
"type": "listItem",
"content": [
{
"type": "paragraph"
}
]
}
]
}

Это случилось в среду, позже на той же неделе.

Я принёс в школу остатки мерча, которые лежали у нас дома, — собирался после уроков отдать их директору. Мне показалось, что не так уж и плохо наладить с ним хорошие отношения на будущее, ради группы.

Я подошёл к его кабинету, держа обеими руками коробку, доверху набитую мерчем, и вдруг услышал за дверью раздражённый женский голос.

— …Если подработка у вас запрещена правилами, то почему вы позволяете им играть в группе? Они зарабатывают на этом деньги, как на работе, а вы просто закрываете на это глаза?

— …Нет, видите ли, Саэдзима-сан, это всё-таки не подработка, а скорее их хобби, их внеучебная деятельность, а значит, у школы нет оснований вмешиваться или препятствовать.

Ответил усталый директор.

Группа? Саэдзима?

Это… может иметь отношение к нам?

— Ученики должны в первую очередь сосредоточиться на учёбе, именно поэтому мы и отправили её в обычную школу. Если бы мы хотели, чтобы она занималась музыкой, мы бы отдали её в музыкальную! И чтобы она, ко всему прочему, ещё и вступила в какую-то группу…

— Хаа… Я понимаю, но как бы то ни было, лучше всё же обсудить это непосредственно с вашей дочерью…

Голос директора как будто начал теряться.

Они ещё немного поговорили, но дальше я уже почти ничего не услышал — я отошёл от двери, потому что не хотел, чтобы меня обвинили в подслушивании.

— …Что ж, тогда позвольте откланяться!

С этими громкими словами дверь кабинета директора распахнулась, и оттуда вышла женщина.

На вид ей было около сорока пяти, и по глазам, носу и резким чертам лица я сразу понял, что это мать Ринко. Та же острота, та же сила во всём облике.

Я поспешно вжался в стену, прикрыв лицо картонной коробкой. Мать Ринко прошла мимо, не обратив на меня ни малейшего внимания, и направилась к лестнице. Когда она скрылась из виду, я осторожно посмотрел в сторону кабинета директора.

Директор, похоже, выглядывал в приоткрытую дверь, и на его лице отчётливо читалось глубочайшее затруднение.

— …А, это ты, Мурасе-кун.

Раз уж он меня заметил, просто уйти я уже не мог.

— Эм, да… я принёс часть нашего мерча.

— О, прекрасно. Спасибо тебе, Мурасе-кун. Моя дочь будет очень рада.

Он принял у меня коробку, но выражение лица у него осталось таким же сложным.

— …Этот разговор, который был только что… ты что-нибудь услышал, Мурасе-кун?

— …Только немного, — честно признался я.

— Возможно, ты уже и сам догадался, но это была мать Саэдзимы-сан. Она пришла ко мне жаловаться, что её дочь не должна играть в группе, но, поскольку школьные правила этого не запрещают, мы оказались в довольно затруднительном положении… Впрочем, лично я, Мурасе-кун, скорее на вашей стороне. Правда, сделать я почти ничего не могу. Хаа… Пожалуй, мне остаётся лишь пожелать вам удачи в том, как вы с этим справитесь…

Слова у него были до смешного ненадёжные, но я и не ожидал ничего большего — директор с самого начала был человеком ненадёжным.

— В последнее время родителей такого типа становится всё больше. И каждый раз это какие-то вопросы, которые должны решаться внутри семьи.

— Хаа, ну и морока, — пробормотал директор и ушёл обратно в кабинет, унося коробку с мерчем.

Обычно после уроков мы собирались перед репетицией в студии в холле северного корпуса. Но в тот день Ринко так и не пришла.

— Я сегодня чуть не умерла от шока. Какая-то женщина прямо посреди урока вломилась в класс!

Это рассказала нам Аканэ, которая училась с Ринко в одном классе.

— С порога как рявкнет: «Где классный руководитель?!» — и тут же вытащила Рин-тян из класса. Наверное, они потом сразу поехали домой. Я впервые видела у Рин-тян такое лицо. Это ведь была её мама, да? Они же и правда похожи.

— А, она что-то написала в LINE, — сказала Шизуки, глядя в телефон.

Ринко коротко отписалась в нашем групповом чате:

«Родители достали, так что сегодня на репетиции не приду».

Увидев это, я рассказал о том, что увидел и услышал у кабинета директора.

— Ох… похоже, это принесёт кучу проблем, да?..

На лице Аканэ появилось горькое выражение.

— Моя мама… в своём роде всё же отнеслась ко мне с пониманием. И теперь я понимаю, насколько строже всё могло бы быть…

Шизуки выглядела так, будто ей больно это говорить.

У неё самой однажды уже была похожая проблема: когда мы только познакомились, её мать, глава школы икэбаны, выступала против её увлечения музыкой.

Решение тогда нашлось простое: мать Шизуки опасалась, что участие в группе повредит её навыкам в икэбане. Но когда Шизуки доказала, что музыка, наоборот, помогает её композициям, жалобы прекратились.

Но в случае Ринко — похоже, всё не так просто.

— Эх, вот бы я могла поделиться с ней хоть каплей пофигизма моих родителей, — сказала Аканэ.

— За всё то время, пока вы прогуливали школу и слонялись по студии, подрабатывая на карманные расходы, ваши родители не сказали вам ни слова, Аканэ-сан?

— Ага, вообще ничего. Думаю, они просто смирились. Или, может, окончательно махнули рукой. Наверное, решили, что уж лучше так, чем если бы я просто заперлась у себя в комнате.

Она усмехнулась и добавила:

— Меня, похоже, и правда слишком баловали, да?

Я ещё раз перечитал сообщение Ринко в LINE, но так и не смог придумать, что ей ответить, так что просто оставил его прочитанным и убрал телефон в карман.

И тут мне вспомнилось, как в кабинете директора вела себя мать Ринко, и я тихо проговорил:

— …Может, мне только кажется, но дети, которых с малых лет начинают гонять по конкурсам, почему-то очень часто оказываются ещё и детьми родителей, которые сами становятся этим слишком увлечены… и в итоге начинают полностью контролировать своих детей.

— В традиционных искусствах такое часто бывает, особенно если за ними стоит история и престиж, — кивнула Шизуки. — С икэбаной то же самое. Родители сильнейших участников начинают враждовать между собой, и от этого всё становится только хуже.

— Неужели она… неужели Ринко и правда может уйти из группы? — пробормотал я почти себе под нос.

Но Шизуки резко повернулась ко мне и с силой замотала головой.

— Это абсолютно невозможно. Ринко-сан ни за что не откажется от своей великой-превеликой-превеликой-превеликой любви.

Аканэ тоже кивнула, пристально глядя на меня.

— Ага, ни за что не уйдёт. Её любви там столько-столько-столько-столько, что иногда даже смотреть неловко.

— Правда? — с сомнением переспросил я, поражаясь их странной горячности. — По-моему, она никогда не показывала какой-то такой любви к группе, но…

— Мы говорили не о группе.

— Чего?.. А, ну да… понял… Подожди, что?

Тогда о чём вы вообще говорите?

Но мою растерянность они попросту проигнорировали.

— В любом случае это всё равно проблема между Ринко-сан и её семьёй. А у нас есть свои дела, — сказала Шизуки.

— Верно. Нам ещё кучу новых песен делать. Хочу посмотреть на лицо Рин-тян, когда мы соберём потрясающую аранжировку и без её партии!

И с этими словами мы как ни в чём не бывало отправились в студию в Синдзюку.

Там сразу прояснились две вещи. Первая: без Ринко группа всё-таки не развалится — у нас были гитара, вокал, бас и барабаны. Вторая, куда более важная: без Ринко группе, пожалуй, лучше было бы вообще не существовать; без неё мы превращались в обычную, ничем не примечательную группу из трёх человек.

— …Давайте на сегодня закончим.

После часа безуспешных попыток аранжировать новую песню я наконец сдался.

— Без партии Ринко песня вообще не звучит.

— Ага, как-то совсем пусто, — согласилась Аканэ, снимая с плеча гитарный ремень.

— Тогда, может, на сегодня просто порепетируем старые песни?

Из-за барабанной установки неуверенно предложила Шизуки с потухшим выражением лица.

{
"type": "bulletList",
"content": [
{
"type": "listItem",
"content": [
{
"type": "paragraph"
}
]
}
]
}

На следующий день Ринко пришла ко мне в класс во время перемены.

— Мурасе-кун, можешь отдать мне деньги прямо сейчас?

Она спросила это безо всякого предупреждения, приведя в замешательство и меня, и всех, кто ещё оставался в классе.

— Я знаю, что, в общем-то, это не так уж важно, потому что когда-нибудь всё это всё равно станет моим, но сейчас обстоятельства изменились, и мне эти деньги нужны прямо сейчас.

Слухи по классу распространились мгновенно, как пожар.

— Подожди, а что она вообще имеет в виду?

— Мурасе что, занял денег у Саэдзимы-сан?

— На него вполне похоже — и, главное, ни капли совести.

— А что это было про «когда-нибудь»? Подожди, она что, о замужестве?..

— Ч-что?! Нет, подожди, сначала выйдем отсюда!

Я схватил Ринко за руку и вытащил её из класса. Когда мы дошли до лестничной площадки, я тут же обрушился на неё с вопросами.

— Что ты вообще пытаешься устроить?!

— Как я и сказала, мне нужна моя доля денег. Я знаю, ты говорил на днях, что с переводом всё не так просто, но они мне действительно нужны как можно скорее.

— Да я не про это! С этим-то я согласен. Я о том, как именно ты это сказала и какие из-за этого пошли странные недопонимания. Там уже чуть ли не до свадьбы дело дошло.

Ринко невозмутимо наклонила голову.

— И что? Тебя действительно смущает такое недоразумение?

— А тебя — нет?

— С чего бы? И если меня это не смущает, то почему тебя, Мурасе-кун, должно?

У меня возникло ощущение, будто мы уже когда-то вели точно такой же разговор.

— Единственная причина, по которой тебя это может задевать, — если тебе нравится какая-то девушка, и слух о том, что мы уже якобы обручены, испортит тебе с ней все шансы. Разве я не права?

— Что значит «единственная причина»? М-могут ведь быть и другие…

— И какие же ещё? Можешь сказать конкретно?

— Ну это… э… в смысле…

— Вот видишь, ничего ты не придумал. Итак, кто тебе нравится?

Я не понимал, почему она так настойчиво загоняет меня в угол.

— …Нет никого, к кому бы я так относился.

— Уверен? Подумай ещё. Хорошенько подумай. И правда никого?

— Да что ты хочешь от меня услышать?! Сколько ни думай, никого такого нет!

— Хорошо. Значит, всё, как я и сказала: если меня это недоразумение не смущает, то и тебя не должно.

И чему она так радовалась? Неужели ей просто нравилось ощущение, что ей удалось меня в чём-то убедить?

— В общем, хватит об этом. Зачем тебе вообще так срочно понадобились деньги?

— Мне обязательно объяснять, почему я хочу получить свои деньги?

— Э-э… нет, я, ну, не в этом смысле… Мне просто было любопытно.

Я почти не сомневался, что это связано с её матерью, но не решался спрашивать прямо: Ринко сама ничего не говорила, а я узнал обо всём лишь потому, что случайно подслушал.

— Ты так сильно мной интересуешься, Мурасе-кун?

— Почему ты вдруг спрашиваешь это? Ну… наверное, да, интересуюсь. В смысле — у тебя ведь, похоже, какие-то проблемы, разве нет?

Стоило этим словам сорваться с моего языка, как лицо Ринко словно слегка расслабилось.

— Это прозвучало приятно. Может, повторишь ещё раз пять?

— Да что ты вообще от меня хочешь?

— Я хочу и дальше играть с тобой в группе, Мурасе-кун…

Её голос внезапно стал резче, и я невольно вздрогнул. Пока я смотрел на неё, не скрывая удивления, Ринко глубоко вдохнула и продолжила:

— …Но вчера мать обо всём узнала. О группе, я имею в виду. Она даже пришла в школу жаловаться учителям. Это было так унизительно…

— …Вообще-то я вчера видел твою маму, когда она выходила из кабинета директора, и немного услышал, о чём они говорили. Я уже рассказал об этом Шизуки и Аканэ.

Раз она сама заговорила об этом, я решил, что лучше быть честным и тоже всё рассказать. Пока Ринко слушала, у неё едва заметно дрогнули брови.

— Как же стыдно. Мама совершенно теряет голову, когда дело касается моего пианино. Вчера она взбесилась и начала читать мне нотации о том, что даёт мне деньги не затем, чтобы я тратила их на игру в какой-то группе, или что-то в этом роде.

— А, вот почему тебе понадобились деньги.

Ринко кивнула, и на её лице появилось горькое выражение.

— Понимаю. Всякое бывает. Ладно, я тогда сниму и отдам тебе твою долю.

— Впрочем, я не возражаю, если ты отдашь мне и часть своей, Мурасе-кун. Всё равно когда-нибудь она станет моей.

— И с чего это моя доля когда-нибудь должна стать твоей?

— Я надеялась поймать тебя на ходу разговора и убедить отдать мне твою часть.

— Ты вообще за кого меня принимаешь? Тебе не кажется, что ты относишься ко мне слишком уж легкомысленно?

— В любом случае, не мог бы ты ещё и объяснить Шизуки и Аканэ, что со мной происходит? Мне не хочется самой снова и снова рассказывать о своих постыдных семейных делах. И ещё — сегодня после уроков я тоже сразу пойду домой, чтобы поговорить с матерью, так что снова пропущу репетицию. Но можешь не переживать: уходить из группы я не собираюсь.

— …Да, конечно. Я им всё передам.

— Впрочем, они и без того наверняка не поверят, что я вообще способна захотеть уйти из группы.

— Это правда… Они вчера говорили ровно то же самое. И меня это довольно сильно удивило.

Ринко криво усмехнулась.

— Тебя это удивляет только потому, что ты не видел, насколько глубока моя любовь, Мурасе-кун.

— Ч-что?.. Но… в смысле… С твоим обычным поведением этого вообще не видно.

Я совсем не ожидал, что Ринко окажется из тех, кто всерьёз скажет что-то вроде «я люблю группу».

— А я всё время её выражаю. Просто ты никогда этого не замечаешь, Мурасе-кун.

И сказала она это с такой уверенностью, будто в итоге виноватым тут оставался именно я.

Но её слова действительно заставили меня кое о чём задуматься. Именно Ринко первой предложила собрать группу, и именно из-за неё наполовину родилось название нашей группы. Может, она и правда любит её — просто по-своему.

— А ты, Мурасе-кун? Что бы ты чувствовал, если бы меня не стало рядом? Тебе бы это совсем не понравилось?

Её внезапный вопрос застал меня врасплох.

— …Разве это не очевидно? Зачем ты вообще спрашиваешь? Если бы ты просто исчезла, у нас были бы огромные проблемы. Вчерашняя репетиция вообще никуда не продвинулась; мы пытались играть новые песни втроём, но без тебя всё звучало просто ужасно.

Ринко скрестила руки на груди и запрокинула голову, уставившись в потолок с таким лицом, будто ей было совсем не смешно. Через несколько секунд она коротко и тяжело вздохнула, а потом снова посмотрела на меня.

— Сорок баллов.

— Каких ещё сорок баллов?

— Именно столько набрало твоё признание в любви.

— Я вообще не понимаю, о чём ты. И с чего ты взяла, что мы говорим о моей любви к группе?

— Вообще-то ноль баллов.

— И передай остальным привет.

Бросив это напоследок, она пошла вверх по лестнице.

Серьёзно, о чём она вообще говорила?

{
"type": "bulletList",
"content": [
{
"type": "listItem",
"content": [
{
"type": "paragraph"
}
]
}
]
}

Уже на следующий день Ринко не пришла в школу.

— Её не было всё утро.

Сообщила нам об этом Аканэ во время перемены.

— Я написала ей в LINE, но, похоже, она даже не читала.

Пробормотала Шизуки, глядя в телефон.

— Макото-тян, а вчера Рин-тян выглядела нормально? Не было похоже, что она заболела или ещё что-то?

— Нет, совсем нет… Она выглядела ровно так, как я и сказал: совершенно нормально.

— А может, её заперли в комнате? И не выпустят, пока она не согласится бросить группу?

Вообще-то сейчас не эпоха Мэйдзи, если что…

Мы втроём какое-то время сидели молча, думая, пока Аканэ вдруг с энтузиазмом не выдала план.

— Так, значит, после уроков идём к ней.

— Ты знаешь, где она живёт?

— Ага. Я однажды отправляла на её адрес свой старый синтезатор.

«Идём к ней», говорит… Ринко наверняка не хотела бы, чтобы мы вот так заявились, но ситуация и правда выглядела тревожнее, чем раньше. Сегодня у нас была репетиция в студии, так что то, что она не появилась ни в школе, ни даже не читала сообщения в LINE, действительно вызывало беспокойство.

— Тогда идём, — кивнула Шизуки.

Как только уроки закончились, мы сразу направились к станции и сели на поезд.

Мы вышли через пять остановок. Аканэ сверялась с картой на телефоне, а мы просто шли за ней, пока она не указала на огромный жилой комплекс в отличном месте рядом со станцией. Он был нелепо высоким — этажей сорок, не меньше, — и мне казалось, что, чтобы разглядеть его верхушку, придётся запрокинуть голову до предела.

Естественно, на входе стоял электронный замок, и Аканэ набрала 2-5-0-3 на панели домофона.

— …Чем могу помочь?

Раздался женский голос. Это была не Ринко, но звучал он старше — её мать?

— Эм, простите, я одноклассница Рин-тя… то есть Ринко-сан.

Аканэ нерешительно наклонилась ближе к домофону.

— Сегодня её не было в школе, и я не смогла с ней связаться. Я пришла, потому что волновалась и хотела её проведать.

После короткой паузы тот же голос ответил:

— Значит, вы подруга Ринко. Понимаю. Пожалуйста, подождите там. Я сейчас спущусь.

То есть нас даже не впустят?

Ещё через минуту я увидел женщину, которая вышла из лифта в холле и направилась к стеклянным дверям. Автоматические двери открылись перед ней.

Это была мать Ринко.

— Спасибо, что беспокоитесь о Ринко. И простите, что вам пришлось прийти так далеко.

Мать Ринко поклонилась, сохраняя вежливый тон. Позади неё стеклянная дверь бесшумно закрылась — похоже, впускать нас внутрь она не собиралась и собиралась развернуть нас прямо здесь.

— К сожалению, сегодня Ринко серьёзно нездорова и сейчас лежит в постели. Но я непременно передам ей, что вы приходили её проведать.

— Эм, если это возможно, мы всё-таки хотели бы увидеться с Ринко-сан. Нам нужно обсудить с ней кое-что важное.

Шизуки шагнула вперёд, но мать Ринко лишь сузила глаза и холодно ответила:

— Если вы хотите что-то ей передать, я передам.

— Но нам нужно обсудить это лично.

— Как я уже сказала, она сейчас больна и прикована к постели.

— Но…

После короткой напряжённой перепалки мать Ринко громко и нарочито вздохнула, а потом посмотрела на нас ещё строже.

— …Вы ведь те самые дети, которые играют с ней в этой своей маленькой группе, верно? Даже не пытайтесь врать. Я видела ваше видео.

Её тон изменился. Теперь в нём уже ничем не прикрывалась враждебность.

— Скажу прямо: Ринко больше никогда не встретится с вашей маленькой компанией. Более того, она переведётся в другую школу.

От её слов у меня по спине пробежал холод.

А вот Шизуки не выдержала — шагнула вперёд, уже не скрывая злости.

— Но почему?! Это ведь точно не то, чего хочет сама Ринко-сан, разве нет?!

— Это проблема нашей семьи, и решать её будем мы. К вам это не имеет никакого отношения.

— Мы с ней участники одной группы, значит, имеет!

Мать Ринко снова тяжело и нарочито вздохнула.

— Вот поэтому я с самого начала и не хотела, чтобы она вообще шла в обычную школу.

В её словах без всякой маскировки сочились презрение и отвращение.

— Я не жду, что такие дети, как вы, смогут это понять, но у Ринко выдающийся талант к фортепиано. Это именно тот талант, с которым можно стать профессионалом, тот талант, благодаря которому роль солистки в концерте с оркестром мирового уровня — не пустая мечта. Ей уже делали предложения такого рода. Мы собирались отдать её в школу со специализированным музыкальным отделением, а потом — в настоящий музыкальный вуз, но… произошло слишком много всего, и в итоге она вообще отказалась играть на фортепиано. Нам не оставалось ничего, кроме как отдать её в обычную старшую школу.

Эти слова звучали уже не как ответ в разговоре, а скорее как нездоровый, лихорадочный монолог самой себе.

— Если бы дело было лишь в мотивации, мы бы ничего не смогли сделать… но узнать, что она снова играет! Да ещё и в какой-то группе! Это же немыслимо! Если у неё есть желание играть вот для этого, то она должна направить его на профессиональную музыкальную карьеру! Неужели вы, дети, этого не понимаете? Такой талант — слишком большая потеря, если тратить его на какую-то любительскую школьную группу, которая просто играет «ради удовольствия»!

После этих слов мать Ринко буквально лишила нас дара речи.

— А сейчас этому ребёнку нужно выковать в себе душевную силу, достойную её таланта. Она стала ужасно робкой после того, как несколько раз не заняла первое место. Но если она не перерастёт это, то никогда не станет настоящим профессионалом, каким бы талантом ни обладала. Поэтому на этот раз я добьюсь, чтобы она как следует вернулась к пианино. И я не позволю вам больше с ней встречаться — вы только отвлекаете её и ещё сильнее тянете назад.

Высказав всё это, мать Ринко развернулась на каблуках и ушла обратно в холл.

Мы втроём так и остались стоять там, остолбенев, даже после того как стеклянные двери закрылись.

Первой очнулась Аканэ.

— Ч-ч-что это вообще сейчас было?!

Я схватил её за плечо, не давая снова тянуться к домофону. Она резко стряхнула мою руку и, повернувшись ко мне, сердито выпалила:

— Ты не злишься, что с нами так разговаривали сверху вниз, Макото-тян?

— Конечно, злюсь. Я ужасно зол. Но если мы сейчас устроим здесь скандал, это ничего не решит. Давайте пока просто уйдём.

Внешне я говорил достаточно спокойно, чтобы остановить Аканэ, но на самом деле сам боялся того, что могу сказать матери Ринко, если снова увижу её лицо, — настолько я был зол.

И что это вообще было — «не жду, что такие дети, как вы, это поймут»?

Она серьёзно? Да что за чушь. Я лучше, чем кто бы то ни было в этом мире, понимал, насколько особенное у Ринко пианино, потому что именно я однажды вышел ему навстречу — и был им уничтожен вчистую.

И именно поэтому…

«Такой талант — слишком большая потеря, если тратить его на какую-то любительскую школьную группу, которая просто играет “ради удовольствия”!»

«Поэтому на этот раз я добьюсь, чтобы она как следует вернулась к пианино».

Стоило мне вновь вспомнить эти слова, как всё внутри начинало сворачиваться узлом, а желудок выворачивало от ярости. Никогда прежде в жизни я не злился так сильно.

…Мы вернём Ринко. Чего бы это ни стоило.

{
"type": "bulletList",
"content": [
{
"type": "listItem",
"content": [
{
"type": "paragraph"
}
]
}
]
}

Сказать-то мы это сказали, но как именно собирались вернуть Ринко? Никто из нас не имел ни малейшего понятия.

Расставшись с Шизуки и Аканэ, я вернулся домой и просто сел на кровать, погрузившись в размышления.

Главная проблема состояла в том, что мы были всего лишь старшеклассниками.

По сути, несмотря на завершённое обязательное образование, мы всё ещё оставались несовершеннолетними, полностью зависимыми от родителей. И раз уж вообще-то именно благодаря их поддержке мы могли ходить в старшую школу, нельзя было сказать, что они не вправе заставить нас что-то бросить.

…Нет, нет, сейчас не время задумываться о юридических тонкостях. Нужно думать о том, что мы вообще можем сделать сами.

Сначала надо было убедиться, что директор точно на нашей стороне. Если упомянуть, что Ринко буквально вынуждают бросить школу, можно было бы заручиться поддержкой учителей, но ещё важнее было заставить директора увереннее противостоять её матери. Что ещё? А как насчёт уроков музыки? Можно было бы показать, насколько важна Ринко, сколько она там помогает. Жалко, что Ханадзоно-сэнсэй больше нет рядом, но уж её замена, Комори-сэнсэй, по крайней мере, точно чувствует себя перед Ринко в долгу.

Чем дольше я думал, тем более дикими становились мои мысли.

«Вы что, собираетесь заставить её бросить школу только потому, что вы — её родитель? А потом ещё и в середине второго триместра затолкать в специализированную музыкальную? Вы вообще в своём уме? Хоть мозгами попробуйте пользоваться!» — вот что я должен был выкрикнуть той старой ведьме. Чёрт, а может, надо было просто протолкнуться мимо неё, ворваться в холл, подняться на лифте на двадцать пятый этаж, выбить дверь в 2503 и тут же увести Ринко оттуда.

Раз уж всё это происходило у меня в голове, я мог представлять, как совершаю любые безрассудства…

…потому что в реальности всё, на что меня хватало, — это свернуться калачиком на кровати, обхватив колени.

Сам не заметил, как в комнате стало совсем темно.

Я посмотрел на время — было уже за одиннадцать ночи. Живот сводило от голода: с самого возвращения домой я ничего не ел. И только тогда до меня дошло: а почему меня вообще никто не звал ужинать?

Когда я вышел в гостиную, то как раз столкнулся с сестрой, которая только что вышла из ванной. На ней была пижама, а на голове — обмотанное полотенце.

— Ужин? В смысле? Я тебя звала раньше, но ты не отзывался, так что я просто сходила и взяла себе что-то поесть. Ты что, спал?

На столе стояли пустые контейнеры из-под готовой еды из конбини. Я не помнил, чтобы она меня звала, но, скорее всего, просто был слишком погружён в свои мысли.

— …Подожди, а где мама с папой?

— Сегодня пятница.

— А, точно…

Второй триместр только начался, так что я ещё не успел вновь привыкнуть к дням недели. Но теперь ведь уже выходные, да?.. Наши родители, хотя им и было уже почти по пятьдесят, по-прежнему удивительно хорошо ладили друг с другом и по пятницам нередко оставляли нас дома, уходя куда-нибудь выпить вдвоём — мол, им тоже нужно побыть как паре.

А это означало, что готовить было некому.

В холодильнике тоже почти ничего не осталось.

Делать было нечего, и я, сунув в карман кошелёк, вышел из квартиры.

Я застыл от неожиданности, увидев человека, стоявшего у дома под ближайшим деревом. Листва заслоняла свет фонаря, так что я не мог толком разглядеть, кто это.

— …А, Мурасе-кун. Какое облегчение.

Я замер, ошеломлённый.

В круг света шагнула Ринко. На ней была простая домашняя рубашка и короткие шорты — она выглядела так, будто выбежала наружу в чём была.

— Телефона у меня с собой нет, и я пыталась придумать, как с тобой связаться. Если бы ты не вышел, я, наверное, и правда прождала бы тут всю ночь. Можно мне переночевать у тебя?

— …А?

— Я сбежала из дома. Можно мне остаться у тебя на ночь?

1: Значения иероглифов в этих словах примерно таковы:

— Symphony (交響曲): «перекликаться», «отклик», «музыкальное произведение»

— Opera (歌劇): «песня», «драма»

— Impromptu (即興曲): «сразу», «импровизация», «произведение»

— Intermezzo (間奏曲): «между», «исполнение», «произведение»

— Nocturne (夜想曲): «ночь», «мечты», «произведение»

(По Jisho)

2: Оба слова читаются как kyousoukyoku. Иероглиф 競 означает «состязание» или «поединок».