Хуань, шаг за шагом, приблизился к старику, чувствуя, как воздух вокруг тяготеет спокойствием и древним молчанием. Старик был погружён в работу с такой внимательностью, будто весь мир сосредоточился для него на единственном куске дерева в руках. Грубый нож, блестя отточенным лезвием, мерно скользил по коре, снимая её мягкими завитками, и постепенно на свет рождался простой, но точный свисток.

Хуань продолжал ждать, даже когда солнце скатилось к горизонту, и его свет превратился в тёплое, мягкое свечение. Время растекалось, и с каждым новым взмахом ножа казалось, что Хуань и старик были едины с этой горой, с древними соснами вокруг и с ветром, что взлетал и падал вместе с их дыханием. И вот, наконец, когда Хуань уже перестал замечать течение времени, старик поднял свисток к губам и лёгким выдохом создал звук, проникающий прямо в горы. Этот свист разлился над плато, уходя в глубину лесов и долин, поднимая на крыло десятки птиц, что вспорхнули, пронзая воздух своим гомоном.

Старик удовлетворённо оглядел своё творение, и, наконец, заметил Хуаня, застыл, будто увидел привидение.

— Ты кто? Что тебе здесь надо? — удивлённо спросил он, сурово оглядывая чужака.

Хуань прочистил горло, слегка поклонился и представился, отметив, что его сюда направил Мо Жэнь. Это имя словно замерло в воздухе, и в глазах старика мелькнул слабый отблеск памяти.

— Мо Жэнь? Хм, значит, ты его ученик? — Старик посмотрел на Хуаня ещё внимательнее, и, как будто что-то определив для себя, кивнул. — Что ж, я Ли Чо. Мо Жэнь писал мне о тебе. Теперь всё стало ясно… заходи.

Он открыл скрипучую дверь своей хижины и жестом пригласил Хуаня внутрь. Хижина встретила их тёмным, но уютным полумраком: деревянные полки вдоль стен были уставлены пыльными книгами, керамическими сосудами с красками и маслами, на крючках висели инструменты, а в дальнем углу стоял массивный рабочий стол, заваленный кусками дерева и проволоками.

Ли Чо, прищурившись, шагнул к старому сундуку, из которого, вынув ветхий свёрток, развернул его на столе, открыв два протеза. Один из них, предназначенный для ноги, выглядел грубо и напоминал тот, что Хуань уже носил — простая деревянная конструкция, слегка доработанная, но на этот раз со сложной подвижной ступнёй и небольшими пружинами. На первый взгляд это было не более чем улучшение, но Хуань сразу понял, что такая нога позволит ему передвигаться более свободно, не давая прежней хромоты забирать силы при каждом шаге. Он осторожно надел протез и проверил ход, чувствуя, как пружины и шарниры смягчают его шаги.

Но вот второй протез... Это была тонкая рука, сложенная из гладких, почти полупрозрачных пластин, соединённых точными стальными штифтами и пружинами. Он напоминал руку марионетки, но продуманную до мелочей, со скрытыми сочленениями и резьбой, выполненной настолько искусно, что рука могла двигаться, словно живая. Увесистая, словно созданная из костей и стали, рука манила, как творение другого мира.

Когда Хуань надел протез, тот безжизненно повис, и он, нахмурившись, попробовал его пошевелить. Но никакого отклика не последовало.

Ли Чо заметил его смятение и, кряхтя, улыбнулся:

— Этот протез не простой. Мо Жэнь заплатил за него очень высокую цену. И вовсе не потому, что материалы такие редкие. Главная сложность — в искусственных меридианах, которые я вырезал в его основе. Этот протез отвечает только на ци, только на внутреннюю энергию, которую ты должен научиться направлять.

Хуань, немного растерянный, всмотрелся в сложный узор рельефных линий на протезе и вдруг понял. Эта рука могла быть управляемой лишь с помощью особой техники, техники контроля марионетки. Именно она позволяла направлять поток ци в каждый сустав, заставляя «руку» откликаться на команды так, как это делает живая конечность.

— Значит, ты можешь обучить меня технике? — спросил он спокойно, хотя в душе его заиграло лёгкое удивление.

Ли Чо кивнул, но добавил с хитрой улыбкой:

— За всё надо платить. Деньги за протезы внёс твой учитель, но за технику придётся расплатиться тебе самому. Я ведь мастер марионеток, мне не деньги нужны — а помощник. Ты поможешь мне сделать одну марионетку, и за это время я научу тебя тому, что знает каждый мастер.

Хуань внимательно слушал, чувствуя в словах старика что-то большее, чем простую просьбу. Но он всё же кивнул, принимая условия старика, и с этого момента старинная хижина и далёкие горы стали для него местом новой учёбы.

В залах секты Цветущего Лотоса, где обычно царило спокойствие и почтение к учителям, в последние дни витало напряжение. Шепотки, сначала осторожные, усиливались с каждым днём. Даже самые преданные ученики, знавшие Хуаня, не могли поверить в обвинения против него. Слухи о том, что он якобы участвовал в уничтожении своей школы, казались нелепыми. Ведь даже те, кто не знал его близко, видели, в каком состоянии он вернулся: тело, едва живое, обожжённое и изувеченное, словно с трудом собранное из обломков. Никто не мог поверить, что человек с такими травмами мог быть соучастником, однако официальная версия была сурова — мол, так его соратники специально вывели его из подозрений.

Одна группа учеников, собравшись у ворот, обсуждала случившееся. Каждый по-своему пытался найти объяснение происходящему. Вдруг к ним подошёл молодой мужчина с суровым, но внимательным взглядом — один из старших учеников, который недавно вернулся из долгих странствий. Его появление сразу привлекло внимание, и он заговорил:

— Не только мы здесь обсуждаем это, — его голос звучал спокойно, но уверенно. — О Хуане теперь знают далеко за пределами нашей секты. Стоит нам пересечься с учениками других школ, и они смотрят на нас, как на врагов. Как только в какой-то далёкой деревне, на каком-нибудь забытом поле объявляется ресурс, за который можно побороться, нам сразу дают понять, что нас здесь не хотят. В первую очередь все объединяются против нас, и, боюсь, так будет продолжаться.

Ученики переглянулись, осознавая всю глубину его слов. Оказалось, что все последние тревожные события — лишь верхушка айсберга. Теперь, когда репутация их школы оказалась под ударом, для других сект стало удобным избавиться от Цветущего Лотоса, а учеников и вовсе превратить в изгоев. Никто не хотел отрекаться от своего учителя, но горькая истина в том, что против него выдвинуты серьёзные обвинения, вызывала беспокойство и беспомощность.

Тем временем, на тренировочной площадке группа молодых учеников отрабатывала удары. Среди них были и бывшие ученики Хуаня, уже достаточно сильные и опытные, чтобы знать, что их техника — это результат его наставничества. И всё же от тяжёлых мыслей было никуда не деться. Каждый взмах руки, каждый тяжёлый вдох приносили им напоминание о его уроках и советах, и всё же не давали покоя слухи. Они любили и уважали его, видели в нём идеал учителя, строгого, но справедливого, доброго и мудрого.

Но теперь, когда они вспоминали его мрачные, отрешённые глаза после нападения, когда они пытались понять, что это было — боль от потери или холодное безразличие, — всё казалось обманом. Никто не знал ответа, и каждый искал его в одиночку. Может, его изменение было следствием пережитой боли, а может, это было проявлением истинного лица?

На центральной площади секты царило непривычное напряжение. Гул множества голосов смешался в единый ритм, словно настраивая присутствующих на что-то важное и неотвратимое. Ученики, забыв про тренировки, столпились у краёв площади, пытаясь занять лучшие места, чтобы проводить боевых мастеров в карательную экспедицию. Всё происходящее казалось странным и торжественным: от движения колонны мастеров до напряжённого молчания в толпе, в котором чувствовалось уважение и страх.

На площади стали видны бойцы, одетые в парадные формы сектантов Цветущего Лотоса. В их одежде сочетались синий и глубокий фиолетовый цвета, ткань переливалась, будто бархат, но была достаточно прочной, чтобы выдержать не один бой. Одетые в длинные тёмно-синие халаты с широкими поясами и высоким воротом, мастера выглядели как символы спокойной силы и бесстрашной решимости. Их манжеты, украшенные серебряной вышивкой, напоминали изящные листья лотоса, распустившиеся в безмятежной глади. Сзади на спинах, поверх тёмной ткани, был выведен символ Цветущего Лотоса — белоснежный бутон, окружённый четырьмя стилизованными волнами, символизирующими стойкость и защиту.

Во главе колонны шёл старший мастер — высокий человек с коротко подстриженной бородой, с каменным выражением лица и ясным, острым взглядом, который словно пробивал толпу насквозь. Его движение было лёгким, но решительным, и каждый его шаг резонировал с гулом вокруг. Следом за ним шли младшие мастера, тоже одетые в тугие, аккуратно завязанные халаты, с плотно застёгнутыми ремнями. Они не позволяли себе лишних движений, сохраняя полную сосредоточенность, словно готовясь к тому, что ждёт их за пределами секты.

Толпа учеников внимательно наблюдала, поглощая каждую деталь. Кто-то задерживал взгляд на их формах, кто-то — на лицах, пытаясь найти на них хоть след сомнения, но видел только решимость и сдержанную ярость. Эти мастера не были для них просто наставниками — они были частью живой легенды секты, наследниками традиций и навыков, отточенных веками. Взгляд каждого из мастеров был направлен вперёд, за пределы площади, туда, где их ожидало соединение с имперской армией.

Многие из учеников чувствовали, как от напряжения внутри словно стискивает грудь. Это было торжественное, но тяжёлое прощание, где в каждой улыбке и в каждом взмахе руки таилось беспокойство и надежда на их возвращение.