Хуань замер на месте, лишь на миг позволив себе выдохнуть после оползня. Но стоило ему шагнуть вперёд, как воздух сзади разорвал мягкий шелест шагов — знакомых, тихих, но выдающих неумолимую силу и опыт. Хуань обернулся, и перед ним, словно воплощение спокойствия, стоял Мо Жэнь. Его обычно безупречно белые одежды были испачканы глиной и пылью, а лицо, хотя и невозмутимое, выражало холодное раздражение.

— Посмел испачкать одеяния учителя?! — упрекнул Мо Жэнь с усталым укором.

— Вы же сказали, что наши отношения учителя и ученика подошли к концу, — спокойно ответил Хуань, его голос был ровен, даже безразличен.

Мо Жэнь прищурился, и в его глазах промелькнуло что-то, похожее на скрытое разочарование.

— Он испачкал одеяния учителя, так ещё и моими же словами отвечает, — пробормотал он, прежде чем нагнулся и легко, почти привычным движением, дал Хуаню подзатыльник. Удар был сильный, но не враждебный; скорее это было напоминание о прошлом.

Мо Жэнь нашёл поблизости поваленное дерево и одним взмахом ладони, словно небрежным жестом, расчистил из него место, сделав его подобием сиденья. Опустившись на ствол, он не спускал глаз с Хуаня, который, чувствуя в этом взгляде испытание, молча сел напротив, прислонившись к ещё одному обломку.

Тишину нарушал лишь шум воды неподалёку, а Мо Жэнь, казалось, собирался с мыслями. Глаза его, хотя и были спокойны, выдали тревогу. Наконец он прервал молчание:

— Так скажи, Хуань, что на самом деле произошло? В секте говорят, будто ты напал на собственную школу и… ещё один слух — что ты убил того человека. Это правда?

Хуань посмотрел прямо на Мо Жэня и, не выказывая ни малейшей эмоции, сухо ответил:

— Нет. Я не причастен к нападению на школу.

Мо Жэнь внимательно наблюдал за ним, словно пытаясь найти в его глазах хоть какой-то проблеск сожаления или боли, но взгляд Хуаня был невыразительным и холодным, как будто он рассказывал о чём-то совершенно неважном.

— И тот человек… человек, что стоял у тебя на пути, — тихо продолжил Мо Жэнь, подбирая слова. — Это тоже правда?

— Да, — так же ровно ответил Хуань. — Я убил его.

Хуань проговорил это с ледяным спокойствием, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. Мо Жэнь на мгновение застыл, ощутив в этом ответе ту безэмоциональность, которая казалась ему знакомой, словно дежавю из прошлого. Это напомнило ему о том юноше, которого он встретил много лет назад — таким же холодным и отстранённым, как сейчас.

Тяжело вздохнув, Мо Жэнь, не скрывая недовольства, поднялся на ноги, бросив короткий взгляд на своего бывшего ученика.

— Знаешь, — заговорил он с тихой решимостью, — секты и кланы могут закрыть глаза на многие вещи, но теперь между ними и дворцом заключена сделка. Им требуется твоя голова, и у меня нет выбора, кроме как подчиниться приказу.

Хуань не ответил, лишь выпрямился, готовясь к тому, что услышит дальше.

— Но сейчас… сейчас я закрою глаза на обстоятельства, — Мо Жэнь взглянул на него долгим, испытующим взглядом, прежде чем добавить, — но клянусь небом, ещё раз, и я лично выслежу тебя и принесу твою голову императору.

Слова эти прозвучали с холодной уверенностью, но в глубине глаз Мо Жэня мелькнула неохотная мягкость. Хуань видел, что учитель, возможно, не хотел этого, но долг и долгие годы службы секты не оставляли ему выбора.

— Я не могу позволить тебе оставаться здесь, — продолжил Мо Жэнь после долгой паузы, смягчив тон. — Твои поиски развернулись по всей империи. Если хочешь укрыться, иди на восток, к моему старому другу Ли Чо, мастеру марионеток. Он, возможно, поможет тебе… если ты ещё можешь вызвать доверие.

С этими словами Мо Жэнь отвернулся, готовясь уйти, не оглядываясь назад.

Мо Жэнь шагал прочь от лесной поляны, постепенно растворяясь в тени деревьев. С каждым его шагом становилось всё тише, только редкие звуки ночного леса напоминали, что он не одинок. Ему казалось, что вот-вот он услышит голос Хуаня — зов, просьбу о помощи, хотя бы какое-то слово. Но чем дальше он уходил, тем больше эта слабая надежда угасала, как и огонь, гаснущий без подпитки. Тишина оставалась незыблемой. Он хотел бы обернуться, ещё раз увидеть лицо Хуаня, но не позволил себе этого.

Внезапно его мысли вернулись к тому самому дню двадцать лет назад, когда он впервые увидел Хуаня. Перед ним снова встал образ бескрайнего поля сражения, покрытого телами павших, обожжённого и залитого кровью. То было время войны между двумя могущественными империями, и поле боя, как и многие другие, осталось лишь немым свидетелем нескончаемых людских страданий. На этом поле стоял четырнадцатилетний мальчик, чьё лицо не выражало ни боли, ни отчаяния, ни злости. Он сидел на мёртвом солдате, словно на камне, прижав к себе обломок копья, осколок изогнутой стали. Его глаза были пусты, и Мо Жэнь чувствовал, что в них не осталось ничего живого.

Этот мальчик, ещё ребёнок, не помнил лиц своих родителей, не знал, какой дом должен был бы называть своим. С самого раннего детства он был вовлечён в войну. Сначала как обычный мальчишка на побегушках, как добытчик воды и пищи, как разведчик, посылаемый за линию фронта из-за ловкости и умения проскользнуть там, где не мог пройти взрослый. Но с каждым годом его роль менялась. Однажды ему вручили копьё и объяснили, что теперь он боец, что его долг — сражаться и убивать, если потребуется. И так год за годом его сердце ожесточалось, становилось безразличным к страданиям и боли.

Когда Мо Жэнь впервые увидел его, поле боя было усыпано телами, и он не мог понять, на чьей стороне сражался этот мальчик. Он был окружён солдатами обеих армий, и в этой мешанине форм и эмблем он, казалось, не принадлежал никому. На этом поле лежали люди, которых он когда-то знал, с которыми, возможно, делил кров и пищу. Но взгляд его был холоден, как зимний ветер, и в нём не осталось даже тени сочувствия. Мо Жэнь был поражён этой безмолвной жестокостью в глазах мальчишки — будто он был не человеком, а орудием войны.

Мо Жэнь, наставник и воин, видел перед собой не просто ребёнка, он видел искалеченную душу, которая лишь чудом выжила в аду войны. Ему захотелось протянуть руку и вывести этого мальчишку прочь из тьмы. Он не мог оставить его на том поле, среди мёртвых тел, зная, что этот ребёнок не доживёт до следующего боя. Так он взял его под своё крыло, дал ему имя, дал ему цель.

Годы шли. Мо Жэнь учил его жизни, которая должна была быть у него вместо войны. Он показывал ему простые радости, учил боевым искусствам не для того, чтобы убивать, а чтобы защитить, внушал идеалы и, казалось, смог пробудить в нём нечто большее. В глазах Хуаня с каждым годом появлялся всё больший свет — он наконец-то стал чувствовать. Мо Жэнь видел, как лицо его ученика изменялось, обретая мягкость и теплоту, казалось, забытые когда-то в детстве.

Но сейчас… Мо Жэнь видел те же холодные глаза, что и тогда. Лишённые жизни, пустые. Словно все те годы и усилия, которые он потратил, чтобы вернуть Хуаню человечность, теперь обратились в прах. Этот взгляд, этот холодный, отстранённый тон — всё это напоминало ему тот день, когда он впервые увидел его, сидящего среди трупов.

Повозка, скрипя на каждом ухабе, медленно продвигалась по забытой дороге, что вела через заросшие чащей тропы и безлюдные пустоши. Это был путь, давно исключённый из числа безопасных и надёжных маршрутов, но теперь у торговцев и гильдий не оставалось выбора. Город Сяньлин, перекрёсток трёх рек, лежал в руинах, покалеченный недавними событиями. Имперские войска прочёсывали каждый уголок, допрашивали жителей и задерживали всех, кто казался подозрительным. Поговаривали, что в хаосе, который настиг Сяньлин, пали не только безымянные горожане, но и высокопоставленные чиновники, и потому императорский двор был непреклонен в поисках виновных и их пособников.

Торговля и поставки, некогда живые, словно реки, были иссушены этим бедствием. Все маршруты, которые прежде соединяли город с другими частями империи, были перекрыты или под строгим наблюдением. Дороги, разветвлявшиеся от долины трёх рек, опустели; больше не было на них множества гружённых повозок, а баржи, что спускались по рекам Цинь, Лань и Юнь, были остановлены, словно течение воды остановилось вместе с ними. Оставался только один путь, старый и извилистый, которым раньше пользовались лишь отшельники и редкие странствующие торговцы.

На этот раз дорога уводила повозку на восток, прочь от Сяньлина. Внутри сидел человек, чей плащ скрывал почти всё его тело и лицо. Широкий капюшон закрывал его голову, а плотные складки ткани ложились на плечи, обтекая тело так, что ни одна деталь не выдавала его силуэт. Даже руки были спрятаны под плотной тканью, и если бы не редкое, лёгкое движение — поправка капюшона или сдержанный вдох, — можно было бы принять его за спящего или вовсе пустую оболочку.

Это был Хуань. Он сидел в углу повозки, его взгляд устремлён вдаль, за окном виднелись неприветливые просторы заросшего леса, переходящего в тёмные холмы. Он не спешил.

Торговая повозка компании "Три холма" неуклюже пробиралась по узкой дороге к деревушке, затерянной на краю восточной империи. Эти места славились сыростью, плотным туманом по утрам и особым ароматом — запахом вареной сои и пряной плесени. В этой маленькой деревне, укрытой в глубине долин и холмов, семьи из поколения в поколение занимались изготовлением натто, продукта, который, покупали по всему восточному региону. Деревня представляла собой несколько скромных домов с соломенными крышами и небольшими огородами, обнесёнными низкими плетнями. Вокруг виднелись бочонки, горшки, где-то из-под крышек вырывался пар, наполняя воздух пряным, слегка терпким ароматом ферментированных бобов.

Повозка въехала в деревню тихо, не привлекая особого внимания местных, занятых обычными делами. Мужчины на подворьях рубили дрова, женщины развешивали сохнуть выстиранное бельё. Хуань спрыгнул с повозки, кивнул в знак благодарности извозчику и, не заходя в саму деревню, направился к подножию горной тропы, что вилась вверх через лес, к вершинам, покрытым редкими соснами. Он двигался уверенно, хотя путь был непрост — тропа, ведущая по крутому склону, местами пряталась под осыпавшимися камнями и поваленными деревьями.

Поднимаясь, Хуань видел, как перед ним открывался пейзаж, погружённый в свежую зелень и влажную тишину. Внизу простиралась долина: тёмно-зелёные кроны деревьев покрывали её, лишь кое-где разбавленные полосами светло-жёлтых лугов. За деревьями сверкала нить реки, пересекающая поля и исчезающая в густой чаще. На горизонте над долиной возвышались покрытые туманом горы, их очертания будто дрожали, смешиваясь с облаками. Высоко в небе кружили птицы, их крики едва достигали земли, а воздух, чем выше поднимался Хуань, становился прозрачнее и прохладнее. Лёгкий ветер касался его лица, принося ароматы сосновой смолы и свежей влажной земли.

Пройдя ещё немного, он выбрался на горное плато. Оно раскинулось перед ним, как природный балкон, — открытое пространство, обрамлённое причудливыми каменными утёсами. Здесь, среди редких, корявых деревьев, росли низкорослые кустарники и неяркие горные цветы, цепляясь за каждый клочок земли, будто с трудом выживая на этом суровом ветру. Плато было усыпано валунами, покрытыми мхом, и напоминало останки древнего города, разрушенного природой и временем.

У дальней кромки плато виднелась небольшая хижина. Стены её, покосившиеся от времени, были сложены из грубо отёсанного камня и покрыты бурым мхом. Крыша, местами залатанная соломой, едва держалась, защищая от ветров и дождей. Доски крыльца поскрипывали, покосившаяся дверь держалась на старых, давно ржавых петлях. У входа, на простой деревянной лавочке, сидел старик, одетый в грубую одежду. Он не спеша водил небольшим ножиком по куску дерева, мастеря что-то из старой коряги. Его движения были медленными, но точными, а взгляд сосредоточен, как будто он пытался вдохнуть жизнь в простой кусок дерева.