Хуань ощущал себя как во власти кошмара, пугающего и чарующего одновременно. Его сознание плыло в сером дыму, искажённые звуки глухо доносились откуда-то издалека, словно под водой. В этот миг он осознал, что слышит крики и звон стали, где-то там шла битва, и среди бесконечного тумана вспыхивали редкие отблески света, выхватывая из мрака силуэты.

Звуки и свет становились всё чётче, пока дым вдруг не разлетелся, и перед ним предстала безжизненная, пустая равнина. Земля казалась стерильной и ровной, как диск, уходящий за горизонт, бесконечно плоский и безжизненный. В центре этого странного поля стояло нечто величественное и грозное, возвышающееся до самого неба. Это было существо, чьи черты совмещали мощь дракона и грациозность коня. Его копыта, ударяя по земле, заставляли дрожать саму почву, а огромная пасть испускала столбы огня, подобно разъярённому дракону. Это был цилинь — легендарное мифическое существо, символ чистоты и защиты.

Перед ним кипела битва, окружившие его смоляные создания со всех сторон бесконечной волной атаковали цилиня. Хуань смотрел, как тот отважно отбивался от существ, но они всё пребывали и пребывали, казалось, им не было конца. Тёмные существа неумолимо бросались на цилиня, и с каждым шагом, с каждым новым прорывом они приближались всё больше, постепенно окружая его. Хуань всмотрелся в их очертания, и внезапно по телу пронёсся холод. Все эти тени... они были похожи на него самого.

Существа обрушивались на цилиня с яростью, в их глазах пылала ненависть, искажённые лица источали злость. Они походили на самых худших из его снов, на тени, что бродили в его сознании в моменты отчаяния и боли. Цилинь взревел, дрожа от ярости:

— Мерзкие твари! — прорычало существо, его голос громом пронёсся по полю битвы. — Как вы смеете?!

Он выпустил пламя из своей пасти, золотой огонь растекался по полю, поглощая теней, испепеляя их до горизонта. Однако стоило ему остановиться, как тёмные создания снова выступали вперёд, поднимались из своих пепельных останков и возвращались, будто сами тени вечного ужаса и неутолимой злобы. Бой длился невообразимо долго, Хуань мог видеть, как цилинь изнемогал, его гордый вид ослабевал, движения теряли былую мощь, а удары становились реже. Он устал, но тени всё не заканчивались.

И вот, в момент, когда цилинь чуть замедлился, существа ринулись на него с новой силой, хватая за ноги, взбираясь по его телу. Цилинь пытался стряхнуть их, давить копытами, но они уже полностью обступили его, обвились, словно тёмные цепи. Казалось, они проникали в его плоть, как яд. Существа с ненасытной злобой отрывали куски его тела и пожирали их, разрывая на части легендарного защитника. Цилинь взревел, из его пасти исторгался крик отчаяния, и голос его разнёсся по равнине:

— Стойте! Остановитесь!

Но тени не слушали. Его крик, полный боли и мольбы, растворился в мраке, и существо, некогда полное гордости и мощи, было поглощено бесконечной волной тьмы.

Пейзаж изменился так внезапно, будто ветром пронеслась стена пыли, унося за собой поле битвы и оставляя после себя только холодные белые кости. Они громоздились в безмолвной пустоте, обнажённые и величественные, как напоминание о некогда живом существе. Хуань подошёл ближе, протянул руку и коснулся гладкой, полированной временем поверхности. Никаких эмоций — его сердце было ровным, словно из камня, и даже не дрогнуло от прикосновения к костям павшего гиганта.

Тишину прервал голос за спиной.

— Пожалуй, это было не так уж и сложно, правда?

Хуань обернулся и увидел перед собой знакомую фигуру. Чёрно-белый облик, выцветший и тусклый, словно отражение, утратившее свои краски. Этот "другой" Хуань стоял напротив, спокойный и насмешливый, будто его присутствие здесь было естественным и не требовало объяснений.

— В такие моменты, как этот, — сказал он, оглядев кости перед ними, — ты можешь просто оставить всё мне.

Секунда напряжённого молчания. Хуань ответил бесстрастно, но в словах его чувствовалась тяжесть:

— Не пытайся отделиться. Ты — это я. Не больше, не меньше.

Тот ухмыльнулся, откинув голову чуть назад, словно развлекался игрой слов.

— Верно... но только когда ты готов это принять, — пробормотал он, и в его глазах промелькнула тень издёвки. На миг казалось, что тёмная фигура оживёт, шагнёт вперёд, но затем он растворился в воздухе, превратившись в песок, который подхватил ветер, разметав во все стороны.

Хуань открыл глаза, и его тут же захлестнуло ощущение мощи. Ци наполняла его тело, словно давно высохший источник, наконец, обрёл живительную влагу. Даньтянь был восстановлен, его структура казалась даже прочнее, чем прежде, словно теперь она могла вместить и удерживать больше энергии. Он чувствовал, что энергия не просто возвращена — она полностью подконтрольна, и ему под силу управлять её течением с небывалой точностью.

Ощущая лёгкое покалывание на лице, Хуань сорвал бинты, затем прикоснулся к щеке. Кожа была гладкой, ожоги и шрамы исчезли без следа. "Кровь цилиня" исцелила и тело, избавив от болезненных меток прошлого, но, глядя на левую часть тела, Хуань сдержанно нахмурился: его левая рука так и не вернулась, а левая нога осталась протезом. Видимо, даже мощь мифического эликсира не могла исправить потерю целых конечностей.

Он глубоко вздохнул, отстраняя разочарование и снова сосредотачиваясь на ощущении новой силы. Теперь, когда ци стала ему подконтрольна, его возможности значительно расширились. Он ощутил готовность, будто вся его боевая подготовка, все навыки, что он развивал годами, вдруг стали пластичными, податливыми для обновления и развития. Хуань знал, что с этой силой он сможет усилить свои техники и создать новые, подстраиваясь под любые вызовы, которые ждут его впереди.

....................................................................................................................................................................................................................................................................

Великий Страж въехал в провинцию Гуньджоу ранним утром, когда туман ещё клубился над рисовыми полями, а первые лучи солнца лишь начинали пробиваться сквозь густую листву деревьев. Его путь пролегал через узкие деревенские дороги, обрамлённые террасами и простыми домами с покатыми крышами. Здесь, в этой безымянной деревушке, он исполнял последнее желание Линь Шэна, молодого бойца, павшего на турнире, но оставившего после себя яркий след. Великому Стражу не требовалось много слов, чтобы понять суть последней воли покойного: Линь Шэн сдержанно произнёс лишь одно слово перед смертью, но его смысл был предельно ясен.

Остановив коня в центре деревни, Страж осмотрелся. Местные жители, занятые своими повседневными делами, вскоре заметили высокого человека в сером одеянии, отличающегося от их простых одежд. По деревенским меркам, он был фигурой внушительной и загадочной, его строгие черты и холодный взгляд выдавали годы службы и несгибаемую волю. Подошедшие к нему старейшины и несколько крестьян, узнав, кто перед ними, выказали уважение и терпеливо выслушали его вопросы. Страж расспрашивал о семье Линь Шэна — молодой человек не рассказывал о своём прошлом, но в том одном слове, что он произнёс перед смертью, скрывалось обещание, к которому Великий Страж обязан был прислушаться.

Спустя некоторое время старейшина, посоветовавшись с другими, указал Стражу путь к окраине деревни, туда, где, как говорили местные, жила семья покойного Линь Шэна. Великий Страж последовал в указанном направлении и вскоре увидел старый, скромный дом на краю деревни, окружённый небольшим садом с травами и лекарственными растениями. На веранде сидела женщина лет сорока пяти — пятидесяти, которая, казалось, едва заметила его приближение. Она была сосредоточена на том, как бережно отделяет травы, аккуратно откладывая каждый пучок в сторону. Страж вгляделся в неё и понял, что перед ним вдова травника — мать Линь Шэна, человека, чья смерть привела его сюда.

Подойдя ближе, Страж отвесил ей вежливый поклон. Увидев его, госпожа Шэн поспешно встала и низко поклонилась в ответ, почтительно опустив взгляд. Но Великий Страж поднял руку, останавливая её, давая понять, что ей не нужно соблюдать формальности. Он коротко представился, а затем, по мере того как её лицо начинало бледнеть, тихим и ровным голосом сообщил, что её сын погиб, участвуя в турнире.

Вдова слушала его молча, её руки слабо сжались, когда она осознала тяжесть услышанного. В какой-то момент её губы задрожали, и вскоре она не выдержала — её горе разлилось, как тёмная река, заполнившая сердце. Она тихо заплакала, и Великий Страж, оставив её переживать этот момент, молча стоял рядом, осознавая тяжесть своего долга. Он не привык передавать плохие вести, но для него было честью исполнить волю павшего бойца, даже если это не приносило утешения.

Когда госпожа Шэн, наконец, пришла в себя, Великий Страж достал тщательно перевязанный свёрток — тело её сына. Она приняла его, крепко прижав к себе, словно возвращая домой потерянное дитя, и снова дала волю слезам. Прощание с Линь Шэном было коротким, но проникновенным. Несколько стариков, наблюдая со стороны, тихо присоединились, выражая почтение. По окончании церемонии она с осторожностью отложила тело и отвела взгляд, едва ли не шёпотом благодарности прерывая тяжёлую тишину.

Время шло. Страж оставался в доме госпожи Шэн в течение нескольких дней, помогая организовать похороны. После того как тело Линь Шэна было предано земле, Великий Страж решил узнать у госпожи Шэн о том, откуда её сын мог знать боевые искусства. Ему было ясно, что в арсенале Линь Шэна были техники, которых он прежде не встречал, и это пробудило его любопытство. Однако госпожа Шэн покачала головой. Она сказала, что её покойный муж, травник, обучал сына боевым искусствам, но, поскольку её супруг умер уже много лет назад, она не знала, что именно он передал сыну. Сдержанное разочарование мелькнуло в глазах Стража, осознавая, что, вероятно, уникальные знания исчезли вместе с Линь Шэном.

— Простите, господин Страж, — наконец сказала вдова, заметив его задумчивость. — Но, если вам так важно узнать об этом искусстве, у меня есть дочь, которая тоже должна вернуться скоро из города. Возможно, её отец передал знания и ей.

Великий Страж кивнул. Он решил, что подождёт. Дочь покойного должна была прибыть через несколько дней, и он понимал, что ждать было куда мудрее, чем оставить эту деревню с пустыми руками.

На третий день ожидания Великий Страж, прогуливаясь у небольшого пруда в окрестностях, заметил вдалеке фигуру молодой женщины, направлявшейся к дому госпожи Шэн. Это была сестра Линь Шэна, которую он ждал. Она выглядела усталой и обеспокоенной после долгой дороги, но, узнав о смерти брата, её лицо исказилось от горя, и она рухнула на колени, прижимая руки к лицу. Госпожа Шэн бросилась к дочери, обняла её и долго утешала, нашёптывая слова, которые могут заглушить лишь малую часть боли.

Через некоторое время, когда её рыдания утихли, Страж подошёл ближе и заговорил с сестрой Линь Шэна. Тон его голоса был строг, но в нём ощущалась твёрдая забота. Он рассказал ей о мужестве её брата, о его стойкости в последнем бою. В какой-то момент она подняла на него заплаканные глаза, и в её взгляде уже не было ничего, кроме решимости.

Сестра Линь Шэна кивнула, и Страж понял, что она готова разделить его миссию. Увидев в её глазах решимость, он мягко, но уверенно предложил ей последовать за ним, чтобы отомстить тем, кто стал причиной смерти её брата.

....................................................................................................................................................................................................................................................................

В центре пустоши, под тусклым небом и угнетённым пейзажем, находился лагерь, который едва можно было назвать городом. Это было убежище Норимитов — лагерь отчаяния и голода. Тонкий грязный ручеёк лениво протекал через его центр, служа единственным источником воды для всех. Его мутные, жёлтоватые воды были едва пригодны для питья, но люди использовали их для выживания, выбирая глоток этой жидкости как единственную альтернативу смерти от жажды. Поселение не окружали стены, не охраняли воины, не было здесь надёжного укрытия и даже элементарного порядка. Лишь тёмные, обветшалые хижины из лоскутков ткани и остатков дерева стояли рядами, чья шаткость подчеркивала временность их существования.

По лагерю брели люди с пустыми взглядами. Среди них можно было увидеть исхудавших до костей детей с раздутыми от голода животами, стариков с бледными лицами, укутанных в тряпки. По краям лагеря лежали тела тех, кого голод настиг первым, унесённые к периферии, чтобы не мешать живым. Здесь никто не плакал, никто не кричал и даже не обращал внимания на смерть. Взгляд всех, кто ещё двигался по этому проклятому месту, был одинаковым: пустым, равнодушным, наполненным безмолвной просьбой о завершении всех мучений.

На горизонте возникла тёмная тень, и вскоре очертания её стали различимы. Это была армия — карательные войска империи, дополненные бойцами Трёх великих сект и Пяти великих кланов. Словно несущаяся буря, они приближались к лагерю, их ряды сомкнуты, лица скрыты под шлемами, а блестящие клинки были готовы к безжалостной расправе. Под предводительством строгих командиров они несли суровую кару, чтобы раздавить оставшихся Норимитов, как беспомощных насекомых, которых они считали угрозой для Империи.

Когда воины ворвались в лагерь, они принялись убивать всех, кто попадался на их пути. Под ударами мечей падали дети, старики и женщины, не оказывая никакого сопротивления. Лишь единицы пытались спастись бегством, но быстро попадали под шквал ударов, а те, кто пытался укрыться, находились и жестоко уничтожались. Хижины, такие слабые, что, казалось, были на грани обрушения даже без участия захватчиков, полыхали в огне. Пламя жадно пожирало стены и крыши, затягивая лагерь в клубы чёрного дыма, в котором тонули едва слышные стоны.

Однако, по мере того как солдаты продвигались через лагерь, они начали замечать что-то странное. Местные жители, на которых они направляли своё оружие, смотрели на них без малейших эмоций, словно видели лишь пустоту. Взгляды этих людей были такими же пустыми, как и лагерь, в котором они жили. Без единого крика, без попытки убежать или закричать — они молча встречали свою смерть. Старики с ослабшими телами, дети, стоявшие с невероятно глубоким и бесстрастным выражением на лицах, женщины, которые не показывали и малейшего сопротивления — все они стояли перед солдатами, как будто приветствуя смерть.

Тяжесть этой картины медленно, но неизбежно просачивалась в сознание солдат. Они видели перед собой не врагов, а измождённых людей, отрешённых от жизни, будто уже переживших смерть. «Что же мы творим?» — невольная мысль пробивалась в их умы. Эта картина, словно зловещий портрет, смотрела на них своими безжизненными глазами, от которых трудно было отвести взгляд. Солдаты замедлили свои движения, их удары стали менее решительными, а крики командиров звучали уже как далёкий отзвук. В их сердцах зародилась нерешительность и смятение — они видели перед собой людей, которые не представляли ни угрозы, ни сопротивления.

И в этот момент, когда тяжесть осознания замедлила их действия, из теней выступили люди в чёрных одеждах. Они появились без единого звука, используя момент замешательства, и начали атаковать солдат. Среди беспорядка и начавшихся криков появились тени, что безжалостно ударяли солдат из самых неожиданных мест. Некоторые из них бросали пороховые бомбы, превращая часть строя солдат в хаос. Солдаты, не ожидавшие сопротивления, беспорядочно развернулись, отбивая атаки незнакомых врагов. В их глазах вновь зажёгся страх, но теперь он был искажён яростью и жаждой разрушения.

Ответной реакцией на внезапные удары стало обострение карательного порыва. Преодолев шок и вновь ощутив себя хозяевами ситуации, войска начали погром с удвоенной силой, направляя всю свою агрессию на людей в чёрном и на местных жителей. Теперь никто не мог спастись — каждый обитатель лагеря стал для них целью.