Однажды Карнандис поведал мне, что ещё в начале времён Нор выставил занавес в сознании людей, и более те не способны помнить некоторые отрезки своей жизни. Такие как рождение и раннее детство. Была ли это его кара, или же дар — неизвестно. Но я знаю одно: про меня он совсем позабыл.

У меня осталось мало времени, я должен записать столько, сколько смогу, пока он снова не придет по мою душу.

Мои воспоминания все еще бередят старые, до сих пор дающие о себе знать, раны. Каждый раз, вспоминая те дни, меня охватывает горечь, что выедает мое тело и по сей день. Я помню все:

Взгляд усталой женщины, которая сдержанно наблюдала за мной, как за приятной для глаз куклой. Её трудное дыхание, которое она пыталась подавить, и ту тишину, давяще повисшую в затхлой темной комнатке. В мою память вонзаются все эти воспоминания, как расплата за свершенные грехи. По крайней мере, я верю в это.

После вспоминаю, что пятами ощутил холод прогнившего пола, а женщина уже тихо сидела в углу комнаты, скрыв свое лицо. Я до сих пор не знаю: какая же эмоция была на её лице в тот миг. Надеюсь, сожаление.

Затем последовал мой собственный продолжительный плач, что звонко ударялся эхом о стены.

И кто-то открыл дверь. Его тень башней падала на меня сверху вниз, и он казался великаном, подобный Нору,  приходящему к людям по их грехи.

Но лицо мужчины совсем не казалось страшным, а напротив. Его взгляд сначала пал на меня, но задержался ненадолго и сместился в угол комнаты, где была та женщина. По началу, он вроде бы удивился, и что-то вроде жалости мелькнуло на его лице. Но обе эти эмоции быстро исчезли, уступив место чистой непоколебимости и даже надменности.

— Шелин, взгляни, — заговорил мужчина, указывая на темный угол, и железные браслеты звонко задребезжали на его запястье.

— Вы мое слово, а я ваша длань, господин, — в ответ вымолвил молодой парень, походивший на вышколенного слугу.

Он ступил через порог, а после глянул в указанное место. Спустя мгновение он снова перевел взгляд на хозяина. В его глазах присутствовала озадаченность, но не перед невыполненным поручением, а, скорее, перед тем, что он увидел.

— Уже не важно, она была обречена еще с нашей первой встречи, эта дрянная бестия, — заключил мужчина бесстрастно.

Он вновь опустил глаза на меня. И сейчас я вспоминаю, что более не плакал с момента, как тот вошел в комнату. Затем, как по команде, его эмоция равнодушия вдруг сменилась на раздражение.

— Дженна! — крикнул он, когда глаза его оставались все так же невозмутимыми. — Зорн мне свидетель, если я тебя не увижу здесь сейчас же!

— Вы не представляете, насколько приятно мне вновь слышать ваш голос, даже, если вы так бессовестно чертыхаетесь, господин Ликендиль, — отозвался старенький голос, и моментом после, из-за угла показалась старая женщина.

Она медленно шагала, проваливаясь на правое колено, и отчего тело ее казалось подобием не до конца наполненной бочки.

После, старуха оглядела присутствующих сухим взглядом, остановившись на высоком человеке.

— Я дам тебе три слова, чтобы объяснить почему он остался здесь совсем один, — Сказал мужчина, вытянув три пальца.

— Мальчику стало скучно? — Спросила она, опустив на меня глаза.

Я ощутил невольную тишину. Пальцы высокого человека остались не зажатыми, а лицо слуги рядом с ним точно застыло.

И раздался громкий смех.

— И это все, что хотела сказать, Ноританская ты дура? — спросил мужчина, продолжая смеяться.

— Я бы пожелала оставаться невредимой Ноританской дурой , чем опаленной преумной Лорнийской дочерью, — ответила старая женщина.

— Это желание похвально, — произнес высокий, подходя к ней поближе, — Но только будучи опаленной, ты сможешь расцвести вновь.

Обычный смешок внезапно окоротился, как по веянию ветра, а на его место пришел звук гулкого хлопка. Старуха качнулась, но осталась на ногах. Она выплюнула слюну полную крови и подняла ссохшиеся глаза на ударившего.

— Господин Ликендиль, право, вы добрейший человек. Думаю, ударь вы меня всерьез, и за этой старушкой явилась бы только Алинеэль, — вымолвила она, но уже менее разборчиво из-за поврежденных зубов.

— Алинеэль не посмеет тронуть гниль, себе не льсти, — говорил мужчина, а затем наклонил к ней голову и сказал тише: — После всего, что ты оставила за собой, за тобой никто не придет.

Помню продолжительное молчание после этих слов. Даже до этого всегда сдержанный взгляд Дженны дрогнул, и что-то похожее на горечь проскользнуло на её лице. Но этот краткий момент исступления исчез, как бывает часто с ранними каплями дождя, и то лицо бесстрастия, так присущее ей, вернулось вновь.

— На вас только моя надежда, господин Ликендиль, — сказала она. — Ведь только вы никогда не оставите меня одну.

Прождав, он отвернулся от нее, а в глазах его я уследил триумф. Он шагнул вперед, и пол под его обувкой неприятно заскрипел . Дойдя до центра комнаты, он выдохнул, как после долгого пути, и прикрыл глаза, словно что-то обдумывая.

— Шелин, оставь нас, — велел он мальчишке.

— Я вас понял, господин Ликендиль, — сказал тот в ответ, покорно принимая распоряжение, и тут же поспешил выйти.

Взгляд Дженны последовал за ним, и еще некоторое время не сходил с его удаляющейся тени в желтом свете светильника, который стоял по ту сторону двери.

И, простояв еще самую малость, отвернулась. Она нетвердым шагом подошла ко мне, и, аккуратно обхватив иссохшими руками, подняла с ледяного пола. Её тощие пальцы показались мне ещё более холодными и неприветливыми. Лицо же ее было мертвенно-белым, как у утопленницы. А безучастные глаза навевали мысли о том, что душа уже давно покинула ее тело.

— Я решил назвать его Нэйманом, — наконец сказал мужчина.

Старая женщина медленно перевела взгляд на него, и я уверен, что углядел тогда в ее глазах след некого удивления. Но и он быстро исчез, оставив за собой лишь завсегдатаю отрешенность.

— Слишком сильное имя для обычного человека. У вас большие планы на это дитя, не так ли, господин Ликендиль? — спросила она.

— Тебе лучше не знать, — ответил он, ненадолго задержав взгляд на мне. —  Вырасти его, как ты когда-то вырастила свою дочь.

Сухой смешок сорвался с губ старухи, но и от него ее лицо живей не показалось. Лишь скупая улыбка.

— Вы, верно, хотите гибели этого дитя, раз решили доверить его такой как мне, — вымолвила она.

Мужчина задумчиво молчал. Взгляд его медленно сновал по комнате, словно ища за что зацепиться, и остановился на темном уголке, где находилась та женщина, что наблюдала за мной тогда. Что-то вроде раздражения мелькнуло на его лице, и он развернулся к выходу.

Но не пройдя и половины пути, остановился и сказал:

— Отправляйся к Кавелю и Арде, ты знаешь что должна сделать, — он помолчал, а затем добавил: —  Мальчишке суждено стать тринадцатым, и тогда народ Лорна воспрянет и наконец возьмет свое. Я же сумею решить загадку Карнандиса, если это свершится.

Не сказав более ни слова, он исчез в ярком проходе, словно до этого был лишь веянием сна.

— Таков последний стих Ангве, — пробормотала старуха в довершение.

/ Письмо, адресованное Каэтрису Дину.

Отправитель: "Верный друг" /