С лёгким скрипом деревянная дверь медленно приоткрылась, и Ли Хован через щель настороженно выглянул наружу.

Мягкий послеполуденный солнечный свет пробивался сквозь колышущиеся листья деревьев, рассыпая по земле пятнистые тени.

Снаружи было очень тихо, и, кроме старого монаха, который подметал двор метлой вдалеке, не было ничего необычного.

Однако для Ли Хована, который уже окончательно всё понял, эта мирная сцена выглядела совершенно иначе.

“Хм! Всё это притворство. Меня им не обмануть! Они просто хотят меня успокоить, заставить добровольно участвовать в их так называемой “Всеобщей поминальной службе”!”

Только он это сказал, как в голове Ли Хована промелькнула мысль.

“Подождите, зачем им это всё? Я обычный человек. Они такие сильные, если хотели бы что-то сделать, разве не проще было бы применить силу?”

На этот вопрос сейчас не было ответа, но Ли Ховану он и не был нужен. Он хотел только одного – как можно скорее убраться из этого проклятого места.

Пока Ли Хован гадал, не послан ли тот метущий монах шпионить за ним, монах, увидев, что на земле нет опавших листьев, развернулся с метлой и ушёл.

“Монахи храма Чжэндэ не заметили моего состояния. Это единственное преимущество, которое я сейчас могу использовать”, – мрачно прикинул Ли Хован.

Снаружи уже никого не было, но Ли Хован не вышел, а терпеливо ждал чего-то.

Время шло, и ладони Ли Хована начали потеть.

“Дон-н-н... Дон-н-н... Дон-н-н…”

Глухой звон колокола мгновенно разнёсся по всему монастырю Чжэндэ, заставив Ли Хована вздрогнуть.

Пробыв здесь так долго, он уже знал, что звон колокола означал наступление часа ю [1], а также был сигналом к началу ужина для всех монахов храма Чжэндэ.

Со скрипом дверь открылась, и Ли Хован с невозмутимым видом вышел из своего жилища, присоединившись к монахам, которые попадались ему по пути, и направился вместе с ними в трапезную.

Появиться здесь сейчас было вполне естественно – в последнее время он каждый день ходил на ужин, как и сегодня.

По сравнению с его жилищем, трапезная находилась гораздо ближе к главному залу, где обычно толпились благочестивые прихожане. Раз они используют обманные методы, значит, не хотят, чтобы обычные люди видели их тёмные и ужасные стороны.

По пути Ли Хован заметил, что несколько монахов украдкой поглядывают на него и что-то тихо говорят, вероятно, обсуждая произошедшее днём.

В их взглядах были насмешка, враждебность и любопытство.

Но Ли Хован понимал: всё это ненастоящее, все эти монахи просто притворяются.

“Они заодно с Синьхуэй. В храме Чжэндэ нет ни одного хорошего человека, все они хотят мне навредить!” – твёрдо решил Ли Хован.

Не спеша, примерно через полчаса, Ли Хован увидел трапезную, заполненную монахами. Он не стал сразу убегать, а вместе с толпой вошёл внутрь.

Наполнив деревянную миску рисом, Ли Хован спокойно сел на скамью и стал есть постные блюда, стоявшие перед ним.

Сегодня на ужин были: суп из таро, острый перец с жареным тофу, тушёная зелень, тушёная тыква с картошкой.

Хотя мяса не было, вкус был довольно неплохим.

Но после того, что случилось, у Ли Хована совсем не было аппетита.

Чтобы обмануть их, он не смел проявлять никаких странностей и продолжал есть с большим усердием.

“Хлоп~!”

Рука, опустившаяся на плечо, заставила Ли Хована резко вздрогнуть.

– Маленький даос, ты здесь! Ай! А чего это ты так быстро убежал днём?

Услышав знакомый голос, Ли Хован, с набитым ртом, обернулся и, как и ожидалось, увидел улыбающееся лицо без одного переднего зуба.

Это был тот самый старый монах, которого он встретил по пути. Если бы не он, который сегодня уволок его смотреть на каменную статую, сейчас всё было бы иначе.

Старый монах, держа свою миску с рисом, протиснулся к Ли Ховану и сел рядом:

– Давай поедим вместе.

Ли Хован мельком глянул по сторонам – ничего необычного среди монахов не было – и, прожевав то, что было во рту, продолжил есть, опустив голову:

– Как хочешь.

– Даос, а где остальные твои спутники? Пусть не тратятся на гостиницу, идите сюда, поешьте вместе. Я тебе говорю, здесь кормят бесплатно! – ничего не подозревающий старый монах, как всегда, был само простодушие.

Но на этот раз Ли Ховану, стремившемуся только вырваться, не было до него дела.

Закончив ужин с обычной скоростью, Ли Хован сыто отрыгнул и направился к выходу из трапезной.

Едва он вышел на каменную дорожку, как старый монах снова пристроился рядом:

– Не уходи, давай ещё немного поболтаем. Здешние монахи до смерти скучные.

Проведя языком по остаткам пищи на дёснах, Ли Хован с недовольным видом посмотрел на него: — Не ходи за мной, иди спать.

— Какой сон? Который сейчас час? Я тебе вот что скажу...

Старый монах не договорил: он увидел, что только что спокойный маленький даос вдруг резко побледнел.

Затем Ли Хован едва слышно прошептал ему:

– Уходи! Быстрее! Этот храм очень опасен!

Следующее мгновение – Ли Хован со всей силы оттолкнулся ногами от земли и бросился со всех ног к главному залу.

Его бег тут же привлёк внимание остальных монахов, они повсюду провожали его взглядами, но он не обращал на них внимания и продолжал нестись.

Сердце Ли Хована бешено колотилось, все нервы были напряжены до предела, он следил за каждым местом, где могла появиться старая скотина Синьхуэй.

Три чжана! Один чжан! Полчжана! [2] (Десять метров! Три метра! Полтора!)

Когда Ли Хован стремительно выскочил из боковой двери, вокруг тут же загремел шум: звуки шагов, голоса, удары деревянной рыбы [3] – всё это мгновенно ворвалось в его уши.

Он вернулся в главный двор, где было полно благовоний и молящихся. Обычные люди, пришедшие поклониться, то и дело натыкались на него, заставляя пошатываться.

Стоя в самом центре людского гомона, Ли Хован на мгновение остолбенел. Нормальные, живые лица вокруг, казалось, безмолвно говорили ему о чём-то.

Запыхавшись, он вдруг что-то вспомнил и резко обернулся к боковой двери.

Там было пусто – никого из преследователей.

Ни монахи, встречающие гостей вдалеке, ни монахи, толкующие гадательные бирки, даже не взглянули в его сторону.

Всё было просто до жути нормально. Так нормально, что уже ненормально.

– Неужели... это была всего лишь галлюцинация? Вся та мерзость, которую я видел, мне просто померещилась?

Но он тут же отбросил эту абсурдную мысль, энергично помотал головой и, широко шагая, бросился к выходу из храма.

Такими вещами не рискуют. Даже если есть хоть один шанс из тысячи.

Процесс выхода из храма оказался лёгким, как и вход.

Ли Хован быстрее всех добрался до гостиницы.

Увидев Ли Хована, которого не видели несколько дней, яоинь очень обрадовались и обступили его.

– Старший брат Ли, ты вернулся? Дела в храме закончил?

– Нет времени на разговоры. Собирайте вещи! Быстро! Уходим отсюда.

– Хорошо, я сейчас предупрежу господина Лю.

– Не ждите их! Уходим сейчас! Живо! Живо! Живо!

– Старший брат Ли, а куда мы пойдём? – с недоумением спросила Бай Линмяо.

– За перевал!

* * *

[1]

Час ю (酉时) – это один из 12 традиционных китайских двухчасовых периодов, на которые делились сутки в Древнем Китае и других странах Восточной Азии.

Время: с 17:00 до 19:00.

Символ: Петух (единственное животное среди 12 земных ветвей, связанное с этим часом).

В буддийских монастырях строго соблюдался распорядок дня, и колокол отбивал время важных событий – пробуждения, молитв, трапез. Ужин в час ю был последним приёмом пищи за день.

[2]

Чжан (丈) — это традиционная китайская единица измерения длины.

Современное значение: 1 чжан ≈ 3,33 метра (3 1/3 метра).

Историческое значение: В древности мог варьироваться, но обычно составлял 10 чи. Поскольку длина чи менялась в разные эпохи, чжан тоже был разным. Однако в современном пересчёте стандарт зафиксирован именно как 3,33 м.

Соотношение: 1 чжан = 10 чи (市尺) ≈ 3,33 м.

[3]

Деревянная рыба (木鱼) – традиционный буддийский ритуальный инструмент и ударный музыкальный инструмент. Это полый деревянный блок, вырезанный в форме рыбы, по которому ударяют деревянной палочкой.

Издаваемый звук – при ударе раздается чёткий, щелкающий или цокающий звук, часто описываемый как “так-так-так”.

Основное применение – монахи используют её для поддержания ритма при ритмичном чтении сутр, отмечая ударами каждый слог или предложение, что помогает сохранять сосредоточенность и правильный темп во время песнопений.

Символическое значение – рыба символизирует бдительность и усердие: говорят, что рыба никогда не смыкает глаз, поэтому её образ напоминает монахам о необходимости постоянной осознанности и практики даже ночью.