Глава 22: Тошнота

*Йозеф*

Я открыл глаза и тут же пожалел об этом.

Надо мной провисли облупленные фрагменты обшивки, покрытые многолетней пылью. Металл, некогда гладкий и прочный, был испещрён трещинами, сквозь которые сочился холодный свет чужого солнца. Оно не грело. Оно лишь подсвечивало этот бред.

"Господи..."

Тошнота подкатила к горлу едким комком. Пустой желудок судорожно сжался, но извергать было нечего - только это мерзкое, липкое чувство, будто сама плоть отказывалась принимать моё существование. Меня тошнило от самого себя.

"Я и в правду здесь..."

Глаза свело судорогой, как перед рыданием, но слёзы окаменели где-то внутри. Рот открылся для воя, но голос застрял в горле, смешался с тошнотой, и я лишь резко выдохнул, словно кто-то наступил мне на грудь.

Даже после первой ночи во мне теплилась глупая надежда - проснуться. Вырваться. Оказаться где угодно, только не здесь. Но веки поднимались снова и снова, а мир не менялся. Не знаю когда я приму и смогу ли, однако я почувствовал, как в моём сердце словно начали проступать семена - мутные, словно ил.

"Пережить всё, что было со мной и оказаться тут?.."

Не думаю, что это всё реально. Не думаю, что реален я.

Где-то рядом копошились другие. Звуки их движений - шарканье, вздохи, приглушённые голоса - сливались в монотонный гул, будто доносились из-под воды. Я лежал неподвижно, глаза открыты, но тело не слушалось, будто всё ещё спало. А может, и правда спало. Может, это и есть сон - просто другой, чёрный и липкий, из которого не вырваться.

Cловно на постороннем инстинкте я начал сжимать правую ладонь так, что ноготь указательного пальца вжимался в большой. Смотря глазами выброшенной на берег рыбы, я бездушно глядел на потолок и пытался вызвать себе боль. Я замер в некоем предвкушении от чувства боли, которое мне казалось желанным и необходимым, однако я чувствовал, что утопаю в ещё большем ужасе от того, что моё тело жаждет собственной боли.

Горячая влага выступила, побежала по ладони. Кровь. Моя. Настоящая. Но я лишь сжал пальцы ещё сильнее, впиваясь до хруста сухожилий, наблюдая за этим со стороны - будто это происходило не со мной, а с кем-то другим.

Боль была. Но она не помогала.

Лицо кривилось от страдания, но внутри оставалась только пустота.

Кровь текла по ладони тёплыми, ленивыми струйками, но я лишь сжал пальцы сильнее. Ноготь вошёл глубже, разрывая кожу, и где-то в глубине сознания мелькнула мысль: а если дальше?

Что, если вонзить его по самую фалангу? Пробить плоть насквозь, ощутить, как он царапает кость? Может, тогда... Тогда хоть что-то станет реальным.

"Но что есть реальность?"

Прошептал какой-то внутренний голос. Всего лишь электрические импульсы в мозгу. Химия. Сигналы, которые можно обмануть. Ты уже обманываешь себя каждый раз, когда называешь этот мир "настоящим".

Рука дрожала от напряжения, но я не останавливался.

"Как просто было бы..."

Карман жгло присутствием осколка - того самого, что мог бы стать моим философским камнем, превращающим боль в истину.

"Взять что-то острое и..."

Не чтобы умереть. Нет. Смерть — это слишком громкое слово для такого тихого, личного апокалипсиса. Просто чтобы проверить. Чтобы наконец почувствовать и отрезветь.

"Но что, если боль - такой же обман?"

Продолжал настаивать внутренний скептик. Ведь тело всегда лжёт. Оно кричит о голоде, когда еды нет, о жажде, когда вода отравлена. Почему боль должна быть правдой?

Где-то в подсознании шевелился холодный, спокойный голос: А если и это не поможет? Если ты сделаешь это - и очнёшься опять здесь, в этом бреду, только с новой раной?

Я резко разжал пальцы.

Ладонь пульсировала, кровь смешивалась с грязью и потом. Но мир вокруг не изменился. Потолок всё так же висел над головой, трещины в металле всё так же ползли вверх, как чёрные прожилки.

Значит, это не реально - осознал я. Не сон, не бред. Просто - конец.

-Приятно?

Я вдруг услышал знакомый мне приятный голос, в сторону которого я молча перевел свой взгляд.

Арлет лежала рядом, подперев голову рукой. В полумраке она казалась неземным созданием - её кожа переливалась фарфоровой белизной, чёрные как смоль волосы струились по плечам, словно жидкие чернила. Но больше всего поражали её глаза - тёплые, глубокие, полные бездонного понимания.

-Нет.

Мой голос прозвучал хрипло, будто я не пользовался им целую вечность.

Она протянула руку, и её пальцы коснулись моей окровавленной ладони с такой нежностью, будто прикасались к чему-то хрупкому и драгоценному.

-Тогда зачем?

Спросила она, и в её голосе не было осуждения, только искреннее любопытство.

Я замер, наблюдая, как её тонкие пальцы осторожно разжимают мои. Её прикосновение было прохладным, но почему-то согревающим изнутри.

-Я... хотел убедиться

Наконец выдавил я.

-В чём?

Она наклонилась ближе, и прядь её волос упала мне на плечо, словно живая.

-Что я ещё чувствую.

Арлет задумчиво провела пальцем по моей ране, оставляя за собой лёгкое покалывание.

-И что почувствовал?

Уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке.

Я посмотрел на наши соединённые руки - её, безупречно чистую, и мою, испачканную кровью и грязью.

-Что это не имеет значения.

Она вдруг засмеялась - лёгкий, серебристый звук, напоминающий звон хрустальных колокольчиков.

-Как раз наоборот.

Прошептала Арлет, прижимая мою ладонь к своей щеке.

Это единственное, что имеет значение.

Кровь оставила на её фарфоровой коже алый отпечаток. Когда она улыбнулась, мне вдруг показалось, что трещины на потолке перестали расползаться, а спёртый воздух стал чуть легче.

Я очарованно смотрел, ощущая тепло её щеки под своей окровавленной ладонью. Арлет закрыла глаза, будто прислушиваясь к чему-то.

-Когда мне было семь...

Начала она тихо.

-У меня жил хомяк.. Пушистый золотистый комочек с глазами-бусинками. Однажды утром я обнаружила, что он грызёт собственную лапку. Аккуратно, почти нежно, как будто пробовал на вкус что-то незнакомое.

Говорила она с паузами и спокойно.

Я тогда думала - может, ему боль нравится. Или он проверял, реально ли это.

Рассказывая с закрытыми глазами, она легонько погладила мою влажную от крови ладонь на своей щеке.

-Но потом поняла - он просто забыл, как быть хомяком.

Я замер, ощущая, как её дыхание ровное и тёплое омывает мою окровавленную ладонь. Арлет казалась такой хрупкой в этот момент - её ресницы отбрасывали тень на фарфоровые щёки, а губы шевелились, рассказывая эту странную историю.

-Он грыз себя три дня.

Продолжила она, медленно проводя пальцем по моему запястью.

-Пока однажды не остановился. Взял кусочек яблока в лапки и начал есть. Просто так. Будто ничего не случилось.

Её ноготь, острый и прозрачный, как льдинка, скользнул по моей ране, но боли не было - только странное щекотание.

-Я тогда плакала...

Призналась Арлет, и её голос вдруг дрогнул

-Не потому что жалко. А потому что поняла: мы все такие.

Она поднесла мою ладонь к своей шее, и я почувствовал, как под тонкой кожей пульсирует жизнь - настойчивая, упрямая, вопреки всему.

-Сначала мы пробуем на вкус собственную плоть.

Её голос звучал как колыбельная.

-Словно пытаясь понять, где заканчиваемся мы и начинается всё остальное.

Её ноготь, острый и прозрачный, оставил на моей коже едва заметную белую полоску.

-А потом... Потом начинаем грызть границы этого мира, проверяя его на прочность.

Её губы коснулись моих окровавленных пальцев - лёгкий, почти невесомый поцелуй.

-Но разве не в этом весь смысл? Сначала познать боль собственного существования... А затем — боль всего мира, откусываем кусочки души, пытаясь понять: где кончается "я" и начинается "не я".

Она вдруг открыла свои глубокие, черные глаза и посмотрела прямо на меня.

-Но мир не скажет тебе "хватит"

Сделала она паузу, смотря на меня заботливым и нежным взглядом.

-Но я скажу..

Легонько она улыбнулась.

-Хватит, Йозеф.

И в этот момент я вдруг осознал, что уже несколько минут дышу ровно и глубоко, а в груди больше нет той ледяной пустоты. Только странное, щемящее тепло — будто кто-то влил в меня жидкий солнечный свет.

-Да, пора вставать...

Улыбнулся я ей так, словно ничего и не было, вытирая собственную кровь с её кожи, а она терпеливо позволяла мне это делать, словно понимая, что мне нужно завершить этот ритуал очищения. Её кожа под моими пальцами была удивительно тёплой - не той искусственной теплотой, что даёт жизнь, а чем-то более глубоким, словно само её существо излучало тихий свет.