Прошла ровно неделя с его последнего визита, три дня с того, как я посмотрел фильм, и Киритани-сэнсэй, как и обещал, снова пришел ко мне домой. По воле случая мама с папой сегодня оба были на работе.

— Кэндзи-кун, знаю, что рано еще спрашивать, но ты ходил на фильм? — спросил вдруг Киритани-сэнсэй, когда мы уселись на диване в гостиной.

— Да, ходил. Хороший фильм.

— Ясно. Что ж, рад тогда слышать, —  облегчение отразилось на его лице, и он сделал глоток приготовленного мной чая.

— …Получилось понравиться самому себе?

— Перед этим… сэнсэй, могу я задать вопрос?

— Разумеется, что ты хотел узнать?

Я поделился с ним выводом, который напрашивался после того, как я посмотрел фильм и прочитал брошюру:

— Японская актриса, которая снималась в том фильме, Нанасэ Рэна, — это не она, случаем, изменила вас в старшей школе? — Киритани-сэнсэй, похоже, слегка удивился моему вопросу. Но затем робко улыбнулся.

— Кажется, ты о всём догадался.

— Так и знал.

В своем интервью Нанасэ-сан говорила, что никогда не лгала сама себе. Киритани-сэнсэй же говорил, что та его одноклассница, изменившая его, тоже всегда была самой собой.

Более того, он сам сказал мне на радостях, что она теперь голливудская актриса — как и Нанасэ-сан. Всё это практически не оставляло сомнений в том, что девушка, изменившая жизнь сэнсэя, и звезда Голливуда — один человек.

— Значит, вы решили, что я полюблю себя не столько из-за самого фильма… как из-за того, что увижу Нанасэ-сан, снимавшуюся в нем?

— Верно подмечено. Она нравилась мне больше всего, когда была самой собой, а Нанасэ была наиболее… Нанасэ, когда играла.

Поэтому он решил, что если я увижу, как Нанасэ исполняет свою роль, то понравлюсь себе.

— Если честно, не думаю, что игра Нанасэ-сан заставит меня полюбить себя.

— …Понятно, — разочарованный, Киритани-сэнсэй понурил голову.

Но я ещё не всё сказал:

— Но знаете, сэнсэй, я решил прекратить ненавидеть себя после того, как заочно познакомился с Нанасэ-сан.

Часть меня, что призналась в любви девушке, которая нравилась Тое. Та часть, что ненавидела Тою и Рури. Та, что всё равно хотела дружить с Тоей. Та, что до сих пор любила Рури.

Я ненавидел эти части меня. Но увидев Нанасэ, я подумал: «Что, если ненавидя себя, я просто убегаю от реальности?»

Поэтому я покончу с этой ненавистью к себе. Признаю настоящего себя и примирюсь с ним — со всеми его жалкими, слабыми, насовершавшими ошибок частями.

Так я решил…

— Кэндзи-кун?.. — обеспокоенно окликнул меня Киритани-сэнсэй, когда я внезапно замолчал.

Но я не был готов тут же продолжить разговор; после короткого молчания, голосом таким таким слабым, что аж стыдно стало, я спросил:

— Киритани-сэнсэй, это действительно нормально?

Если перестану ненавидеть себя, приму все свои недостатки, я, несомненно, смогу двигаться дальше.

Но в то же время, если я примирюсь с ними, приму все те части себя, которые ненавидел, не будет ли это значить, что я прощу себя за свои неправильные поступки?..

Поэтому я колебался.

— Не волнуйся, Кэндзи-кун. Ты не из тех, кто будет прощать себя без каких-либо на то оснований, лишь бы легче спалось, — сказал Киритани-сэнсэй мягким голосом, выслушав мои тревоги.

— …Вы не можете знать наверняка.

— Могу и знаю, — без колебаний возразил Киритани-сэнсэй, затем продолжил: — Кэндзи-кун, я столько раз приходил к тебе, мы столько раз говорили с тобой, но ты всё равно не веришь мне?

Он говорил так, будто действительно знал.

При обычных обстоятельствах я бы не дал ничьим словам переубедить меня — настолько я сомневался в себе и своем решении.

Но если это были слова человека, столь многое для меня сделавшего…

— …Я верю вам, — ответил я, точно выдавил слова из себя.

— Тогда ты можешь со спокойной душой примириться с собой и принять себя таким, какой ты есть.

Я осилил один только кивок в ответ.

И тогда я перестал себя ненавидеть. Принял себя целиком — слабые, жалкие части себя, ошибки и недостатки.

У меня с плеч словно свалился какой-то невидимый груз. Возможно… возможно это значило, что я сделал шаг вперед, пусть и маленький.

— Также, Кэндзи-кун, я буду счастлив, если ты не спеша, шаг за шагом, сможешь полюбить себя.

— …Я постараюсь.

Сейчас это было выше моих сил… но когда я всё это переварю, тогда, надеюсь, у меня получится понравиться самому себе.

— Хорошо. Знал бы ты, как я рад слышать это, — Киритани-сэнсэй засмеялся от облегчения — настолько он переживал за меня.

— Теперь, когда ты принял себя таким, какой ты есть, что ты собираешься делать дальше, Кэндзи-кун?

— Ну… я всё ещё не знаю, чего хочу, какой жизнью хочу жить… но для начала я планирую перестать бездельничать днями на пролет.

Киритани-сэнсэй говорил, что я могу быть самим собой даже оставаясь затворником, но я осознал, что сидеть всё время дома — это не тот образ жизни, который мне на самом деле нравится.

Когда я поделился своими мыслями с Киритани-сэнсэем, тот невероятно обрадовался:

— Думаю, это отличное решение!

Я сам был рад видеть его таким счастливым, и мне полегчало на сердце.

— Получается, Кэндзи-кун, ты собираешься покончить со своим затворничеством?

— Да. Но я еще не решил, буду ли ходить в школу.

Мне просто хотелось выйти из своей комнаты, так что меня устраивала даже какая-нибудь подработка.

В общем, я собирался изменить свой образ жизни и двигаться дальше, хотя бы немножко.

— Я очень рад, что у тебя такой позитивный настрой, Кэндзи-кун, — сказал Киритани-сэнсэй, затем добавил: — Если бы ты не вдохновился, увидев Нанасэ, пришлось бы признать, что из меня получился никудышный учитель.

— Если вы никудышный учитель, то придется признать, что все учителя мира никуда не годные.

— Нет, ты явно преувеличиваешь.

— Ни капли. Киритани-сэнсэй, вы потрясающий учитель, — возразил я, и он в смущении почесал затылок.

Это не было лестью. Я искренне был ему благодарен и считал, что он отличный учитель.

Но у меня был к нему еще один вопрос:

— Слушайте, Киритани-сэнсэй. Почему вы так сильно переживаете за меня?

— Разумеется, потому что я учитель, в ты — мой ученик. Разве учителю нужна причина для того, чтоб помочь ученику?

— Может, и нет… но почему-то мне кажется, у вас она есть.

У Киритани-сэнсэя и в самом деле было доброе сердце, так что, быть может, он действительно помогал мне только потому, что был моим учителем.

…Но он приходил ко мне домой каждый раз, когда у него появлялось свободное время, с терпением и пониманием налаживал со мной контакт, не пытаясь заставить меня открыться, даже дал билет на фильм Нанасэ-сан. Насколько добрым сэнсэй бы ни был, как-то странно, что он лез из кожи вон ради простого ученика.

— Что ж… возможно, я подсознательно стремился помочь тебе больше обычного из-за того, что ты сделал то, чего не смог сделать я.

— Того, что не смогли сделать вы?..

Я понятия не имел, о чем он говорил. Когда вообще я делал хоть что-то, чего не мог сделать он?

— Когда я учился в старшей школе, мне нравилась одна девушка. — Видя мою растерянность, Киритани-сэнсэй принялся медленно объяснять: — Я хотел признаться ей в своих чувствах в день выпускной церемонии… но так и не смог.

— Но… почему?

— Потому что у нее была мечта. Огромная мечта, — ответил он, затем продолжил: — Поэтому в последний момент я решил, что будет лучше поддержать ее мечту, чем признаваться в своих чувствах.

Киритани-сэнсэй выглядел печальным, будто заново переживал те дни.

Большая мечта в старшей школе!..

— Сэнсэй, девушка, которая вам нравилась, это часом не…

— Да, я был влюблен в Нанасэ. Думаю, я до сих пор люблю ее, — перебив меня, слегка смущенно сказал он.

— Эм… а вы не думали навестить ее?

— Что, полететь в Штаты? Я не могу. У меня работа, — ответил Киритани-сэнсэй со смешком.

— К тому же, она исполняет свою мечту. Сейчас самое лучшее и самое важное время ее жизни — я не хочу мешать ей.

— П-понятно…

Честно говоря, я восхищался Киритани-сэнсэем. Подумать только — есть люди, которые готовы на подобные жертвы ради своих возлюбленных.

— Извини, я тут отошел от темы, — сказал Киритани-сэнсэй и спокойным голосом продолжил: — Я не смог признаться в своих чувствах девушке, которую любил, но тебе это удалось, Кэндзи-кун, пусть и не совсем идеально. Возможно, мне хотелось помочь тебе чуть сильнее из-за этого.

— Вот как… — только и ответил я.

…Но как сэнсэй и сказал, мое признание было далеко от идеала, и гордиться мне было нечем.

— Что ж, думаю, мне уже пора домой.

Я проверил время на телефоне — оказывалось, мы проговорили уже целый час. Киритани-сэнсэй взял свой портфель и направился к двери.

— Ты уж постарайся завтра, хорошо?

— А-ага. Эм… Киритани-сэнсэй, спасибо вам за всё.

— Не за что. До встречи.

Как только он взялся за дверную ручку, я вдруг осознал.

Теперь, когда я изменился, ему будет незачем приходить сюда. А значит, если я решу не ходить в школу, возможно, мы больше никогда не увидимся.

— Киритани-сэнсэй! — я сам не заметил, как окликнул его.

— Что случилось?

— Эм… сэнсэй, вы спасли меня.

Если бы не он, я так бы и сидел дома до конца своей жизни, отгородившись от мира и повернувшись спиной к реальности.

Киритани-сэнсэй был моим спасителем — единственным и неповторимым. Поэтому…

— Спасибо вам огромное! — снова поблагодарил я его от всего сердца, чтобы он действительно понял, насколько важен для меня.

— Я рад, что встретил тебя, Кэндзи-кун.

— Сэнсэй… — от его слов я чуть не расплакался.

После «я возненавидел тебя с первой нашей встречи» от лучшего друга, это «рад, что встретил тебя» по-настоящему меня тронуло.

— Береги себя, Кэндзи-кун.

— …И вы берегите себя, сэнсэй.

Попрощавшись, Киритани-сэнсэй открыл дверь и ушел.

Он и в самом деле был потрясающим учителем. Я надеялся, что мы виделись не в последний раз.

…Но перво-наперво мне надо было кое-что сделать.

— Мне надо определиться с планами на будущее.

До сегодняшнего дня мысли о будущем лишь вгоняли меня в депрессию, так что я старался вообще о нем не думать. Но теперь, благодаря Киритани-сэнсэю, я с нетерпением обдумывал возможности, которые принесет завтрашний день.

Киритани Какеру-сэнсэй — действительно самый лучший учитель, которого я когда-либо встречал.