Зрители замерли у экранов, внимая трепетному голосу молодой телеведущей. Хоть она и была опытным профессионалом, в ее взоре читалась тревога — новости, которые ей предстояло озвучить, были поистине ужасающими. Девушка изо всех сил старалась сохранить хладнокровие и невозмутимость.

— А теперь к главным новостям, — произнесла она дрогнувшим голосом. — Сегодня произошел очередной прорыв из Бездны в районе Города Жилинский. Это уже второй подобный инцидент в этом районе за год. Во время прошлого вторжения вся Цитадель «Темнейшая Ночь» вместе с практически полным составом ордена Едкого Мрака пропала в Бездне, и город временно защищался лишь силами обороны стен. К счастью, на этот раз рыцари ордена Алых Сердец успели прибыть вовремя и минимизировать число жертв. Сообщается, что прорыв осуществили существа из легиона Гулкого Леса. В ходе битвы все вторженцы были уничтожены. Однако… — Девушка запнулась, сдерживая подступающие слезы. — Эта битва унесла множество жизней. Погибло 8 рыцарей, 723 солдата сил обороны и 83 мирных жителя. Около трехсот солдат ранены или находятся в тяжелом состоянии. 93 гражданина размещены в больницах с тяжелыми травмами. 112 человек считаются пропавшими без вести… Наша Империя сегодня объята скорбью.

Хмурое небо разразилось проливным дождем, но тысячи скорбящих жителей не смогли найти укрытия. Они стояли на Сумрачной Площади, образовав живой мемориал у подножия импровизированного памятника — воткнутого в землю огромного меча. Вокруг его рукояти высилась целая гора белых роз и рамок с фотографиями погибших героев. Каждый цветок, каждый портрет — безмолвный крик души, прощание с теми, кто отдал жизнь за защиту города.

Объектив камеры приблизился к молодому репортеру в ярком желтом дождевике. Его лицо было встревожено, брови хмуро сведены.

— Я нахожусь на Сумрачной Площади, — произнес он, озираясь по сторонам.

Камера медленно скользнула по собравшейся толпе. Несмотря на проливной дождь, люди всех возрастов стояли плечом к плечу, их лица были опечалены. Старики с потускневшими взглядами, юноши с решительным блеском в глазах, матери, прижимающие к груди младенцев — все они безмолвно чтили память погибших. Кто-то всхлипывал, кто-то неподвижно смотрел вперед, не замечая ручейков дождевой воды, стекающих по щекам.

Немного полноватый, с аккуратной бородкой, репортер продолжил:

— Именно здесь, десять лет назад, пропавший без вести Лордрак из Ордена Едкого Мрака принес торжественную клятву, что стены города выстоят.

Он ненадолго умолк, его взгляд стал грустным.

— Но… После исчезновения защитников город остался беззащитным, — глухо сказал репортер.

Камера отъехала, открывая вид на опустошенные районы некогда процветающего города. Руины зданий громоздились меж заваленных обломками улиц. Обугленные остовы домов чернели провалами выбитых окон, словно безжизненные глазницы. Кое-где высились оплавленные каркасы небоскребов — зияющие раны в теле некогда величественного мегаполиса. Ветер трепал ошметки брошенной одежды и клочья изодранных знамен, полоскавшихся на обломках. Безмолвная картина разрушения и запустения царила вокруг.

Оглядевшись, мужчина снова взял слово:

— Сейчас он восстанавливается после вторжения. Бойцы сил обороны дежурят даже без стен.

На экране появились кадры солдат в потрепанной броне, шагающих по разгромленным улицам. Их лица были суровы и собраны. Двигаясь группами по четыре человека, они всматривались в каждую тень, в каждый проем между обломками. Автоматические винтовки были наизготове в их руках, готовые в любой момент выплюнуть смертоносный заряд. Изредка солдаты останавливались и осматривали руины, пиная обломки ногами в поисках возможных угроз. Время от времени раздавались команды сквозь затянутый дымкой пейзаж — краткие отрывистые приказы о смене позиций и маршрутов патрулирования.

Один отряд проходил мимо сгоревшего автобуса. Замурленное дымом стекло, обугленный остов, присыпанный пеплом и мелким строительным мусором — печальное напоминание о пережитом кошмаре. Но даже эта мрачная декорация не могла сломить дух защитников, готовых встретить любую опасность во имя восстановления родного города.

— Уже ведутся работы по восстановлению купола безопасности, — с облегчением в голосе произнес репортер. — Из Светграда прибыла делегация рыцарей Ордена Стражей Храма в составе полутора тысяч воинов, которые будут охранять город, пока купол не будет отремонтирован.

Камера сфокусировалась на лице рассказчика, в его глазах отражалась решимость.

— Мы видим, что даже перед лицом такой трагедии люди стараются быть сильными, — торжественно заключил он. — Они не сломлены. Никто из них…

Громадный зал был погружен в полумрак, озаренный лишь трепетным пламенем факелов в гранитных жаровнях. В центре возвышался массивный черный трон, инкрустированный кроваво-рубиновыми самоцветами. На нем восседал крупный мужчина — Фефоан Николаевич, лордрак из Ордена Алых Сердец. Его лысая бледная голова была испещрена шрамами, слагавшими причудливый узор из рубцов и ожогов. Он был облачен в рубиново-алый доспех из благородной стали, усыпанный замысловатыми узорами в виде сердец и капелек крови.

Перед ним парил огромный магический экран, транслирующий кадры репортажа из разрушенного города. Лицо лордрака омрачила скорбь, пока он следил за съемкой. В том бою он потерял восемь своих рыцарей. Каждый из этих воинов был ему как сын.

Увидев кадры солдат, патрулирующих город, Фефоан стиснул подлокотник трона. Его сжатый кулак так сильно вдавился в древний камень, что на нем остались вмятины. Раздался оглушительный грохот, эхом прокатившийся по залу. Слезы бессилия и ярости заблестели на скулах лордрака. Он поклялся, что месть будет страшной для тех, кто посмел обратить свои мечи против невинных.

Феофан сидел, погруженный в горестные воспоминания о своем давнем друге и соратнике Степане Николаевиче, лордраке Ордена Едкого Мрака. Города их орденов были побратимами, и сами лордраки имели крепкие узы, почти братские.

Перед его мысленным взором вновь предстала та роковая битва против чудовищных тварей из Легиона Рубленной Головы. Вспыхивали видения выжженных окрестностей и кромешной тьмы, пронзаемой алыми всполохами магических разрядов. Степан в своих черных доспехах, отливающих смоляным блеском, рубил направо и налево, вписывая росчерки крови своим клинком в ряды врагов.

Но даже его несокрушимой воле и могуществу пришел предел. Феофан горестно застонал, вспомнив тот ужасающий момент, когда из-под земли вспучилась гигантская трещина — новый прорыв Бездны, извергающий потоки кошмарных тварей. Степан принял роковое, но единственно верное решение — он направил весь свой летающий замок «Темнейшая Ночь» прямо в эту бездну, запечатав врат ценой своей жизни.

-Если бы мы только успели вовремя! — корил себя Феофан. — Если бы сигнал тревоги дошел до нас раньше, все могло быть иначе…

Слезы потекли из уголков его глаз, пробегая по глубоким шрамам на лице. Утрата боевого брата была для него нестерпимой раной.

Феофан торопливо стер следы слез со щек, когда донесся звук чьих-то шагов по каменным плитам зала. Он узнал эту уверенную поступь — это вошла Мария Сергеевна, лордрак Ордена Головорезок.

Обычно ее лицо имело жесткое, почти окаменевшее выражение. Но в этот раз черты Марии смягчились, приобретя непривычно нежные и понимающие нотки. Она подошла ближе и положила ладонь на плечо Феофана, который прикрывал глаза массивной рукой в рыцарской перчатке.

— Я знаю, как тяжела твоя утрата, брат мой, — негромко произнесла Мария. В ее голосе не было ни капли насмешки или осуждения, лишь сочувствие и сопереживание.

Феофан кивнул, сдерживая новый приступ душевной муки. Ему было безмерно горестно терять сразу восьмерых своих рыцарей в недавнем бою. Все они были для него словно родные сыновья. Многие годы эти преданные воины сражались рядом с ним, деля успехи и невзгоды. Их потеря была ужасающим ударом для Феофана.

— Я ценю твое милосердие, сестра, — произнес он, убрав ладонь от лица и встретившись взглядом с Марией.

В это мгновение две эти несгибаемые воли объединились в безмолвной скорби о погибших героических воинах.

— Тебе пора к своим рыцарям, брат мой, — тихо проронила Мария. — Пришло время проститься с ушедшими.

Зал для прощания с павшими героями был поистине величественным и наполненным духом воинской доблести. Его внушительные размеры подчеркивали значимость проводимых здесь церемоний.

Высокие своды потолка, украшенные искусной резьбой и изображениями доспехов легендарных рыцарей, устремлялись ввысь, будто символизируя путь воинов в обители предков. Мощные колонны по обеим сторонам зала были увиты гирляндами из дубовых и лавровых венков — знаками славы и бессмертия.

Вдоль стен теснились бронзовые изваяния героев прошлого, чьи имена навеки запечатлелись в анналах истории. Их бесстрашные лики, словно окаменевшие стражи, безмолвно взирали на происходящие церемонии.

В дальнем конце зала располагался возвышенный помост, где выставлялись гробы с телами погибших воинов для проведения погребальных обрядов. Пространство перед помостом предназначалось для оплакивания ушедших и произнесения прощальных речей их боевыми товарищами.

В зале для прощания с павшими героями витал многогранный, глубокий аромат, пропитанный печалью и размышлениями о бренности бытия.

Первой нотой, которая обволакивала ноздри, был тяжелый, густой запах ладана. Его дымно-смолистые оттенки напоминали об угасающем пламени жизни и неизбежном превращении плоти в прах. Однако в этом аромате также ощущались горьковато-пряные нюансы, символизирующие память об отважных деяниях усопших воинов.

Сквозь ладанный шлейф просачивались более тонкие ароматы воскуренных благовоний. Цветочные мотивы розы, лилии и жасмина вплетались в общую палитру, добавляя нежные акценты утешения и надежды на вечное успокоение душ героев.

Пряно-древесные ноты кедра, сандала и миро переплетались с цветочными, создавая оттенок торжественности и почтения. Эти запахи словно возвращали в атмосферу былых ратных подвигов, когда отважные сердца бились в едином порыве.

Ароматический фон дополняли более приглушенные оттенки — воск от множества поминальных свечей, холодный металлический привкус старинного оружия и доспехов на стенах. Весь этот многослойный букет погружал в атмосферу глубокой скорби и, одновременно, ратной славы предков.

В торжественной тишине величественного зала, где в почетном карауле выстроились восемь гробов с телами доблестных воинов, едва слышно раздавались шаги священнослужителя. Его облачение черного цвета с вытканными по подолу золотыми крестами тихо колыхалось в такт его неспешным движениям.

Священник обходил гробы по кругу, окуривая их клубами благовонного ладана из курильницы, которую он держал в правой руке. Густые ароматные облака поднимались к высоким сводам, создавая зыбкую дымку в притихшем помещении.

В дальнем конце зала, будто отголоском минувших веков, доносились скорбные пения хора. Их напевы источали печаль и вместе с тем величали бессмертный подвиг почивших героев. Мужские и женские голоса сливались воедино, взмывая к потолку подобно крыльям молитвы.

Священник замер у первого гроба, осенил его крестным знамением и шепотом пробормотал заупокойную молитву, провожая воина в последний путь. Его губы почти не двигались, но эти святые слова, казалось, разлетались по залу, оседая на мраморных плитах пола.

Окутанный клубами ладана, он неторопливо перешел к следующему гробу, унося с собой аромат воскуренных благовоний и отголоски погребального хорала. Вся эта сцена была исполнена скорби, но и невыразимого величия прощания с героями, безвозвратно ушедшими из жизни, но обретшими бессмертие в памяти потомков.

В полумраке зала восемь гробов были выстроены в почетном карауле. Их черный лакированный корпус отливал глубоким гранатовым оттенком, словно поглощая весь окружающий свет. По краям гробы были украшены рубиновыми самоцветами, чьи грани сверкали подобно застывшим каплям крови в отблесках свечей.

В этих роскошных усыпальницах покоились тела могучих воинов — рыцарей ордена, проходивших суровые обряды посвящения. Их некогда мощные тела претерпели мистические изменения, даровавшие им нечеловеческую силу и долголетие.

Каждый гроб был увенчан знаменем отряда, к которому принадлежал рыцарь. Вышитые герольдические символы, драконы, грифоны и мечи переплетались в сложных узорах шелковой парчи.

В холодных ладонях бездыханных воителей покоились металлические щитки — последние реликвии с их доспехов. На потускневших от времени латунных поверхностях были выгравированы личные гербы и девизы каждого рыцаря — немые свидетели былой ратной славы.

Пусть и ушедшие из жизни, эти воины по-прежнему внушали благоговейный трепет своим величественным обликом. Их тела, обретшие статус священных реликвий, были преисполнены вековой мощью и достоинством бессмертных героев легенд.

В тишине зала сотни рыцарей ордена собрались, чтобы проводить в последний путь своих павших товарищей. Их внушительные фигуры в багровых доспехах были облачены в длинные черные траурные мантии, ниспадающие тяжелыми складками до самого пола.

Суровые лица воинов были словно высечены из камня — ни единой эмоции не отражали их маски, но взгляды горели нестерпимой печалью прощания. Они окружили гробы ровным полукругом, застыв в молчаливой почетной страже.

Тяжелые шлемы с забралами были сняты, открывая взору воинственные черты — обветренные лица, покрытые шрамами, седые бороды и глубокие морщины. Многие из этих закаленных в боях бойцов были ровесниками могущественной империи, которой они присягнули на верность.

Стальные наручи и нагрудники, покрытые символами и эмблемами их славного ордена, подобно драконьей чешуе облегали их мощные торсы. Черные мантии ниспадали с плеч устрашающими крыльями, превращая рыцарей в безмолвных грозных вестников смерти.

Каждый из них держал в руках зажженный факел, чей пляшущий огонек бросал зловещие блики на их лица, высвечивая крутые надбровные дуги и впалые щеки. Они молча взирали на усыпальницы погибших собратьев, простившись с которыми их жизнь уже никогда не будет прежней.

Ближе всех к роскошным гробам, окруженным сотнями грозных рыцарей в траурных одеждах, стояла группа простых смертных — родственников павших воинов. Эти обычные люди, те самые, кого орден поклялся защищать ценой собственных жизней, представляли разительный контраст на фоне величественной церемонии прощания.

Среди них были женщины всех возрастов — молодые девушки с заплаканными лицами, зрелые женщины, судорожно сжимающие в руках платки, и древние старухи, сломленные горем. Мужчины — от юнцов до дряхлых стариков — безутешно рыдали, проливая скупые мужские слезы. Даже малые дети, не до конца осознавая трагедию потери, захлебывались плачем, подхватив всеобщее горе.

Их душераздирающие крики и вопли раздирали сердца присутствующих. Они полностью потеряли самообладание, забыв о правилах приличия и пафосе церемониала. Для них не осталось ничего, кроме пронзительной утраты любимых и близких сердцу людей.

Эти простые смертные лишились своих сыновей, защищавших их жизни ценой собственной. Мужья, надежные опоры семей, погибли исполняя долг. Отцы, главы семейств, не вернулись домой. Братья, плечо к плечу сражавшиеся бок о бок, разлучились навеки. Деды, видевшие ужасы войн, но так и не отчаявшиеся при жизни, теперь утратили последнюю надежду.

Слезы были единственным уместным откликом на невыносимую боль расставания с самыми родными и близкими людьми для этих разбитых горем семей. Среди бесстрастных застывших фигур рыцарей их крики ранили сердце подобно остриям клинков.

Массивные врата зала прощаний были воистину грандиозным творением и служили достойным преддверием для этого величественного помещения. Высотой в несколько человеческих ростов, они были вытесаны из цельных глыб черного гранита.

На их поверхности искусные мастера высекли затейливые узоры, образующие причудливые магические письмена и руны. В центре каждого полотнища красовался рельефный герб ордена — человеческое сердце, из которого сочились капли крови, символизирующие жертвы, на которые шли рыцари ордена ради защиты простых смертных.

Окаймляли врата массивные литые бронзовые обрамления, отполированные до зеркального блеска. На них были отлиты фигуры павших героев в застывших героических позах — с мечами наголо, щитами наперевес, сжимающими копья и арбалеты. Эти бронзовые изваяния придавали воротам дополнительную монументальность и внушительность.

Сами полотнища ворот благодаря своей исполинской толщине казались нерушимыми и могли выдержать натиск целой армии. Они медленно и тяжело проворачивались на гигантских петлях, открывая взору мрачный зал прощания с его траурным убранством. Каждое движение этих врат сопровождалось скрипом и ворчанием камня, отдающимся гулким эхом в коридоре.

Массивные врата зала прощаний были воистину грандиозным творением и служили достойным преддверием для этого величественного помещения. Высотой в несколько человеческих ростов, они были вытесаны из цельных глыб черного гранита.

Мария Сергеевна остановилась у входа, ее лицо было бесстрастным. Для нее это была чужая трагедия, не ее. Она понимала страдания этих людей, но не любила играть в чувства и ничего не могла сделать, чтобы облегчить их боль.

В то же время Феофан, судя по его сжатым кулакам и напряженной позе, страдал не меньше, чем родственники погибших. За многолетнюю службу он так и не научился принимать гибель бойцов. Впервые за долгое время он потерял самообладание и контроль над собой. Его суть — бескрайняя сила — начала вырываться наружу, испуская вокруг потоки магической энергии, которую могли ощущать даже обычные, нечувствительные к магии люди.

Мощные волны невидимой силы пронизывали пространство, заставляя содрогаться каменные стены. Воздух наэлектризовался, наполнившись ионами, а волосы на затылке становились дыбом от густого напряжения в помещении. Феофан с трудом сдерживал рвущуюся наружу энергию, но еще больше усилий ему требовалось, чтобы удержать под контролем собственные эмоции.

Подойдя к скорбящим родственникам бойцов, Феофан сдержал бурлящую в нем силу. Он не хотел причинить вред этим простым людям своим переполняющим его присутствием. Взглянув в их лица, он увидел боль, горечь утраты и ненависть. Ненависть к тому, кто не сумел защитить их сыновей.

Могучий лордрак, никогда не склонявший колени даже перед самыми грозными противниками, опустился на пол перед этими простыми людьми. Он не мог вымолвить ни слова — любые речи были бы бессмысленны и жалки. И никто из рыцарей не ставил под сомнение этот жест. При каждой подобной церемонии Феофан забывал о своем высоком статусе, преклоняя колени перед родными погибших воинов.

Он бы с радостью отдал свою жизнь, лишь бы вернуть павших бойцов. Но не мог этого сделать. И эта беспомощность, эта невозможность что-либо изменить была для него, почти всемогущего существа, одной из самых ядовитых эмоций. Его сила, его положение, его магия — все это ничего не значило перед лицом смерти. Он был так же бессилен, как и любой смертный.

Феофан склонил голову, позволив потокам силы затихнуть. В этот момент даже великий лордрак ничем не отличался от обычного человека, погруженного в глубокую скорбь.

— Я виноват… — выдавил он из себя.

К Феофану, склонившемуся на одно колено, подошла крохотная девочка лет пяти. Даже находясь в таком положении, лордрак возвышался над ней подобно живой горе. Из глаз древнего героя скатилась одинокая скупая слеза, оставив влажный блестящий след на его щеке.

Девочка в траурном черном платьице робко приблизилась к исполинскому воину. Она встала на цыпочки и протянула крохотную ручку вверх, насколько могла. Кончики ее пальчиков едва дотянулись до щеки лордрака, где застыла упавшая слеза. Девочка смогла коснуться этой капли, поблескивающей в свете свечей, будто драгоценного камня.

Феофан замер, не смея вздохнуть, боясь спугнуть этот трогательный жест. Девочка, потерявшая, вероятно, отца или брата, не ведая о могуществе лордрака, утешала его своей детской открытой душой. Этот простой жест маленького существа, само присутствие которого было подобно лучику света, пробившемуся сквозь полог скорби, тронуло сердце воина.

Он благоговейно застыл, позволяя девочке прикоснуться к слезе, что, казалось, на миг связала их далекие миры — мир вечного ратника и хрупкий мир невинного детства. В этот момент для лордрака не существовало ничего, кроме прикосновения этого крошечного пальчика.

Девочка замерла, не отводя взгляда от лица исполинского воина. Затем, набравшись смелости, она залепетала тоненьким голоском:

— Мой братик, когда возвращался со службы, много рассказывал мне о великих битвах. И о том, какой же храбрый и могучий у них повелитель — великий защитник нашего родного Краснознаменска.

Феофан застыл, не смея вздохнуть, впитывая каждое слово девочки. Ее невинный детский лепет звучал в гробовой тишине зала подобно музыке.

— Я вижу вашу грусть, великий лорд, — продолжила малышка. — Но мой братик теперь спит вечным сном воинов. Он был очень счастлив служить в вашем ордене и завел много верных друзей. И он бы не стал вас винить в своей гибели.

На этих словах у Феофана сжалось сердце. Он благоговейно опустил взгляд на девочку, осторожно удерживая ее крошечную ладошку в своей огромной руке.

Зал будто замер — ни единого вздоха не нарушало царившую благоговейную тишину. Рыцари застыли неподвижно, родственники погибших воинов, ошеломленные и растроганные, взирали на эту потрясающую сцену.

В этот миг великий лордрак был ничем не выше маленькой девочки в траурном платьице. Ее невинная душа и чистые слова было величайшим даром, который только можно было вообразить для древнего ратника, познавшего ужасы бесчисленных битв.

К Феофану, все еще склонившемуся перед девочкой, приблизилась сгорбленная старуха — мать одного из погибших воинов. Она тяжело опустилась на колени рядом с лордраком. Ее лицо, изборожденное глубокими морщинами, было исполнено скорби, но в то же время безмерного достоинства.

— Никто не винит вас, повелитель, — проскрипела старуха, обращаясь к Феофану. — Наши сыновья верили в вас и в праведность вашего дела. И ради этого они были готовы отдать свои жизни… Винить вас… Ненавидеть вас после этого… С нашей стороны это было бы величайшим предательством всего, во что они свято верили.

— Они знали, на что шли. И встретили свой конец как истинные воины, без страха и сожалений. Их смерть не была напрасной, ибо они отдали жизни, защищая великое дело и следуя за своим предводителем.

Феофан опустил взгляд, ошеломленный этими словами. Весь его долгий опыт битв, вся его сила и могущество ничто не стоили перед подобной верой и стойкостью духа простых людей.

— Благодарю вас, матушка, — наконец произнес он хриплым голосом. — Я клянусь быть достойным их преданности и веры.

К Феофану, все еще стоявшему на коленях, приблизился крепкий мужчина средних лет — брат одного из павших воинов. Его лицо было обветренным, с жесткими чертами, выдававшими в нем человека, привыкшего к тяжелому труду. Однако сейчас его взгляд был исполнен глубокой печали.

Мужчина опустился на одно колено перед лордраком и заговорил хриплым голосом:

— Мой брат брат… Он достойно бился за вас до последнего вздоха? — проникновенно произнес мужчина, заглядывая в глаза лордраку.

Феофан тяжело сглотнул, вспоминая лицо павшего воина.

— Да, он сражался, как истинный герой, — отвечал предводитель орденский Владыка. — Богдан пал, защищая жизни многих своих товарищей. Его подвиг навечно останется в наших сердцах и песнях о той битве.

Мужчина кивнул, будто получил долгожданное утешение. По его обветренным щекам покатились слезы.

— Благодарю, владыка, — хрипло произнес он, низко склоняя голову. — Теперь мне будет легче смириться с уходом брата, зная, что он погиб достойной смертью героя.

Феофан почтительно коснулся плеча человека в знак уважения и сочувствия к его утрате.

В зале воцариласьгробовая тишина. Эти простые люди, пришедшие выразить последние почести погибшим, смягчили затвердевшее сердце древнего воителя своим достоинством, верой и человечностью. В эти мгновения утрата обретала свой высший сакральный смысл.

Слова простых людей тронули сердце древнего лордрака. Их достоинство и вера вернули ему силы. Феофан поднялся на ноги, отступив на почтительное расстояние от семей погибших воинов, чтобы не навредить им своей исполинской мощью. Он встал лицом к выжившим рыцарям своего ордена, чья участь теперь целиком лежала на его плечах.

Взгляд предводителя обвел ряды молчаливых воителей. Затем он возвысил голос, и его могучий голос подобно грому сотряс стены зала:

— Рыцари! Сыны и дочери Ордена! В этот скорбный день мы отправляем в последний путь тех, кто не щадя себя бились за этот мир, за нас с вами! Мы отпускаем их, но их души останутся с нами навечно! В наших мечах, в наших щитах, в самом огне наших сердец!

Феофан сжал кулаки, вокруг него клубилась мощная магическая энергия.

— И жизни павших станут той самой неиссякаемой силой, что мы обратим на защиту всего того, что они оберегали до последнего вздоха! Ибо только там, только в бесконечной битве, мы можем воздать им истинные почести!

Голос лордрака сотрясал своды зала:

— Плачьте, дети мои! Кричите от скорби, дети мои! Ибо сегодня мы скорбим! Но завтра… Клянусь, мы вновь дадим бой! За каждого из павших я отомщу стократ!

В этот момент Феофан полностью утратил контроль над собственной мощью. Зал сотрясся от вихрей магической энергии, бушующих вокруг лордрака. Свечи вспыхнули ярким пламенем, каменные плиты под его ногами затрещали.

Ему было безгранно больно произносить эти слова перед лицом тех, кто потерял не просто рыцарей, но родных сыновей и братьев. Но он обязан был сделать это. Пока души павших еще присутствовали в этом зале. Чтобы они могли засвидетельствовать его клятву отмщения и упокоиться с миром.

Слова лордрака подобно грому пробудили весь зал к жизни. Рыцари разразились воинственными кличами, их возгласы слились в оглушительный рев, сравнимый с ревом самого повелителя. Родичи павших более не могли сдерживать свое горе — их скорбные вопли и рыдания смешались с криками воителей, создавая трагическую симфонию скорби и ярости.

В этот момент послушники принялись заколачивать крышки на гробах павших героев. Гулкие удары молотков отдавались в сердцах присутствующих, отсчитывая последние мгновения земного присутствия доблестных воинов. Каждый этот звук, каждая заколоченная крышка были подобны ножу, вонзающемуся в сердца осиротевших матерей, вдов и сирот.

Вой скорби смешивался с кликами мести, рождая воистину трагическую, почти нечеловеческую какофонию эмоций, от которой кровь стыла в жилах. Потолочные своды гулко отзывались на этот вселенский плач. Каменные стены капеллы, многократно впитавшие в себя скорбь войны, казалось, сами исторгали стенания.

В воздухе висела тяжелая аура безысходности, смешанной с яростным желанием немедленной отплаты. Энергия, что исходила волнами от лордрака, вскипала вокруг, словно само естество природы смешивалось со страстями человеческих душ.

Это было истинное пробуждение самого сердца войны — трагедия, горе, месть сплетались здесь в единое грозное полотно, готовое развернуться в новых, беспощадных битвах. Феофан возвышался посреди этого людского смерча, как вожак стаи, неистово жаждущий крови. В эти мгновения он воочию лицезрел плоды жестокой войны и чувствовал всю ту ответственность, что легла на его плечи.