Взору открывается мрачная, гнетущая картина безжизненного леса. Лесная поляна ныне представляет собой унылое запустение. Древняя, потрескавшаяся от времени трава потеряла всякий изумрудный отблеск, посерела и рассыпается в прах от малейшего дуновения ветра.

Деревья в этом запустелом лесу производят поистине жуткое, кошмарное впечатление. Их некогда могучие, исполинские стволы глубоко исчерчены бороздами старческих морщин, растрескались и обнажили мертвую, безжизненную древесину. Кора долгими ленточками свисает с обугленных стволов, будто содранная при мучительных конвульсиях агонии.

Сами стволы исказились под гнетом невиданных сил в нечеловечески причудливые, вывихнутые формы, утратив всякую стать и величие. Некоторые из них выгнулись дугами, словно от непомерной тяжести, другие скрючились, будто их изогнуло невыносимой болью. А иные и вовсе застыли в подобиях отчаянных ужасных поз, напоминая окаменевшие фигуры мучеников, скорбно сжавшихся в крике безысходности.

Кроны деревьев представляют собой не что иное, как клубки сухих, обгорелых ветвей, сплетающихся в подобие жутких костлявых пальцев с вытянутыми вверх фалангами. Между ними не видно ни единого намека на прежнюю листву, ни малейшего следа былой жизни. Они беспощадно обнажены, лишены зеленого убранства, напоминая каркас сожженного шпиля или уродливые кандалы, доведенные до крайности самой мукой бытия.

Отсутствие открытого небосвода над головой давит невыносимым гнетом. Вместо простора бескрайних небес взор упирается в низко нависающий каменный потолок пещеры, высящийся мрачной глыбой на тысячи метров вверх. Эта масса монолитного камня, кажется, повисла в вышине вековечным проклятием, отравляя своим удушающим присутствием все вокруг.

Ощущение первобытного, всепоглощающего заточения не давит, а вязко сжимает грудь. Взгляд тщетно пытается обнаружить хотя бы крохотный просвет, ниточку света или проблеск надежды среди этой оглушающей каменной клетки. Но взгляд бесконечно блуждает лишь среди бесчисленных натеков и складок потолочных пород, создавая муторное, тошнотворное чувство безысходности.

Подавленное сознание рисует кошмарные видения давящих тонн камня, готовых вот-вот рухнуть и похоронить под собой все живое. Липкая, вязкая клаустрофобия затапливает разум и душу, рождая панический ужас оказаться похороненным заживо в этой каменной гробнице. Воздух, кажется, начинает истощаться, с каждым вздохом все более обволакивая химическим привкусом тлена, как отравленное зловонное дыхание могилы.

На унылой поляне, усеянной серой, безжизненной травой, ярким пятном выделялась кровавая лужа, образовавшаяся под стоящим человеком. Это был рыцарь в алом доспехе, с трудом держащийся на подгибающихся ногах. Его некогда аккуратная прическа в виде ирокеза сейчас представляла собой спутанный, липкий от крови шмат волос, который беспорядочно свисал, пытаясь прикрыть старый шрам в форме креста на лбу.

Несмотря на обильно истекающие кровавые раны и свидетельства яростного противостояния, отпечатавшиеся на его исполинской фигуре, рыцарь излучал пугающую ауру первобытной ярости и дикой, нечеловеческой свирепости. Он был подобен загнанному в последний угол, смертельно раненному зверю, для которого любая попытка приближения означала бы неизбежную гибель для дерзнувшего.

Из-под спутанной, слипшейся в кровавые колтуны копны волос пылали его безумные очи, озирая округу диким, алчным оскалом. Взгляд этих глаз был подобен взору разъяренного хищника, ненасытно высматривающего любую возможную угрозу в радиусе досягаемости своих когтей и клыков. Казалось, любое шевеление, любой намек на появление нового противника в поле его зрения мгновенно давал бы выход безудержной ярости этого воина, обрушив на неосторожного всю свирепую мощь его оружия.

Сам доспех рыцаря являл собой безмолвное напоминание о пережитой кромешной бойне. Некогда ослепительно-алый, он был сейчас уже основательно покрыт ржавчиной запекшейся крови и украшен бесчисленными вмятинами, трещинами и вырванными участками броневых пластин, открывая взору исполосованную кожу под ними. Оружие в дрожащих руках воителя также имело вид почти до конца обломанных и исковерканных наполовину топоров, способных нанести разве что последний удар перед тем, как окончательно разлететься ржавыми осколками.

Вокруг воина со всех сторон сгущалась целая армия мерзких, исковерканных тварей, более всего напоминающих кошмарных порождений самого ада. Окруженный этими кошмарными порождениями тьмы, рыцарь вынужден был противостоять воплощенным в плоть самым потаенным ночным кошмарам. Гротескные, искаженные создания, каждое из которых превосходило размерами упитанную корову, ниспадали со всех сторон, угрожающе нависая своими отвратительными телами.

Их безобразные панцири, покрытые бугристыми наростами и уродливыми шипами, отдаленно напоминали формой гигантских серых крабов, слизью выползших из самых глубоких впадин преисподней. Однако на их вздыбленных спинах возвышались невероятные кошмарные конструкции — то были колокола, источающие зловещий безмолвный звон, каменные надгробия и склепы, будто бы перенесенные сюда из старинных кладбищ, а также массивные решетчатые клетки, внутри которых бесформенно извивались обглоданные останки прежних жертв.

Вместо привычных челюстных клешней, эти мерзкие создания были оснащены парой удлиненных, тошнотворно костлявых рук, увенчанных кривыми когтями, напоминающими серпы жнеца. Конечности исчадий преисподней увенчивались торчащими огромными локтевыми шипами, которые при каждом движении издавали зловещий скрежещущий звук, способный разодрать плоть одним лишь прикосновением.

Исходящее от тварей дурманящее зловоние разложения и гнили смешивалось с душераздирающими воплями и стенаниями обреченных душ, томящихся в клетках. Воздух словно загустел от миазмов ада, окутавших всю эту повергающую в трепет сцену безумного апокалиптического ужаса.

В этом кошмарном пейзаже из мира живых кошмаров царило омерзительное многоголосие скрежета и визга, ибо помимо наземных мерзостей, в воздухе кружили не менее омерзительные летающие твари. Эти создания отдаленно напоминали обезьян, лишенных какой-либо растительности, покрывающей их буроватые, обтянутые кожей скелеты.

Вместо обезьяньих лиц из плеч их тел торчали вытянутые черепа с оскаленными в застывшем оскале пастями, чьи обглоданные зубы словно алчно взирали на новую потенциальную жертву. Вместо передних конечностей у этих тварей имелись пара огромных перепончатых крыльев, более напоминающих ободранную, содранную с плеч кожу, лишь отдаленно сохранившую форму крыла.

Самым же пугающим элементом их анатомии были бесконечно извивающиеся, подобно ржавым безжизненным змеям, отростки их хвостов. Эти отвратительные придатки были буквально оплетены свисающими с них голыми позвоночниками и обломками костей, часть которых все еще была прикрыта ошметками разлагающейся плоти. При взмахах крыльями твари рассекали воздух этими отталкивающими хвостами, рассеивая вокруг себя облака зловонной гнилостной трупной вони.

Битва разгорелась со всей безудержной яростью преисподней. Рыцарь, подобно разъяренному вепрю, врубился в гущу тварей, без промедления обрушивая смертоносные удары на любое существо, осмелившееся приблизиться к нему.

Его рубящие топоры безжалостно кромсали плоть и перемалывали кости, рассекая воздух со свистом и разбрызгивая во все стороны лужи черной, вязкой крови адских порождений. Каждый рубящий взмах поломанных лезвий сопровождался душераздирающими воплями агонии, когда лезвия без труда вспарывали обтянутые шкурой скелеты или отсекали конечности тварей.

Сам доспех рыцаря постепенно окрашивался в багровые тона от потоков гноевидной субстанции, брызжущей из ран поверженных врагов. Обезображенные трупы и ошметки плоти сваливались под ноги воина, превращая землю в кровавое месиво.

Однако, твари не отступали, наоборот, они лишь ожесточались от вида сраженных собратьев. Безжалостные костяные клешни и когти со всех сторон терзали доспехи рыцаря, оставляя глубокие вмятины и царапины, нанося ему жуткие раны. То тут, то там бесчисленные острия пробивали броню и плоть, из образовавшихся ран хлестали потоки крови.

Крылатые гарпии, подобно вороньим стаям, набрасывались на рыцаря, вонзая в него свои когти и клювы, терзая незащищенные участки тела. Их хвосты-кнуты со свистом рассекали воздух и со звучными ударами впивались в броню, оставляя рваные борозды.

Рыцарь ревел от боли и яростного неистовства, его обезумевший взгляд впивался в каждую новую тварь, чей череп он безжалостно разбивал или чью плоть он вспарывал остриями своих коротких топоров. Только огненная решимость защитить себя и уничтожить любой ценой эти исчадия тьмы поддерживала его в этой кровавой бойне.

Рыцарь налетал на громадных чудищ, подобно разъяренному вепрю, яростно вонзая острия своих топоров в их панцири. При каждом ударе по изогнутым выпуклостям доспехов тварей раздавался гулкий звон, словно грохот колокола на погребальной церемонии. Этот тревожный перезвон металла разносился по всей поляне, отдаваясь глухими раскатами между деревьями.

Было неясно, для кого в действительности звучал этот мрачный звон — для падающих один за другим гигантских монстров или для самого рыцаря, чья плоть рассекалась когтями и клыками, а броня покрывалась все новыми вмятинами и пробоинами. Казалось, сама смерть невидимой фигурой кружила по полю боя, безжалостно ударяя в свои погребальные колокола.

То один из топоров рыцаря впивался в шишковатую шкуру твари, вгрызаясь все глубже при каждом рубящем ударе и вызывая новый гулкий звон. То он обрушивался на истлевший панцирь, со скрежетом сминая ветхий метал и высекая сноп искр. То проламывался через ребра, погружаясь в самое нутро чудища под аккомпанемент гулких ударов.

И с каждым таким ударом, с каждым новым заунывным перезвоном становилось все менее ясно, кто в итоге останется жить, а для кого эта безжалостная битва станет последним ударом колокола перед упокоением. Смерть равнодушно взирала на исход сражения, ударяя в свой зловещий бубен все громче и громче.

В жизни этого рыцаря, известного под зловещим прозвищем «Мясник», редкими были моменты душевного покоя. Его ум постоянно терзали демоны прошлого, воспоминания о содеянных жестокостях — бессмысленных, вопиющих зверствах, после которых земля вокруг него превращалась в кровавое месиво.

Лишь в самый разгар битвы, когда адреналин вскипал в венах, а древний инстинкт убивать полностью захватывал его существо, разум Мясника обретал покой и чистоту. В эти мгновения он отделял свой дух от плоти, позволяя телу само вершить кровавый промысел.

Его руки сами, будто две послушные машины для убийства, калечили и расчленяли все на своем пути. Топоры вгрызались в плоть и перемалывали кости врагов в один неистовый замах за другим. А сознание Мясника в это время парило вдали — безмятежное, очищенное от ужасов, творимых его собственным телом.

Пока вокруг свистели лезвия, разбрызгивая потоки крови, а воздух сотрясался от криков агонии, его разум покоился в невозмутимой тишине. Он наблюдал битву словно со стороны, отрешенно взирая на безумную жестокость, что вершили его собственные руки.

Звон стали о кости, хруст разламываемых черепов — все эти ужасающие звуки сливались для него в единую какофонию боя, почти мелодичную в своем гармоничном безумии. И в этой мелодии он находил долгожданный отдых для своего истерзанного разума.

Ибо лишь в такие мгновения, когда его тело превращалось в безжалостную машину для убийства, разум Мясника мог окунуться в желанное беспамятство, избавившись от кошмаров прошлого. Парадоксальным образом, только пролитая кровь могла принести ему чистоту и умиротворение.

Во время битвы, когда безумие жестокости окутывало его разум пеленой забвения, Мясник невольно возвращался мыслями к истокам своей изувеченной жизни. Он корчился от мучительных воспоминаний, пытаясь найти тот роковой поворотный момент, когда все пошло наперекосяк.

Быть может, все пошатнулось в тот день, когда его отец, обезумев от выпивки, чуть не убил мать? Или когда она, робкая душа, не нашла в себе сил спасти сына из этого ада, сбежав от тирана-мужа в одиночку? А может, переломным стал момент, когда отец, жаждущий мести за побег жены, стал исхлестывать безвинного ребенка?

В ответ на издевательства родителя в юном Мяснике загорелся костер ярости, чье пламя он потом столько раз обрушивал на своих сверстников за любую оплошность. Воспоминания одно за другим вспыхивали в разуме, разрушая ту хрупкую безмятежность, что он находил лишь в битве.

Пытаясь вновь достичь того спасительного покоя, Мясник вынужден был каждый раз усиливать свою жестокость, истязая врагов все более изощренными способами. И после каждого такого эпизода безумия он приходил к одному выводу: его жизнь была обречена с самого начала. Все пошло наперекосяк в тот день, когда он появился на свет…

Его существование было одной сплошной ошибкой с момента рождения. Возможно, будь у него выбор, он предпочел бы никогда не родиться? Эта мысль глодала его разум, заставляя вновь и вновь погружаться в пучину безудержного насилия — единственное пристанище, где он мог забыть о своем проклятом бытии.

Сквозь пелену безумия и жестокости, что окутывала разум Мясника во время боя, просачивались отголоски другой, лучшей жизни. Жизни, которая могла бы быть у него, не будь его существование обречено с самого рождения.

Он представлял любящую мать, нежно обнимающую его, а не ту робкую жертву, что бросила его на растерзание тирану-отцу. Видел в своих мечтах заботливого отца, направляющего сына на путь истинный, а не того безумца, что избивал беззащитного ребенка.

Рядом с ним в этой иной реальности были бы настоящие друзья, верные товарищи, а не сверстники, над которыми он измывался, пытаясь выместить свою злобу.

В том альтернативном мире он, возможно, и не взялся бы за топоры, не пошел бы служить рыцарем, чтобы утолить свою неутолимую жажду крови. А может, наоборот, избрал бы этот благородный путь, но с совсем иной целью — защищать невинных, а не калечить их.

Мысли о такой жизни вызывали почти физическую боль в его груди, а глаза предательски увлажнялись. Мясник гневно прогонял эти «слабые» чувства, погребая их под новой волной ярости и безумия. Он снова и снова накручивал себя, разжигая костер жестокости в своей душе.

Ибо только так, в пламени крайнего насилия, он мог сжечь дотла мечты о той иной, счастливой жизни, что была недостижима для него. Лишь в бездумном кровавом угаре ему удавалось забыть о своих потерянных возможностях, о той светлой реальности, что так и осталась для него недосягаемой мечтой.

Топоры Мясника вращались в его руках с нечеловеческой яростью, разрубая тела врагов на части. Казалось, само безумие наделило его сверхъестественной силой. Взмахи его оружия буквально рассекали воздух, оставляя за собой кровавые вихри.

Очередной чудовищный исполин пал от его руки, расколотый надвое одним ударом топора. Не удовлетворившись этим, Мясник набросился на ещё тёплый труп и вонзил свои зубы в оставшуюся плоть.

В исступлении он вгрызался всё глубже, видя перед собой не тушу чудовища, а воспоминания о той жизни, которую у него отняли. С каждым куском вырванной зубами плоти он пытался выместить свою боль, уничтожить пережитки былого счастья.

Из его глотки вырывались лишь рычание и хрипы, когда он, подобно дикому зверю, терзал останки убитых. Окровавленная слюна, смешанная с ошметками мяса, стекала по подбородку. Но Мясника это не остановило. Он все глубже погружался в пучину безумия, становясь воплощением самой Смерти.

Казалось, эта бойня будет длиться вечно, словно открыв врата в самые глубины Преисподней. Повсюду валялись растерзанные, обезображенные останки поверженных чудовищ. Их кровь смешивалась с грязью, образуя вязкую багровую жижу.

Сам Мясник утопал в этом месиве из плоти, костей и крови, все еще вгрызаясь зубами в трупы и рыча, подобно одержимому демону. Его топоры давно выпали из окровавленных рук — теперь он разрывал жертвы только с помощью острых клыков и сильных рук.

Но постепенно безумная ярость начала стихать, уступая место холодной, обездвиженной пустоте внутри. Сокрушив всех противников, Мясник выпрямился во весь рост посреди этого побоища. Его налитые кровью глаза осматривали плоды своей бойни.

Вокруг не осталось больше движущихся целей. Теперь это было просто бессмысленное нагромождение бездыханных тел, лишенных остатков жизни. Безжизненные черты мертвых врагов ничуть не вызывали у победителя ни удовлетворения, ни тем более радости. Лишь опустошение.

Широко расставив ноги, чтобы устоять в вязкой грязевой лужице, Мясник тяжело дышал, воздух с присвистом вырывался из его окровавленного рта. Он стоял один посреди свежих руин, оазис безумия и насилия в мертвом море.

Утопая взглядом в бездушных останках, он уже не помнил почему началась эта бойня. Забыл причину свой ярости. Сейчас перед ним была лишь пустота — безжизненная, бессмысленная пустота после того, как ураган убийства утих. И в этой пустоте он купался, подобно обезумевшему потерянному духу.

Время будто остановилось для Мясника. Он сидел на громадной туше поверженного чудовища, чей панцирь возвышался подобно исполинскому надгробию. Вокруг все еще царил хаос из мертвых тел и ошметков плоти. Смрад смерти витал в воздухе, отравляя легкие.

Минул целый час с тех пор, как его товарищи по оружию в страхе обратились в бегство. Презренные трусы! Им недоставало смелости преследовать обращенных в бегство чудищ до последнего. Но Мяснику хватило безрассудной отваги кинуться за ними в погоню.

И вот, теперь он один посреди этого ада, именуемого Бездной. Его боевые братья дома, оставив его одного сражаться. А он здесь — один, победитель над полчищами тварей, но по-прежнему жалкий и слабый перед лицом потери.

Осознание того, что все его товарищи бросили его, разбило последние преграды. Мясник разразился диким воплем, полным боли, ярости и бессилия. Звук этого крика, казалось, сотряс сами каменные небеса Бездны.

Он вцепился в свои растрепанные патлы, ероша их до крови. Перед его мысленным взором вновь промелькнули картины той счастливой жизни, что была у него отнята. И весь груз потери обрушился на него с новой силой.

Мясник выл и бился в конвульсиях, испытывая невыносимую агонию души. Казалось, он вот-вот окончательно сломается под гнетом выпавших на его долю страданий. Но впереди его ждала лишь новая бездна кошмаров и безумия.

Наступила минута звенящей тишины, когда эхо битвы еще не отгремело окончательно. В этот короткий миг передышки невольно хлынули нежеланные мысли, которые Мясник обычно отгонял прочь.

«Может, я сам виноват, что всё так вышло?» — эта мысль вдруг пронзила его сознание. Он задумался о том, было ли необходимо так жестоко обращаться со своими подчиненными. Бить их, калечить, вгонять в слепой ужас.

Воспоминания нахлынули подобно штормовой волне. Мясник вспомнил, как однажды в пылу безумной сечи, ослепленный яростью, он зарубил собственного брата по оружию. Это было ужасное, роковое недоразумение. Но кровь уже была пролита.

Сейчас, спустя годы, эти события обретали новый, горький привкус сожаления. Мясник усомнился, было ли оправданным то насилие, которое он вершил в те времена. Может, стоило прислушаться к голосу разума, а не безоглядно поддаваться зову безумия?

Он опустил взгляд на свои руки, испачканные в крови сотен существ. Руки палача, каждый удар которых сметал жизни, не задумываясь о последствиях. Была ли достойной такая участь для того, кто поклялся защищать?

В горле Мясника вдруг почувствовал ком отвращения к самому себе. Все эти годы он ошибался, идя по пути разрушения и насилия. Павшие товарищи стали лишь очередными жертвами его безрассудства. Этот груз был невыносим.

***

Прошли сутки с тех пор, как Мясник остался совершенно один в этом выжженном безжизненном мире. Первыми не выдержали доспехи, защищавшие его руки — они треснули и рассыпались от непрерывных ударов. Но верные топоры все еще при нем, хоть и потеряли свой некогда безупречный лоск и остроту. Теперь они могут лишь рвать плоть, а не рубить ее, и то только благодаря неистовой ярости, с которой Мясник обрушивает свои удары.

Его когда-то гладко выбритое лицо грубо обросло жесткой щетиной за это время. Волосы спутались в замызганные пряди, а глаза ввалились от изнурения и постоянного напряжения.

И все же, среди всего этого кошмара, Мясник по-своему привык к существованию в этом новом аду. Удивительно, как человеческое естество способно адаптироваться даже к самым экстремальным условиям. Он научился игнорировать агонию разодранных в кровь стоп и вечную изматывающую боль от ран. Его воля к жизни была так сильна, что он становился нечувствительным ко всем физическим мукам.

В душе Мясника, вопреки всему, вспыхнула искра надежды. Возможно, если он продержится еще немного, то сумеет вырваться из этого кошмарного места. А может он уже был ходячим трупом и выживал лишь на одних инстинктах, без стремления к жизни? Все что ему сейчас было нужно — немного больше времени и терпения. И конечно же, его верные топоры, ставшие единственными спутниками в этом безумном крестовом походе против самой Бездны.

За эту неделю в жизни Мясника произошли значительные перемены. Он сумел выбраться из безжизненной выжженной пустоши и добрался до подножия горного массива. В одной из пещер он соорудил себе укрытие, где мог передохнуть и собраться с силами.

К его удивлению, Бездна оказалась местом, в котором все же можно было существовать. Поразительно, но в этом кошмарном измерении присутствовала вода — первейший источник жизни. Отсутствие здесь полноценных пищевых цепей и жизни в ее привычном понимании привело к тому, что никакие бактерии, микробы и паразиты просто не могли выжить.

Ученые со всего мира, изучавшие трупы тварей из Бездны, пришли к единому умозаключению — эти создания никогда не были живыми в полном смысле этого слова. Они представляли собой лишь марионеток, сляпанных из сгустков маны, обретших плотскую форму. И все же, несмотря на их нежитскую природу, их плоть была весьма питательна. По крайней мере, питаясь ею, Мясник мог продолжать выживать.

В пещере он обустроил временное пристанище и наконец-то смог немного отдохнуть после долгих скитаний по выжженным землям. Теперь у него появился шанс восстановить силы и продумать дальнейший план действий по возвращению из этого кошмарного измерения Бездны.

Мысли Мясника обратились к вопросу о том, есть ли вообще смысл в попытках вернуться в родной мир. И существует ли путь домой для того, кто оказался в ловушке Бездны? Тот факт, что за ним до сих пор никто не пришел, уже говорил о многом. Весьма вероятно, что его уже посчитали без вести пропавшим или погибшим.

Возможно, если ему чрезвычайно повезет, и он наткнется на один из разломов, через которые чудовища проникают в их мир, у него появится шанс вернуться обратно. Но нет… Это никак нельзя назвать везением. Никак нельзя именовать везением появление прохода, через которую в мирные земли вторгаются порождения Бездны.

Мясник снова припомнил ужасающие картины вторжения тварей, что довелось ему лицезреть. Кошмарные воспоминания о том, как селения были разорены, а люди убиты или обращены в нечто худшее, чем смерть. Он до сих пор слышал их крики, видел реки крови и горы трупов.

Вернуться и увидеть нечто подобное вновь? Неужели в этом заключалась его цель? Мясник вдруг засомневался в том, что возвращение домой — это то, к чему он должен стремиться. Возможно, его долг — сражаться здесь, в Бездне, чтобы не допустить повторения той трагедии, что он наблюдал.

Проведенное время в причудливом пространстве Бездны, при всех его ужасах, даровало Мяснику нечто, чего он никак не мог обрести в родном мире. Впервые в жизни он ощутил полную свободу, не сдерживаемую никакими оковами.

Орден, долг, приличия, законы, мораль… Все эти условности, столь важные в обычной жизни, здесь, в Бездне, потеряли свою силу. И оставшись один на один с чудовищными порождениями этого измерения, Мясник получил возможность предаться размышлениям.

Что он совершил в своей жизни? Какой след оставит после себя? Бесконечные сражения, кровопролитие, бесчисленные жертвы врагов от его руки… Была ли в этом истинная цель его существования? Возможно, все ужасы, что он видел и творил, были всего лишь порождением той среды, в которой он родился и вырос.

В Бездне же, лишенный всех прежних догм и путей, он мог наконец-то взглянуть на себя по-новому, без оправданий. Здесь не было ни чести, ни славы, ни какой-либо великой цели, ради которой стоило убивать. Здесь был только он сам и его изначальная, первобытная природа.

***

Прошел первый месяц с тех пор, как Мясник оказался замурован в причудливом мире Бездны. Осознание того, что он остался здесь по собственному выбору, а не был просто заброшен року, помогало ему держаться и не терять рассудок. И плевать, была ли эта мысль правдивой ил нет.

Этот месяц не был ни легче, ни сложнее, чем первая неделя пребывания в Бездне. Разве что во время той первой недели он только приспосабливался к новым реалиям и учился выживать. Сейчас же все вокруг стало знакомым и понятным.

Сильный пожирает слабого — этот закон, к которому он привык еще на Земле, здесь царил в открытую, не прикрываясь никакими иллюзиями. Можно сказать, что в Бездне Мясник наконец-то оказался там, где ему самое место.

Пусть в этом измерении не действовали прежние условности и моральные нормы, зато здесь царила первобытная простота. Жестокая, беспощадная, но в то же время честная реальность, где выживает сильнейший.

Освободившись от оков цивилизации, Мясник впервые в жизни смог взглянуть на себя без прикрас. Перед ним предстала его истинная природа — хладнокровного убийцы, идеально приспособленного к существованию в этом кошмарном мире смертоубийства.

И, возможно, именно здесь ему наконец-то удастся найти свое истинное предназначение. Обрести цель, которой он будет следовать не по обязанности, а по велению собственной жаждущей крови сути.

Очутившись в мире, где царит первобытный закон «сильный пожирает слабого», Мясник словно увидел себя со стороны, обнажив свою истинную суть.

Взглянув на свою суть со стороны, Мясник внезапно почувствовал глубочайшее омерзение к самому себе. Все эти годы в родном мире он был не просто беспощадным воином, но настоящим чудовищем для своих подчиненных. Да, они привыкли к ужасам войны, к монстрам из Бездны, с которыми приходилось сражаться. Но от порождений Бездны хотя бы выдавались передышки — периоды затишья между вторжениями.

А вот от Мясника для несчастных рыцарей под его командованием не было никакого отдыха. Он сам, их командир, был для них ежедневным кошмаром, от которого некуда было спрятаться. Своей неуемной жаждой крови, безжалостной дисциплиной и бесчеловечной жестокостью он, возможно, даже превосходил самих монстров, населяющих Бездну.

Его подчиненные не только рисковали жизнью в битвах с тварями из иных миров, но и постоянно дрожали от ужаса перед собственным командиром. Для них не было ничего страшнее, чем взгляд этого человека, в котором не осталось и следа сострадания.

Все приказы Мясника неукоснительно исполнялись, ибо малейшее неповиновение каралось столь безжалостно, что любой рыцарь предпочел бы лицом к лицу встретить монстра из Бездны, нежели навлечь на себя гнев командира.

Осознавая это, Мясник содрогался от стыда и отвращения к себе. Выходит, что все это время он и был тем самым истинным чудовищем, от которого не было спасения. Все россказни о долге, службе и жертвах ради великой цели — всего лишь прикрытие для его извращенной, садистской натуры.

Периодически, словно движимый каким-то инстинктивным зовом, Мясник возвращался на ту самую поляну с серой, потрепанной травой — место, где он и его товарищи впервые ступили в этот проклятый мир Бездны.

Каждый раз, приближаясь к знакомому лугу, в груди екало отголоском призрачной надежды. А что, если на этот раз все окажется иначе? Что если порыв ветра разведет седые заросли, и на поляне он увидит долгожданный отряд своих братьев из ордена Алых Сердец? Верных соратников, прибывших из родного мира, чтобы спасти его от вечного плена в этой чудовищной реальности?

Мясник дурил себя мыслью, что его не забыли, что все это время его отчаянно разыскивали, и вот, наконец, отряд спасения настиг его след и сумел пробиться сюда, в сердце Бездны. Он воображал, как обрадуются боевые товарищи, увидев его живым, как будут обниматься и хлопать по плечам в братском порыве.

Однако стоило ему ступить на злосчастный холодный луг, как все эти мечтания вновь рассеивались горькой явью. Ничего, кроме мертвой серой равнины, поросшей сухим дергом. Ни единой души, ни следа присутствия людей из его мира.

И тогда Мясника охватывало смятение. Имеет ли он вообще право считать тех благородных воинов своими братьями? После всего, что он сотворил, после того, как вел себя по отношению к ним все эти годы?

Разве достоин он их товарищеской привязанности и преданности после того, как держал их в страхе и унижении? Как мог требовать от них самоотверженности, если сам был для них хуже любого монстра Бездны?

Сломленный очередным разочарованием и терзаниями совести, Мясник вновь уходил прочь, влача за собой мрачную тень постыдных воспоминаний. Возможно, ему и впрямь лучше смириться с судьбой скитальца в этом кошмарном измерении, нежели лелеять наивные грезы о спасении?

В одно из своих бесконечных странствий по выжженным ландшафтам Бездны, Мясник внезапно натолкнулся на грандиозные руины, застывшие в глубоком кратере. Массивные обломки черного камня и перекореженные остовы оплавленных башен отбрасывали причудливые тени в зловещем полумраке этого места.

Сердце Мясника затрепетало, узнавая эти развалины. Это была цитадель ордена Едкого Мрака — братского воинского братства с родной планеты, известного своей безжалостностью и преданностью общему делу защиты родины от Бездны.

Именно полгода назад сам Лордрак, верховный предводитель ордена, направил эту могучую крепость прямо в разверзшийся разлом возле города Жилинска, отдав собственную жизнь ради того, во что беззаветно верил. Столь решительный поступок был последней отчаянной попыткой запечатать брешь изнутри и не допустить дальнейшего прорыва порождений Бездны.

А теперь вот он, сам того не чая, пересекся с останками их цитадели здесь, в сердце самой Бездны. Ощутимым доказательством того, что герои Жилинска все-таки достигли своей цели и закрыли проход для Хаоса, пожертвовав собственными жизнями.

Сколько же их полегло тогда в последней, отчаянной битве? Десятки? Сотни? Все до единого погибли, исполнив свой долг, но все же оставив после себя этот громадный след в виде разрушенной крепости?

Благоговейным трепетом преисполнился Мясник, ступая по ломаным плитам былой твердыни. Он ощущал величие и святую гордость за подвиг соратников, какой бы жестокой ни была их натура при жизни.

Исследуя руины погибшей цитадели ордена Едкого Мрака, Мясник к собственному изумлению обнаружил кое-какие полузаваленные складские помещения с остатками припасов и снаряжения. Вековой мрак Бездны не тронул часть консервированных продуктов и боеприпасов, а также энергетических батарей для доспехов.

Этот неожиданный запас ресурсов стал для Мясника настоящим подарком судьбы. Немалую часть найденного провианта и боезапаса он смог использовать для продления своего существования в этом негостеприимном измерении Бездны.

Снедь из цитадельных складов несколько восполнила его силы, а энергоблоки позволяли время от времени пользоваться онемевшими системами жизнеобеспечения доспеха. Боеприпасы же давали средство для защиты от жутких порождений Бездны, случайно попадавшихся на пути.

Однако, как ни горько было это осознавать, Мясник отдавал себе отчет, что найденные запасы рано или поздно истощатся. Рано или поздно патроны будут перебиты, энергоблоки сядут, а провизия — съедена до последней крошки.

И тогда его ждет либо скитание в поисках новых ресурсов, либо бесславная голодная смерть среди этих адских руин.

Взвесив все варианты, Мясник решил не терять времени и поспешил максимально эффективно использовать обретенный запас. Возможно, эти припасы и дадут ему шанс на какое-то время оттянуть неизбежную участь, грядущую в этом проклятом мире?