Тем временем.

Герцог Базилиан, о котором все говорили, что он слёг с простудой, пребывал в добром здравии и сидел в своём кабинете. Впрочем, сказать, что он чувствовал себя «прекрасно», было бы сильным преувеличением. Да, он не был болен настолько, чтобы пропустить заседание Совета, но от роящихся в голове мыслей у него началась такая мигрень, что никакие зелья не помогали.

— Евгения, что же ты задумала?

Опасаясь посторонних глаз и ушей, герцог приказал всем слугам и страже ни под каким предлогом не приближаться к кабинету. Убедившись, что он абсолютно один, он в который раз достал письмо дочери и тяжело вздохнул.

Он вспомнил, как несколько дней назад столкнулся с человеком, доставившим это послание. Особняк самой богатой и влиятельной семьи континента охранялся получше императорского дворца, но таинственному посыльному всё же удалось проскользнуть мимо всех постов и бесшумно проникнуть прямо в спальню герцога. Поняв, что перед ним невероятно искусный воин, герцог мысленно поблагодарил небеса за привычку не снимать защитные артефакты даже во сне, но всё же не смел ослабить бдительность ни на секунду.

— Послание от леди Евгении.

Однако стоило незваному гостю произнести имя дочери, как герцог застыл на месте. Тогда он не придал этому особого значения, но теперь, прокручивая ту сцену в голове, понял: посыльный намеренно назвал её именно «Евгения», а не «леди Базилиан» или «герцогиня Рудион».

«Это было сделано специально, чтобы я от шока не начал звать стражу».

И этот расчёт оказался абсолютно верным. Герцог даже почувствовал укол странной отцовской гордости от того, что в подчинении у его дочери находились такие выдающиеся люди, о существовании которых он даже не подозревал. Конечно, он был потрясён до глубины души, но, с другой стороны... Теперь он точно знал, что её былая одержимость кронпринцем была лишь искусной игрой. Выходит, она долгие годы тайно плела свою паутину, выстраивая собственную империю прямо под носом у семьи. И сейчас, учитывая масштаб происходящего, поверить в это было гораздо проще, чем сомневаться.

Герцог, чьё сердце на мгновение наполнилось гордостью за дочь, перевёл взгляд на письмо в своей руке. Осознание реальности тут же стёрло слабую улыбку с его губ, и он устало потёр виски. Как бы высоко он ни оценивал таланты Евгении, содержание этого послания не укладывалось в голове. Он даже на секунду усомнился, а действительно ли это писала она?

«Наверное, она и эти украшения прислала именно потому, что предвидела мои сомнения».

Герцог бросил взгляд на россыпь драгоценностей — часть приданого Евгении, — которые она вложила в конверт. Но даже без этого своеобразного «пароля» он узнал бы почерк дочери с первого же взгляда. Точнее, он узнал бы почерк той Евгении. Пусть она не присылала ему даже сухих поздравительных открыток на день рождения, герцог бережно хранил в сейфе каждый клочок бумаги, каждый отчёт об успехах, написанный её рукой ещё в те времена, когда она только училась читать.

И поскольку письмо было подлинным, на душе у герцога стало ещё паршивее. Дело в том, что за первой угрожающей строчкой — о которой он, впрочем, уже успел благополучно забыть — следовал колоссальный объём информации.

— Выходит, все эти слухи, что сейчас гуляют по столице, — тоже дело рук Евгении.

Сказать по правде, герцог считал эти россказни гнусной ложью, которую распускают мятежники, желающие раскачать лодку и спровоцировать смуту, воспользовавшись недовольством народа. И даже прочитав письмо дочери, он не изменил своего мнения. С точки зрения здравого смысла, будучи одним из основателей Империи и лидером императорской фракции, он был обязан пресечь подобное на корню. Но...

«Если хочешь и дальше считаться моим отцом, делай в точности так, как я говорю».

Эти слова написала его дочь, Евгения, которая после стольких лет глухого отчуждения наконец-то пошла на контакт. Он кожей чувствовал, что она не шутит, так как же он мог проигнорировать эту неприкрытую угрозу? И потому, получив чёткий приказ «пока не мозолить глаза императору», он впервые за всё время своего пребывания в статусе главы Дома Базилиан сказался больным и пропустил заседание Государственного совета. И теперь его изнутри снедала мучительная тревога.

Однако это было лишь началом. Истинная задача, которую возложила на него Евгения, казалась совершенно невыполнимой. Положа руку на сердце, он бы дорого дал, чтобы вообще в этом не участвовать, но как глава Дома Базилиан он просто физически не мог пропустить торжества по случаю Дня священного поминовения. Сколько бы раз он ни перечитывал письмо, он так до конца и не понял, чего именно добивается его дочь. И всё же то, что она доверила ему столь опасную, взрывоопасную тайну, говорило об одном: она была уверена, что он её не предаст.

Герцог вновь тяжело вздохнул, разрываемый надвое между тревогой за будущее семьи и переполняющими его отцовскими чувствами.

Пока герцог Базилиан терзался сомнениями, император, вернувшийся в свои покои сразу после заседания Совета, едва не метал молнии. Его глаза налились кровью от ярости. И дело было вовсе не в усталости.

Заседание, которое обычно длилось не менее пяти часов, сегодня свернули меньше чем за час. Отчасти потому, что император быстро заскучал без герцога Базилиана, но в первую очередь потому, что именно герцог всегда вёл эти собрания. Всю реальную работу тянули на себе подчинённые, а император сидел во главе стола лишь в качестве номинальной фигуры.

Видя, что правитель не в духе, дворяне благоразумно решили отложить обсуждение важных вопросов до лучших времён, но когда дело дошло до самых острых, неотложных проблем, отмолчаться уже не вышло.

— Ваше величество, обстановка в столице накалена до предела. Мы обязаны в кратчайшие сроки принять чрезвычайные меры по подготовке к зиме, чтобы хоть как-то успокоить народные волнения.

Этот, казалось бы, разумный совет привёл императора в бешенство. Да и какой это был совет? Никто не предложил реального решения, ему просто констатировали факт. Императора до зубовного скрежета бесило само то, что какие-то там «жалкие ничтожества» смеют открыто выражать недовольство его правлением, и ещё больше его злило, что теперь ему же придётся как-то их умасливать. А кроме того, в силу своих комплексов он болезненно воспринял тонкий намёк знати: причиной волнений была не только аномальная погода, но и гуляющие по городу крамольные слухи.

— Как смеет этот сброд так неуважительно относиться к императорской семье?!

В итоге на Совете было решено организовать масштабную раздачу угля и продовольствия, приурочив эту «милость» к празднованию Дня священного поминовения, до которого оставалось всего два дня. Да, военные трофеи, привезённые Кайденом, были весьма солидными, но и затраты на содержание армии и ведение войны нельзя было сбрасывать со счетов. Император, которого внезапная необходимость раскошелиться ударила по больному месту — его патологической жадности, — попытался было стрясти деньги с аристократов. Но быстро понял, что опоздал.

Оказалось, что Дом Базилиан, едва грянули морозы, уже вовсю начал раздавать зимние припасы через свои купеческие гильдии. Нет, ну если они собирались устроить такую невиданную щедрость, разве не должны были сначала доложить ему и объявить, что делают это исключительно по воле монарха?!

На самом деле Базилианы всегда активно занимались благотворительностью, и, поскольку они являлись столпами императорской фракции, их добрые дела автоматически повышали и престиж короны. Но император, которого подобные мелочи никогда не заботили, об этом, разумеется, даже не подозревал.

— Все как один — сборище предателей и недоумков! — раздражённо пыхтел император, взбешённый тем, что всё идёт не по его сценарию.

— Ваше величество, осмелюсь заметить… на мой скромный взгляд, итоги заседания не так уж плохи, — осторожно подал голос камергер.

Император тут же грозно нахмурился и уже открыл рот, чтобы рявкнуть на слугу, но вовремя вспомнил, что тот обычно отличается сообразительностью и умеет говорить то, что хочет слышать его господин. Сделав глубокий вдох, император процедил:

— И с чего бы тебе так думать?

Камергер, обрадовавшись, что император не рассердился, быстро ответил:

— Вспомните, ваше величество, в честь чего мы отмечаем День священного поминовения? Разве не в этот день всему миру было провозглашено, что Великий Первый Император получил откровение от самой Богини и сразил злобного дракона? Если вы, ваше величество, с присущим вам милосердием объявите, что нынешние катаклизмы — это кара Богини, обрушившаяся на нас из-за тех, кто сеет смуту и клевещет на императорскую семью, и призовёте всех к покаянию… Разве эти глупцы не уверуют в ваши слова?

Чем дольше император слушал елейную речь камергера, тем светлее становилось его лицо.

— А ведь и правда! — император, в порыве радости хлопнувший себя по бедру, тут же одёрнул себя, вспомнив о монаршем достоинстве, и приосанился. — Истинно так. Наставлять неразумный народ на путь истинный — мой священный долг.

Чем больше он обдумывал эту идею, тем гениальнее она ему казалась. Сейчас все и так были убеждены, что погодные аномалии — это божий гнев, просто связывали его с гуляющими по городу сплетнями. А что, если перевернуть всё с ног на голову? Заявить, что Богиня разгневалась именно из-за того, что народ посмел посягнуть на авторитет короны! Это не только заткнёт рты недовольным, но и в очередной раз подчеркнёт богоизбранность и святость императорского Дома.

У императора словно камень с души свалился. Забыв о своей феноменальной жадности, он щедро наградил камергера. В приподнятом настроении он даже принялся высмеивать зачинщиков слухов: надо же быть такими идиотами, чтобы начать эту кампанию прямо накануне Дня священного поминовения, тем самым собственноручно вырыв себе могилу!

Но радость его длилась недолго. Вспомнив о делах насущных, император помрачнел и спросил:

— Что с Кайденом? Он в состоянии присутствовать на церемонии?