"Утро началось с ритмичных стуков в дверь."

— Это точно не отец, — тихо прошептал я.

"Он никогда так не стучит, его стук всегда был хаотичным и глухим. За годы постоянного ожидания я научился определять его приход

по стукам и шуршаниям за дверью."

— Кто там? — спросил я тихо.

— Костик, открывай, это тётя Галя, я принесла тебе торт!

"Это была наша соседка. Она часто приходила к отцу и просила его помочь с разными житейскими делами. У неё никого не было, и она жила на пенсию, которую получала от станции. Её дети погибли, работая там, так что это было вполне обычной практикой."

— Ну что, с днём рождения, мой дорогой! — сказала она, положив торт в прихожей и крепко обняв меня. После этого она ушла.

"Томное ожидания около двери, проходит час, два, три..."

"Я уже теряю счет времени и погружаюсь в собственные мысли"

"Я никогда не любил праздники. В детстве казалось, что радость — это что-то чуждое, что-то, что касается всех, но не меня.

Дни рождения были особенно ненавистны. Слишком много шума, слишком много ожиданий, которые никто никогда не оправдывал.

И этот день не стал исключением. Он только подтвердил, что радоваться больше нечему.

Но каждый раз отец развеивал все мои сомнения и заставлял меня расплываться в улыбке."

— В этот раз все будет иначе!

"Бесконечно проговаривая это про себя, я думал о том, что на этот раз я смогу почувствовать себя по-настоящему счастливым и проведу этот день как следует, как мой лучший праздник."

— Мне уже исполнилось 12.

"Отец должен был вернуться с очередной экспедиции с минуты на минуту. Он обещал, что в этот раз вернётся с чем-то особенным —

с чем-то, что меня удивит. Но я давно перестал верить в эти обещания. Они звучали как мантра перед каждым его погружением.

Ещё одно открытие, ещё один шаг глубже. Ещё одна неделя или месяц, когда его не будет рядом.

Но именно сегодня - я верил ему со всех сил, что у меня есть."

"Я сидел за столом и рассматривал торт, который оставила наша соседка, и ждал. Время тянулось, словно вязкий туман заполнил комнату. За окном начинал сгущаться вечер, и я уже начал думать о том, что отец снова не придёт.

Но когда раздался стук в дверь, я словно почувствовал крылья за спиной."

— Ну и к черту этот аквапарк!

— Сходим туда завтра или вообще не пойдем, это уже не важно!

"Стук был не тот, но мне все равно"

"Дверь распахнулась..."

"На пороге стояли двое мужчин в строгих формах станции "КЕЛПИ". На их лицах не было ни тени улыбки, ни следа радости.

Я сразу понял, что что-то случилось.

Отец всегда шутил, что если его раздавит под водой, они придут к нам. Только вот пришли они ни к нам — они пришли за мной."

— Костя, — тихо произнёс один из них, не заходя в дом, — у нас плохие новости.

"Я не помню точно, что они сказали дальше. Всё смешалось в один тягучий поток слов. "Катастрофа", "батискаф", "ошибка", "погружение". Глубина — семь тысяч метров. Это всё, что я запомнил. Давление раздавило судно, как жестяную банку. Отец не послушал приказов, продолжил погружение, игнорируя отчаянные сигналы остановиться. Его одержимость морем забрала не только его, но и всю команду."

"Они не сказали мне, что он погиб из-за своей ошибки, но я знал. Я знал это с того самого момента, когда они постучали в дверь.

Отец был всегда таким — рисковал, несмотря ни на что. И теперь за этот риск я должен был заплатить."

"Они не предложили ни утешения, ни поддержки. Просто сообщили о смерти и добавили, что меня переведут в интернат при станции,

где находятся дети, потерявшие родителей. Безжалостные, как глубина, они выполняли свой долг — без эмоционально, холодно..."

"Пелена окутала мой разум и зрение, я словно стал - куклой..."

"Эти люди шастали по дому, что-то искали, собирали мои вещи, вещи отца."

"И в один момент... просто увезли меня."

"В интернате было хуже, чем я мог представить. Тишина не была спасением. Она была как этот океан — давящая, холодная

и безразличная. Здесь никто не ждал тебя с вопросами, как ты себя чувствуешь. Никому не было дела до твоих слёз. А если ты и плакал,

то делал это один, в темноте, когда никто не мог видеть."

"Другие дети были такими же потерянными, как и я. Но мы не находили утешения друг в друге. Каждый из нас строил вокруг себя невидимые стены, чтобы защититься от боли. Мы жили в одиночестве, окружённые сотнями таких же сирот."

"Я никогда не чувствовал себя частью этого места. Каждый день казался бесконечным погружением вглубь, как спуск батискафа в мрачные воды океана. Чем дальше я погружался, тем меньше света оставалось. Там, на дне, больше не было эмоций. Только пустота."

"Я не помню, когда именно начал чувствовать себя... мёртвым. "

"Это не произошло сразу. Сначала я просто стал меньше говорить. Потом начал избегать взглядов других. Даже воспитатели, которые казались безразличными ко всему, не пытались втянуть меня обратно в этот мир. Они просто следили, чтобы я ел, спал и ходил в школу. Всё остальное их не волновало."

"Но мне и не нужно было их внимания. Я не хотел быть частью их мира. Мой мир остался на глубине — там, где погиб мой отец,

где его тело раздавило водяное давление, как и моё желание жить."

"Люди всегда казались мне чужими. Я не понимал, почему они смеются, почему они разговаривают, почему они трогают друг друга.

Я не чувствовал этой потребности. Они жили, как будто знали какой-то секрет, которого мне никогда не открыть."

"Но, я очень любил за ними наблюдать и слушать то, что они говорят."

"Бесконечно пытаясь осознать, почему они поступают так или иначе."

"Может, это из-за отца. Он тоже всегда держался в стороне, словно что-то внутри него было слишком велико для обычных человеческих отношений. А может, это из-за матери, которую я никогда не знал. Её отсутствие оставило пустоту, которую никто и никогда не смог бы заполнить."

"Я был один. Даже когда вокруг меня было много людей, я чувствовал себя, как батискаф на дне океана — давленый со всех сторон, окружённый неведомыми силами, которые могли разрушить его в любой момент."

"Чем старше я становился, тем больше осознавал свою оторванность от других. Я не мог быть как они. Их смех, их радость — всё это казалось мне бессмысленным. Они радовались каким-то мелочам, в то время как я всё больше погружался в темноту своего сознания."

"Воспитатели не пытались меня изменить. Они видели во мне лишь ещё одного сироту, который должен был отработать своё пребывание здесь. Мы были как товар — нас использовали для поддержания работы станции, чтобы оправдать расходы, которые они на нас потратили."

"Интернат стал для меня клеткой, но не физической — духовной. Я не мог уйти, но и не хотел оставаться. Жизнь проходила мимо меня,

как течение воды вокруг батискафа. Я просто дрейфовал, не пытаясь ни выбраться, ни достичь чего-то."

"Всё, что оставалось, — это ждать. Ждать момента, когда давление станет слишком сильным, и что-то внутри меня сломается окончательно."