До моего двадцатилетия остался ровно месяц. С этого дня начнётся подготовка к моей будущей коронации — меня будут обучать, наставлять, показывать лица и земли, за которые однажды я стану нести ответственность. Я — Давидус Грейрядка, и, как говорят все вокруг, моё имя должно войти в историю.

«Не подведи свой будущий народ, Давидус», — говорит мне мой отец, Император Илларис, каждый раз, когда мы остаёмся наедине. Говорит с лёгкой улыбкой, но за его голосом я чувствую тяжесть, которую он носит внутри — тяжесть, которую скоро унаследую и я.

Я чувствую этот груз заранее, словно его уже возложили на мои плечи. Взгляд слуг стал внимательнее, наставники больше не смеют спорить, друзья стали вести себя иначе — как будто я уже не человек, а роль. Роль, которую нужно исполнить без ошибок.

Вокруг тишина — преддверие будущей власти. Но где в этой тишине я сам?

Что я на самом деле могу принести своим землям? Что хорошего выйдет из моего правления, кроме имени и крови Грейрядок, текущей во мне?

Иногда, поздно ночью, глядя на карту империи, я ловлю себя на мысли, что чувствую себя... не тем, кто должен носить корону. Не тем, кого ждут эти земли. Моё сердце не пылает жаждой славы, не тянется к битвам. Меня не возбуждает рёв войны, не манит запах горящей границы. И тогда я спрашиваю себя — почему? Что со мной не так?

Мои предки... Они жили войной. Один за другим, они рисовали границы не чернилами, а кровью. Их прославляли за победы, за трофеи, за разрушения, принесённые чужим землям. Их именами пугали младенцев в соседних державах. Они были громкими, гневными, неудержимыми. И я… не чувствую в себе ни капли их ярости. Ни одной искры их разрушительного величия.

Это неправильно? Или, наоборот, в этом — моё отличие, моя сила?

А может, это приходит со временем? Может, однажды и я научусь смотреть на чужую землю как на потенциальную территорию Империи? Пожелать завоевания, просто чтобы запомнили моё имя?

Но хочу ли я быть таким? Хочу ли я стать копией своих предков, или мне уготована иная дорога — дорога мира, созидания, внутренней крепости, а не внешней силы?

Иногда я боюсь, что ответы на эти вопросы появятся слишком поздно… когда я уже стану Императором. И тогда каждый мой выбор станет выбором всей Империи.

Я помню один разговор с отцом. Это было несколько лет назад, когда я ещё не носил тяжёлых одежд дворцовых встреч, когда ещё мог позволить себе бегать по саду босиком. Мы сидели вдвоём на балконе старого южного крыла, ветер играл с занавесями, а в небе медленно опускалось солнце.

— Скажи, отец.

Спросил я тогда.

— Ты когда-нибудь сомневался в себе? В том, что делаешь?

Он посмотрел на меня, чуть прищурив глаза, будто не ожидал такого вопроса. А потом вздохнул, взяв в руки бокал вина, и не отвечал с минуту. Я уже подумал, что он проигнорирует мой вопрос, как обычно делает со мной. Но он вдруг сказал:

— Сомнения приходят к слабым. А слабость — к тем, кто хочет быть хорошим человеком больше, чем сильным правителем.

— А разве нельзя быть и тем, и другим?

Неуверенно спросил я. Он усмехнулся.

— Нет. Мир уважает силу, Давидус. Слабость — для философов и поэтов. Империи строят не они.

После этих слов он развернулся и ушёл, оставив меня одного на балконе. Тогда мне было четырнадцать. С тех пор я не раз вспоминал этот разговор. Каждый раз, когда слышал, как говорят о «будущем великом Императоре Давидусе», и сжималось что-то внутри. А если я не великий? А если я просто хочу, чтобы моя Империя не умирала на полях чужих войн, а расцветала в тишине собственных садов?

Но может быть... может, мне придётся стать сильным. Просто по-своему.

Свободное время я проводил в Центральной библиотеке — величественном храме слов и памяти, самом крупном собрании знаний не только в Империи Регионов Далёких Земель, но и, по слухам, на всём континенте. Здесь стены пропитаны тишиной, и в ней я нахожу то, чего не могу найти при дворе: покой, искренность, возможность остаться наедине с собой. Здесь, между полками, заваленными пыльными фолиантами и забытыми свитками, я не наследник престола, не сын императора, а просто человек, ищущий ответы.

Я тянусь к историям прошлого. К книгам, что не прославляют героев войны, а плачут о тех, кто потерял всё. Война — в них не подвиг, не долг, не судьба, а болезнь человечества, повторяющаяся с новой и новой жестокостью. И чем больше я читаю, тем яснее понимаю: война — это не путь развития, а путь деградации, путь назад, в первобытную тьму.

Я читаю размышления философов Священного календаря, дневники полководцев, которые сожалеют, но продолжают убивать. Письма матерей, потерявших сыновей. Очерки хронистов, пытавшихся запомнить хоть крупицу мира среди всеобщей бойни. Всё это говорит мне одно: мир рушится не из-за слабости, а из-за того, что сила стала главным языком.

Иногда я задаюсь вопросом — если я вижу это, почему не видят другие? Почему не видел отец, не видели его предки? Или… они видели, но просто не верили, что могут что-то изменить?

Так, в ненависти к войне и отвращении к бойням, я прожил ещё десять лет. В тени трона, но с его весом уже на плечах. Всё это время меня обучали — нет, не просто быть императором, а быть тем, кем хочет видеть меня народ, кем видит отец, кем были мои предки. Меня учили говорить как император, думать как император, дышать как император. Но чем больше я вникал, тем яснее понимал: если я стану ещё одним из них, всё повторится. А стать им я должен, по традиции, в свой 30-й день рождение.

С раннего утра до поздней ночи — книги, советы, встречи. Мне показывали карту мира, как будто это шахматная доска, а людей — как пешки. Меня знакомили с "нужными" людьми: генералом, старейшинами, жрецами, банкирами. Мне указывали, кто достоин уважения, кто опасен, кто влиятелен. Но я слушал не только то, что мне говорили — я учился слушать то, что скрывали.

Так я понял: кто из них способен принять мирное правление, кто умеет мыслить, не опираясь на меч. А кто — врос в войну, питается ею, и не позволит миру прийти без борьбы. Этих я запомнил. Не с ненавистью — с сожалением. Но если я хочу установить иной порядок, если я хочу, чтобы моя империя перестала быть машиной смерти, то от них придётся избавиться. Ради мира. Ради будущего. Ради того, чтобы мои дети не читали в библиотеках истории о пылающих деревнях и запечатлённых в рунах солдатах.

Это и будет моя первая война — война за право править без войны.

Но вскоре оказалось, что я знал всех своих будущих врагов… кроме одного. Того, кто был ближе всех. Моего отца. Иллариса Грейрядку — Императора Регионов Далёких Земель.

Я считал, что он уйдёт спокойно. Что отдаст трон, пусть и скрипя зубами, но с гордостью за «преемственность». Я был наивен.

В ночь перед моей коронацией, на мой тридцатый день рождения, я не мог уснуть. Мне предстояло принять на себя не только корону, но и бремя нового пути. Я стоял у зеркала в тишине, оттачивая речь. Мирное правление. Перемены. Надежда. Слова звучали уверенно. Даже если я сам ещё не до конца в них верил.

И тогда я увидел — в отражении, словно пятно тьмы, скользнула тень за моей спиной. Я обернулся. И всё произошло слишком быстро.

Он — мой отец — бежал на меня с кинжалом в руке. Без короны, без мантии. Только голый фанатизм в глазах и бешенство зверя, которому отнимают логово. Он кричал, захлёбываясь яростью:

— Я не позволю тебе разрушить Империю! Не передам трон слабаку! Предателю! Ты хочешь мира? Мир уничтожит нас! Я убью любого, лишь бы сохранить порядок!

У нас была короткая борьба. Кинжал вырвался из его рук. В пылу схватки я сжал лезвие и порезал ладони — кровь струилась по пальцам, капала на мрамор. Он замешкался. Я не стал. Словно не я, а история сама двигала моей рукой.

— Я готов убить любого… если это цена мира.

Прошептал я, и вонзил кинжал ему в грудь.

Он отшатнулся и упал, тяжело дыша, глядя в потолок. Кровь ползла по полу, как змея, но он улыбался. Даже умирая, он улыбался.

— Ты такой же… как я…

Прошептал он напоследок.

Я смотрел на его мёртвое лицо и не чувствовал ни боли, ни сожаления. Лишь чёрную, тяжёлую тишину.

Он умер. Потому что выбрал войну. Потому что заслужил смерть.

Я молча накрыл тело отца тяжёлым тёмным халатом. Он лежал, как древняя статуя — неподвижный, безвластный, наконец-то переставший управлять этим миром. Кровь уже начала густеть на полу, впитываясь в швы ковра, как будто сама Империя пыталась сохранить в себе след его гибели.

Сжав окровавленную ладонь, я туго обмотал её свежим бинтом. Боль напоминала о случившемся, но я не позволил себе ни слабости, ни сожаления. Всё было решено. Впереди — коронация.

Я дождался рассвета. Первый свет небес будто разрезал ночь на части. Под его холодным сиянием я начал облачаться в торжественные одежды. Плащ белого цвета, символ грядущей эпохи. Мантия — тяжёлая, как груз ответственности. Металлический обруч предшественника — вскоре сменится короной.

Тем, кто спрашивал, где мой отец, я спокойно отвечал:

— Не знаю. Видимо, ушёл молча молиться в одиночестве.

Ложь ложилась легко — словно давно готовилась в моём сердце. Или, может, это была не ложь, а просто умолчание. Он и правда теперь молчит, один. Навсегда.

Я вышел из дворца и направился к Церемониальному храму Богини Имбы — богини справедливости, и новых знаний. Воздух был прохладен, ветряной. Мир словно затаился.

Перед храмом уже собрались люди. Граждане в праздничных одеждах. Элитная армия в строю. Командиры, капитаны, генерал в парадных доспехах. Все ждали. Все смотрели.

Я шёл мимо них, чувствуя, как каждое лицо жаждет увидеть в будущем императоре — силу, честь, продолжение Грейрядки. Но никто из них не знал, каким был мой первый шаг к трону.

Шаг по чьей-то крови.

Я уже и не помню, что говорил смотритель церкви, когда провозглашал меня новым императором. Его слова были важны, но в тот миг я слышал только гул собственной крови и стук сердца, отдающийся в раненой ладони. Они звучали как фон — торжественный, священный, но далекий.

Когда церемония завершилась, я медленно встал и направился к высокому балкону, что выходил прямо над храмовой площадью. Там, внизу, собрались тысячи: простые граждане, военные, аристократы, старейшины городов, торговцы, чиновники. Все ждали. Все затаили дыхание.

Я знал: сейчас я должен либо стать великим, либо быть разорванным в клочья.

— Наша империя.

Начал я, громко и уверенно,

— С самого своего рождения шла по пути войн, разрушений и крови. Все эти века нами правил род Грейрядок, и я — его прямой потомок. Но я решил: хватит.

Я сделал паузу, позволяя тишине заполнить воздух.

— Хватит с нашей земли, уже прошитой болью и смертью. Война — это путь деградации и гнили. Мир — путь развития и созидания. И я выбираю второе.

Многие взгляды обострились. Кто-то напрягся. Кто-то вскинул бровь. Я видел в их глазах сомнение, раздражение. Не все хотели мир. Не всем была выгодна тишина.

— Наверняка каждый из вас терял кого-то близкого на этих войнах. Сына. Брата. Отца. Друга. Мужа. Спросите себя: стоят ли эти потери нескольких несчастных метров земли? Земли, которую вы, скорее всего, даже никогда не увидите?

Я ждал. И вот — площадь замолкла. Как будто сам воздух перестал дышать.

— Я уверен: для каждого из вас дороже жизнь близкого, а не клочок чужой земли. А для тех, кто считает наоборот — у меня нет других слов, кроме одного: вы жалкие кретины!

Я ударил обмотанной ладонью по перилам балкона, и из раненой ладони, сквозь бинт, выступала кровь. Народ заволновался. Где-то в глубине толпы я услышал крики поддержки. Кто-то закричал «Да здравствует новый Император!», кто-то просто молча кивнул. Пошёл первый живой отклик.

Но армия молчала. Мафтей Мыстроф, генерал, стоял как камень. Его лицо побледнело, а губы сжались в тонкую линию. Я знал — он не примет мои идеи. Он был породнён с войной. Он — её сын, её слуга.

Я продолжил:

— Я готов на всё, чтобы кровь невинных больше не проливалась. Готов жертвовать, терпеть, бороться — но не за территорию. А за мир. За право детей расти без звука рунных ударов. За возможность дышать, не ощущая запаха пепла.

И тут в храм ворвался стражник. Лицо его было искажено, голос дрожал от тревоги:

— Император Илларис найден мёртвым! В покоях... у Давидуса!

Толпа всколыхнулась. Гул. Крики. Тишина. Все взгляды разом устремились на меня. И я... улыбнулся.

Не из радости. А из решимости.

Я громко, твёрдо, почти с вызовом произнёс последнюю фразу:

— Ради мира. Ради жизней добрых людей. Я готов использовать наследственную жестокость своего рода... чтобы пролить кровь тех, кто хочет вновь утопить мир в войне!

Толпа замолчала. Потом — аплодисменты. Сначала неуверенные, потом всё громче, до стоячей овации. Люди принимали меня. Хотели верить. Хотели перемен.

А верховная знать... знать смотрела на меня, как на чудовище, которое они сами породили.

И я ушёл с балкона, чувствуя: началась не эпоха мира... началась моя война за него.