Я дособирал все уцелевшие игрушки и положил их обратно в коробку, закрыв картонной крышкой. А ведь мама говорила, что мы их собираемся Григорию продать, даже те раздавленные, так что надо, наверное, их тоже туда положить, а то скажет ещё, что обманули. Я снова открыл коробку и начал медленно перекладывать осколки, осторожно, слегка придерживая их одной рукой, чтобы не пораниться. У меня получалось всё лучше и лучше, так что дело шло довольно быстро. За работой заглушились и голоса из комнаты, точнее, в основном один голос — мамин, который явно выделялся даже на фоне баса Григория.

Я перестал замечать какие-то звуки, словно их не существовало в этом мире. Голоса, крики, вздохи, стоны — всё ушло куда-то на второй план, они все были как будто на фоне, что-то вроде музыки в машине, которую перестаёшь замечать при долгой езде. Звуки превратились в нежеланный фоновый шум, лишь отвлекавший от случайно открывшегося увлекательного занятия. Так я и собирал осколки в коробку, не замечая, что кто-то в этот же самый момент открывает дверь на кухню.

— Ва... — прервалась мама, не договорив. Наконец она посмотрела под ноги. — Оx... — Мама схватилась за сердце и в ужасе отшатнулась, будто увидела что-то страшное. — Напугал меня... Совсем у тебя совести нет. — с упрёком в голосе добавила мама, глядя на меня сверху вниз и всё ещё держась за сердце. А затем, оглянувшись по сторонам, негодующе продолжила: — Так ещё и в полной темноте сидит! Как специально поджидал.

На удивление видел я довольно хорошо. Перед глазами не было никакой тёмной дымки, обычно напоминающей сгусток энергии или что-то подобное. Цвета сохраняли свой оттенок, а сгущавшиеся тени и вовсе казались бледным сиянием, источавшим фантомный отблеск.

— Да нет, мам, я...

— Где тут свет то включается? — прервала меня мама, пытаясь одновременно не наступить на меня и разглядеть заветный переключатель. Её голова слегка высовывалась из-за двери, а рука блуждала по стене. — Как ты здесь сидишь вообще? — спросила мама, украдкой взглянув на меня и снова принявшись за поиск переключателя.

— Мам, ты свет что-ли хочешь включить? — осведомился я.

— А ты будто не видишь! — съязвила мама, а затем, немного подумав, добавила: — Хотя в такой-то темноте можно корову не разглядеть, не то что этот переключатель, чёрт бы его побрал.

— Мам, так вот он. — произнёс я, глядя на выключатель.

(Здесь выключатель тоже самое что и переключатель)

С этими словами я встал и нажал на переключатель. Лампочка судорожно замигала и залила кухню тусклым светом, это несколько обескуражило мать, заставив её переварить увиденное.

— Как это? — несколько озадаченно, будто не веря происходящему, спросила мама.

— Ну вот так. — недоумённо проговорил я. — Просто переключатель был немного повыше чем в нашей прошлой квартире, и всё.

После моего объяснения мама оторвала свой взгляд от стены и удивлённо уставилась на меня. К моему несчастью, продлилось это недолго. А выражение маминого лица, спустя несколько секунд, и вовсе не сулило ничего хорошего.

— Ты до сих пор не убрал эти стекляшки?! — негодующе воскликнула мама, взглянув на пол, усыпанный тем, что когда-то было ёлочными игрушками. — Ты чем вообще тут занимался, а?

— Да я сейчас быстро, — спешно ответил я.

Такой ответ, к моему несчастью, не устроил мать ни на грамм.

— Никакого толка. Прям ничего поручить нельзя, себе дороже!

Невольно задев меня своим плечом, мама вошла на кухню и стала заталкивать ногой осколки под рядом стоящий холодильник. Я даже растерялся, так как попросту не ожидал такого развития событий, поэтому, отойдя в сторону, просто молча стоял и наблюдал. Маму в этот момент лучше было не злить.

— Не дай бог носки порву. — приговаривала мама, попутно работая одной ногой. — Не дай бог!

Я решил немного разрядить обстановку и без всякой задней мысли поинтересовался:

— Мам, а чем вы там занимались с Григорием в комнате?

Мой вопрос, впрочем, вызвал, скорее, обратную реакцию. Видимо, я спросил что-то не то.

— Тебя это касаться не должно. — строго сказала мать.

— Мааам, ну мне же интересно, расскажи, — умоляюще проговорил я.

— Ты с одного раза не понимаешь? Тебе сто раз надо повторить или как? — грозно произнесла мать. — Ещё один такой вопрос, и пойдёшь на улицу — будешь там ночевать.

После таких слов я немного поник. Если мне не удастся поднять маме настроение, то, боюсь, вечером даже Григорий меня не спасёт от наказания. Хотя отчаиваться пока было рано, главное, чтобы всё не стало ещё хуже, чем есть сейчас.

— А где Григорий будет ночевать? — спросил я, не удержавшись.

— Давай каждый своё дело сделает, а потом мы с тобой поговорим. — холодно ответила мама, даже не посмотрев в мою сторону.

Я неспешно подошёл к коробке и аккуратно прикрыл её крышкой. Мама же в это время заканчивала "генеральную уборку": она слегка подталкивала оставшиеся кусочки поближе к холодильнику. Так что в итоге их почти не было видно.

— Мам, так где Григо... — не успел договорить я, так как от увиденного у меня окончательно пропал дар речи.

Выйдя из комнаты и остановившись посреди коридора, соединяющего между собой все комнаты в доме, Григорий, без какого-либо смущения, стоял лишь в одних трусах. Могло показаться, что он даже ухитрялся позировать, расположив одну руку на боку, при этом второй он поддерживал сигарету, источающую какой-то зловонно мерзкий запах, от которого хотелось кашлять.

Загвоздка была в том, что сам курящий полностью не осознавал факт того, что его развлечение может кому-то причинить дискомфорт, пусть даже и совсем мизерный.

— Меня вспоминаете? — шутливым тоном поинтересовался Григорий.

Дым, который больше напоминал своим видом густой туман, разнёсся по квартире. Щели в кирпиче, из которых дул ветер, незакрытые окна, открывающие путь сквозняку, а может, это и вовсе были лёгкие Григория, так отчаянно отвергавшие эти зловония, что в итоге вся гадость буквально сочилась из носа наружу, точного ответа не было. В этой сложившейся ситуации было предельно ясно лишь одно: столько дыма мог породить разве что паровоз, несущий целый состав.

— Кх... Кхе... — закашлялся я, случайно вдохнув в себя противное облако дыма.

— Чего это он, Алин? — спросил Григорий, глядя на меня.

— Гриш, не дыми здесь, видишь же, ребёнку плохо, — сказала мама без видимого упрёка в голосе.

— А, — растерянно, будто опомнившись от длительного забвения, произнёс Григорий. — Пардон. — После этих слов он потушил сигарету об трусы и, слегка выпятив голову вперёд, наигранно поклонился, будто хотел выполнить реверанс.

(Реверанс — почтительный дамский поклон, с отступлением назад и приседанием)

Григорий, на моё удивление, не стал долго задерживаться на одном месте и уже совсем скоро удалился в ванную, будто ничего и не происходило.

Мама направилась вслед за Григорием, однако, проходя мимо меня, шепнула:

— Если ты, пока тут сидел, поцарапал пол этими стекляшками, в лучшем случае останешься без интернета. — произнесла мама, а после короткой паузы добавила: — Пугай других дальше. — Сказав это, мать напоследок одарила меня взглядом, который совмещал в себе презрение, надменность и даже каплю злорадства, затем отвернулась и быстрым шагом направилась в ванную.

Вскоре оттуда послышался звук льющейся воды, вперемешку со странным грохотом, какой бывает, когда что-то нечаянно задеваешь, а потом стараешься не накричать на это "что-то". Дверь, ведущая в ванную, была закрыта на щеколду, которую зачем-то проверили аж трижды... Я не понимал: что такого надо скрывать там, чтобы каждый раз подходить и пытаться открыть эту несчастную дверцу, со словами — "Закрыто вроде, проверь сама на всякий случай", а потом стараться сломать её, будто за ней спрятан сундук с сокровищами или вход в другой мир.

Но больше всего меня раздражал этот непонятный грохот, доносившийся даже через фанеру, которую все по какой-то неизвестной причине называли "дверью", хотя через неё было слышно практически всё. Мне хотелось подойти поближе к ванной и крикнуть: "Можно потише, я уже устал слушать этот шум", но вряд ли бы это закончилось чем-то хорошим. Наверное, просто бы наказали или накричали бы, а мама вообще могла и ударить... Этого я очень боялся, больше всяких наказаний.

— Надеюсь, это будет продолжать не долго. — пробурчал себе под нос я. Возможно, мои слова как-то дойдут до тех двоих. Но чуда, увы, не произошло.

Я сел на располагавшуюся рядом табуретку и прислонился спиной к стене. Ноги вытянулись сами собой, а голова уже клонилась ко сну, даже глаза предательски закрывались. Я широко зевнул и потянулся за своим телефоном, мирно заряжавшимся на столе.

— Эх, всего сорок четыре процента, — произнёс я, после того, как нажал на кнопку включения.

Интернета не было, так что я не мог поиграть в какую-то онлайн игру. Хотя, по правде сказать, очень хотел. Не то чтобы в квартире не было роутера, или сюда забыли провести интернет — хотя мама и пугала меня этим, — как оказалось, здесь он был, я просто не знал пароль. Так что угроза матери — оставить меня без интернета, казалась вполне осуществимой, что пугало ещё сильнее.

Звук грохота становился с каждым разом всё сильнее. А голова начинала ныть с удвоенной силой.

В какой-то момент я всё-таки не выдержал и крикнул:

— Можно потише, пожалуйста, у меня уже голова болит из-за вас!

Никакой ответной реакции не последовало. Наоборот, казалось, что звук стал ещё громче. А потом резко утих, так же быстро, как и начался.

Из комнаты доносилась едва слышимая мелодия. Она всё нарастала и нарастала, а в конце и вовсе вылилась в какую-то протяжно сладкую песню о любви с вибрацией в придачу. Как только мелодия набрала достаточную громкость, из ванной, как ошпаренный, вылетел Григорий, каким-то образом задев своей ногой очередную коробку.

— Ах же ж... — не успел окончить Григорий и совершенно другим, более любящим голосом продолжил: — Да, дорогая.

Вода в ванной больше не издавала слегка потрескивающий шум, а назойливый грохот наконец-то утих. Мама осторожно, слегка крадясь, вышла из ванной и поставила коробку на её законное прежнее место. В доме воцарилась тишина, лишь изредка прерываемая звуками грузных шагов и басистым, но одновременно ласковым, нежным голосом Григория, что разговаривал с кем-то по телефону.

— ...

— Да задержали опять на работе.

— ...

— Да это начальница всё, опять заставила сверхурочные брать.

— ...

— Ты же меня знаешь, конечно, постараюсь пораньше освободиться.

— ...

— Ты же знаешь, она бы просто раздавила меня.

— ...

— Марин, ну какая любовница? Что ты себя там опять понапридумывала?

— ...

— На работе я, слышишь? На работе.

— ...

— Марин, ну не начинай опять. Мы это с тобой уже сто раз обсуждали.

— ...

— Не надо к матери ехать! Я вообще-то семью пытаюсь прокормить, а ты тут разводишь, не знаю что...

— ...

— А Сашку то зачем забирать? Мусь, ну погоди — погоди, дай мне всё объяснить...

— ...

— Работу быстро доделаю и сразу к тебе. Честно, никуда заходить не буду, сразу домой.

— ...

— Я и сам не в восторге, но начальница — падла эдакая, говорит: раз хочешь повышение, тогда и работой больше, может, подумаю, что с тобой делать. Прямо зла не хватает. Но что поделать-то? Мы же вроде хотели отдохнуть полететь. Куда ты там хотела? Рейкьявик или это... как его там... Амстердам.

— ...

— Я и сказал Роттердам. А послышалось что?

(Роттердам — город и община в Нидерландах)

— ...

— Ладно, ладно, оговорился, с кем не бывает...

— ...

— Ага, да.

— ...

— Целую, милая.

На мгновение во всей квартире воцарилось беззвучие. Мама закончила передвигать другие коробки, хотя в этом, на первый взгляд, и не было острой необходимости, однако практика, к несчастью, показывала диаметрально противоположное, но логичное объяснение: люди склонны не обращать внимание на мелкие детали, когда дело доходит до чего-то крупного и масштабного, пусть даже только они так и считают.

— Сучка долбанная, — ни с того ни с сего после продолжительного молчания взвыл Григорий.

— Гриш, случилось что-то? — поинтересовалась мама.

— Случилось? Ты меня спрашиваешь, случилось ли? ДА, случилось. Я когда-нибудь пристрелю её мать! — ошарашил Григорий.

Мать, ранее безучастно стоявшая и взиравшая на эту картину со стороны, теперь же не знала куда себя деть от потрясения.

— Гриш, подожди, кого пристрелишь... Какую мать... Ничего не понимаю...

— Я убью эту нашёптывающую суку. — От слов Григория по моему телу прошли мурашки. — Эта мразь хочет разрушить наш брак.

Мама достаточно долго собиралась с мыслями, но всё-таки озвучила свой вопрос:

— Ты сейчас говоришь про мать начальницы?

— Мать начальницы... — Замер Григорий. — Она-то тут причём? — уже более спокойно спросил Григорий.

— Я сейчас про мать моей жены. — объяснил Григорий. А затем, выждав момент, разъярённо произнёс: — Эта паскуда у меня за всё ответит. Мало ей было самой гадости про меня за спиной говорить, нет, она теперь и жену пытается наставить против меня. Изменяю я ей, видишь ли! — воскликнул Григорий. — А кто работает, семью обеспечивает? Об этом что-то никто думать и говорить не хочет. Скоро и сын такими темпами будет мне претензии высказывать. Мол, что это ты — папка, маму обижаешь. Эта мерзавка и до него когти пустит! — подвёл итог Григорий. — Ладно она меня ненавидит, видать, клеймо на мне, но сын — это другое дело. Вся родня перед ней хвостом виляет, подлизываются, падлы. Я когда эту змеюку вижу, меня прямо-таки коробит. Особенно её вот эти "что-то ты давно не заходил", "а налево ходить не устал?". Да хоть направо, ей то что?! Просто жизнь мне пытается испоганить. Я уже к гадалке ходил, спрашивал, сколько ей осталось жить. 20 лет! Ещё 20 лет мне эту суку терпеть. Никаких нервов на неё не хватит, а ей хоть бы хны. Но ничего... Грязно играет, так и я не промах. Всем же легче станет, если её... самосвал собьёт. — Григорий прерывисто засмеялся. — Или...

— Гриш, что ты такое говоришь? — изумлённо спросила мама, искренне не веря в происходящее.

— Шучу я, шучу. — как-то неестественно произнёс Григорий. — Будь моя воля, я бы эту падаль...

Спустя пару секунд мама неожиданно вскрикнула и спиной, хватаясь за стены, попятилась в ванную, дверь которой была всё ещё приоткрыта. На шее красовался красный след, будто кто-то с силой сжал горло и постарался раздавить. Следы от пальцев отчётливо выступали, образуя между собой длинные линии, видом походившие на развилку дороги. Этот ужас надолго отпечатался у меня в памяти.

— П-прости, — извинялся Григорий, — что-то нашло на меня. Я, правда, не знаю что. Как-то случайно вышло...

Из его уст лились оправдания, мольбы, извинения. Всё перемешалось воедино, слилось в одну единую кучу. Было невозможно определить, что есть что. Григорий не останавливался, его словно как пса забили в угол, но он продолжал скалиться. Меня пробрал холод, напоминавший собою чудовищный кошмар, явившийся наяву. Я поставил трясущиеся ноги на табуретку и прижал их к себе, обвив руками коленки. Дрожь не останавливалась, хотелось ударить себя, привести в чувство неконтролируемое тело, так отчаянно пытавшееся загнать меня в состояние неконтролируемого ужаса. Мне вспомнился красный след на рубашке, с виду добродушный взгляд, противный запах изо рта, подарок, до сих пор лежавший в самом углу стола, но было слишком страшно, холодно...

Тело пронизывали воспоминания, вызывая приступ бесконтрольной паники, сладостно принявшей в свои безжалостные объятия. Старый воющий голос вновь взял вверх. "Убийца. Убийца. Убийца!" — твердил он без устали. "Ему нет прощенья!" — нашёптывал странный, неизвестный, чужой голос прямо над ухом. Я сжался в комок и закрыл глаза, потакая этому безумию в голове. "Вот так..." — источало "что-то" леденящим голосом. Я почувствовал непонятную тяжесть вдоль спины. Она неторопливо поднималась, окутывая тело своим бесчувственным хладнодушием. "Ва... Ня" — исходило от мрачного голоса.

Я открыл глаза и резко обернулся, по шее остро прокатилась ноющая боль, но никого и ничего не было, разве что кроме тени, спадающей в самом углу. Мне не хотелось поворачивать голову назад, оставшийся страх намертво сковал моё тело в свои прочные оковы, пусть даже они были лишь у меня в голове.

Меня привёл в чувство басистый, немного жалкий голос Григория, раздавшийся из комнаты.

— Я пойду, наверное, тогда...

"Что-то" меня отпустило. Я почувствовал сырую футболку, по телу струился безудержный пот, а разум всё ещё оставался замутнённым. Но кошмар закончился... Ведь так?