— Мам, эту коробку сюда?

— Да-да, поставь сюда.

Моё дыхание было неровным, а сердце бешено билось.

— Вот мы и дома! — сказала Мама, закрыв дверь на нижний замок.

В коридоре было едва ли развернуться. Всё свободное место занимали коробки, пакеты и какие-то свёртки, хаотично разбросанные где попало.

— Мам, можно я уже посмотрю на нашу квартиру? Ну пожаааалуйста.

— Вот помоешь руки — тогда и поговорим.

— Ну мам...

— Я всё уже сказала тебе. Хватит испытывать моё терпение! Марш мыть руки! 12 лет, а мозгов не прибавилось.

Я опустил глаза в пол и нехотя, еле перебирая ногами, поплёлся в ванную. Но спустя пару шагов сзади послышался голос:

— Ваня! — крикнула мама, немного потянув букву "я". — Ты меня в могилу что ли хочешь свести? Смерти моей хочешь?

Я обернулся, опустив голову ещё ниже, и попытался сквозь брови заглянуть в глаза.

— Боже, ну что за ребёнок?! Ты бы ещё сразу грязью всю квартиру обляпал!

— Но я ничего не сде...

— Ты своей головой вообще не думаешь? Она тебе для чего нужна? Чтобы только в телефоне в игры играть?

— Я ничего не сделал! — орал я.

— Всё. Неделю без телефона! Не прошло и двух минут, а ты меня уже выбесил. Неблагодарный.

— Я ничего не сделал! — истошно надрываясь продолжал орать я.

— Закрой рот. Тварь! — сказала мама, сопроводив свои слова резкой пощёчиной.

Щека пылала, а на месте удара образовалось красное, жгучее от боли пятно. Из глаз невольно полились слёзы. Расплакавшись, я невольно закрывал лицо руками: не хотел показаться слабым в глазах матери.

Мама несколько секунд стояла в полном смятении. В её глазах читалось равнодушие и какая-то отстранённая горечь чувств: то ли ненависть, то ли жалость.

— Прости меня. — почти без эмоций сказала мама, подойдя ко мне.

— Ых... — всхлипывал я, чередуя с едким плачем.

— Ты же знаешь, что я устала со всем этим переездом, замоталась. Ещё и ты... — проговорила мама, мягко поглаживая мой затылок.

Она касалась моей головы одновременно нежно и безучастно, словно оболочка осталась здесь, а мысли уже давно отстранённо блуждали, иногда прерываясь на попытку выдать заветное слово, которое бы устроило говорившего, но в сущности не несло в себе ничего.

— Ыф. — всё продолжал всхлипывать я, стараясь остановить слёзы.

— Неужели тебе не жалко родную маму?

Я продолжал плакать, уткнувшись лицом в мамино платье. Тепло, забота, мнимая безопасность — это всё так манило. Хотелось раствориться в этом.

— Чего молчишь? Не жалко — так и скажи.

— Ж-ж-жалко... — сквозь слёзы выговорил я.

— Тогда в следующий раз снимай обувь, перед тем как куда-то идти. Хорошо?

— Д-да. — промямлил я, попутно разуваясь.

Я уже скинул с себя первый кроссовок, как вдруг услышал:

— Ну кто же разувается прямо здесь? Ты же всю грязь с улицы домой понесёшь! — сказала мама. Она опустилась на корточки и уже мягче продолжила: — Давай помогу.

Мама поставила первый кроссовок на коробку с вазами, затем немного приподняла мою вторую ногу и аккуратно расшнуровала второй.

— Вот и всё, — сказала мама.

Мама вернулась обратно в коридор и поставила второй кроссовок рядом с первым.

— Не сложно ведь, да?

— Д-да. — сказал я.

Слёзы отступили, а голос стал более ровным. Лицо всё ещё хранило напоминание инцидента, но улыбка, озарявшая мои некогда заплаканные глаза, как будто давала понять: всё уже позади.

В одних носках я побрёл в ванную.

— Мам, как тут свет включается?

— Пощёлкай там разные переключатели, может, заодно и узнаешь, как в коридоре свет включить.

Всего переключателей на стене было два. Сначала я нажал на первый. В ванной медленно заморгала лампа, и спустя пару секунд она полностью загорелась.

— Вань, нашёл, как включить свет в коридоре? — окликнула меня мама.

Она стояла немного сгорбившись, пыталась снять туфли. В конце концов ей даже пришлось сесть на одну из коробок, чтобы не упасть. Туфли же всё равно не поддавались.

— Вроде да.

Я нажал на 2 переключатель, и повернул голову назад. В коридоре замигала лампа, очень похожая на ту, что недавно светила прямо надо мной. Я вернул свою голову в привычное для неё положение и медленно вошёл в ванную.

Слева стояла старая советская стиральная машинка. В углу находилась ванная, с каким-то странным налётом, очень походившим на ржавчину. Бирюзовая плитка, на которой виднелась небольшая плесень, облепила почти всю комнату за исключением небольшого окна, впускавшего в комнату крупинки тусклого света. На нём виднелись следы от грязных, засаленных рук, которые в свою очередь скрывали небольшую трещину, расползающуюся в левом уголке. Занавеска, такая же тусклая, как и плитка, болталась на измученной временем гардине.

Справа висели шкафчики, на них уже потрескалась краска, а ручки были столь замызганы, что даже один взгляд на них мог отбить желание когда-либо пользоваться ими. Около ванной находился умывальник, который в свою очередь был довольно чистым. Единственное, что могло отбить желание когда-либо прикасаться к нему, это то, что кран был полностью покрыт какими-то странными пятнами, буквально въевшимися в него за долгие годы.

Я неспешно подошёл к крану и повернул вентиль. Вода небольшими комками прыснула в раковину.

— Мама, тут вода чёрная! — крикнул я с удивлением.

— Ты что открыл кран в раковине?

— Да, — немного смущённо ответил я.

— Выключай немедленно! — выкрикнула мама из коридора. — Там ржавая вода.

— Что? — Не расслышал я.

— Выключай живо!

Я быстро закрутил вентиль и уставился на уходящую в сифон воду.

(Сифон – специальное устройство, применяемое для отвода воды)

— Выключай давай! Выключай!

— Мам, я уже выключил, — крикнул я из ванной.

Мои слова прошли мимо маминых ушей.

— Ты меня не слышишь? Выключай! Я кому сказала?!

— ДА ВЫКЛЮЧИЛ Я! — уже верещал я.

Мама выждала небольшую паузу, словно хотела очнуться от недавнего шока.

— Поглядите на него, — сказала мама с едким смешком в голосе, — хозяином себя здесь почувствовал? Ну-ну.

Где-то в горле остановились все слёзы. Обида на произошедшее держала мёртвой хваткой. Что-то жгучее охватывало все мои чувства. Наконец я собрал все внутренние силы и ответил:

— Но я не па...

Хоть я и не успел закончить фразу, мама пришла в неистовую ярость.

— Не смей произносить его имя. — перебила меня мама. — Слышишь? Не смей! Такого идиота, как ты, давно уже пора сдать в детдом. — По голосу было слышно, что мама чуть ли не задыхается, но её поток слов так и не собирался останавливаться. — С тобой нервов не напасёшься. И до гроба доведёшь, если волю дать. Ну, чего молчишь? — спросила мама, но я так ничего и не ответил. — Хочешь — оставайся здесь один, раз такой главный.

Сказав эти слова, мама оставила тщетные попытки снять туфли и, провернув пару раз в обратном направлении замок, на который была закрыта входная дверь, ушла, с треском хлопнув входной дверью.

Так я остался совсем один.

***

За окном уже было темно. Я сидел на драной кухонной табуретке, у которой облезла одна ножка. Справа от меня стояла белая кухонная тумбочка. Выглядела она непримечательно: потрескавшаяся краска, грязный, немного пыльный вид, недавно сплетённая паутина, соединявшая две дверцы вместе, полустёртые надписи, след от которых был виден на свету, сломанная ножка, из-за которой вся конструкция была под наклоном, но благодаря неровному полу в целом смотрелась ровно, и какие-то масляные подтёки, слегка видневшиеся на самых краях. Справа от тумбочки стояла газовая плита идентичного цвета, на решётку которой опирался продолговатый чайник керамического оттенка.

Сверху, по центру правой стороны кухни, находился навесной шкаф для посуды. Внутри находилась подставка для сушки, годами собиравшая всю влагу, которая в итоге превратилась в какую-то липкую смесь, больше походившую на подтёки старой, не качественной краски. Слева от меня стоял маленький деревянный стол, рядом с которым расположились две обшарпанные табуретки. Сзади меня висел умывальник, на котором находились губка и банка с содой. Под окном, снизу, рядом со мной, притаился "хрущёвский холодильник".

("Хрущёвский холодильник" — просторная ниша под подоконником)

— Эх... — вздохнул я.

Матери до сих пор не было.

— Ещё и телефон разрядился, даже не позвонить, — разочарованно сказал я.

Зарядник лежал в какой-то из коробок, так что все мои поиски в итоге оказались тщетны. Теперь же телефон просто лежал на кухонном столе. Бесполезная вещь. Я снова заглянул в окно. В этот момент на улице зажёгся фонарный столб.

Неужели мама никогда больше не вернётся сюда? Наверное, я ей просто не нужен. Окно снова захватило мой взгляд. Слева, справа, даже снизу, я ждал маму откуда угодно. Верил, что она придёт, что меня не сдадут в детский дом, что мы будем снова счастливы, как было до смерти папы. Мне казалось, что вот сейчас откроется дверь и на пороге покажется мама. Внутренний голос твердил: "Она придёт, придёт". Но мамы всё не было и не было.

— М-мааамаааа, — сквозь слёзы твердил я.

Я положил руки на стол, образовав собственную крепость, опустил голову и залился горькими слезами. На душе было холодно и страшно, мрачный кухонный свет обволакивал мои волосы, темнота же закралась в самое сердце. Я предлагал и отвергал, думал и рассуждал, вёл дискуссию сам с собой, соглашался, снова плакал. Было лишь одно желание: забыть всё это, как кошмарный сон.

Так, в полном одиночестве, я и заснул на подоконнике.

***

Меня разбудил звук того, как кто-то открыл входную дверь. Хотя она и не была заперта, однако её петли не были смазаны, так что любой вход или выход через неё сопровождался каким-то едким скрипом.

— Мама! — от радости закричал я и побежал к двери.

Я совершенно позабыл смотреть под ноги настолько, что почти упал, зацепившись за какую-то коробку, почему-то валявшуюся чуть ли не в центре прохода. И кто её только так поставил?

Я был готов броситься, поцеловать маму, сказать ей, что больше не буду себя плохо вести. Но от удивления у меня даже немного приоткрылся рот. На пороге стоял какой-то мужчина. Его куртка была расстёгнута, а из под неё выбивалась рубашка, измазанная красными пятнами.

Маньяк! Бандит! Насильник! Или, может, какой-то серийный убийца, который убивает детей? Грабитель, что решил украсть что-то из нашей квартиру? Но у нас даже красть толком нечего. Оставался один вариант — убийца. Меня прошиб холодный пот. Я был готов закричать, убежать, спрятаться от ужаса, что рисовало моё воображение, но вместо этого не мог даже пошевелиться. Я словно оказался одним целым с полом, а страх полностью сковал моё тело. Внезапно я услышал знакомый голос:

— Проходи-проходи, только у меня тут не прибрано немного.

Мужчина тяжёлыми шагами ступил в коридор.

— А это тот шкет, о котором ты мне говорила? — поинтересовался незнакомец, из-за спины которого показалась мама, тут же закрывшая за собой входную дверь.

Я был в ступоре. Неужели мама с ним за одно, и это моё наказание за то, что я расстроил её? Я до сих пор не шевелился и просто смотрел, что будет дальше.

Незнакомец подошёл ко мне и протянул руку. Всё, мне капец.

— Ну же, пожми руку Гри. — Ик. — Горию. — сказала мама, видя моё замешательство.

Я осторожно протянул свою руку. Григорий крепко сжал её. В этот момент мне показалось, что продлись это рукопожатие даже на секунду дольше, то я бы взвыл от боли, а моя кровь бы просто остановилась.

— Славный у тебя малый, — сказал Григорий, легонько потрепав меня по голове.

Изо рта мужчины как-то странно пахло. Наверное, он съел что-то не то. У меня было так же после маминого супа, так что я совсем не удивился этому.

Мужчина больше не казался мне каким-то злобным. Наоборот, он даже по-своему похвалил меня. Видимо, я прошёл его проверку. Однако красные пятна до сих пор настораживали меня, но я уже не придавал им такого большого значения.

— Алин, где тут можно руки помыть? — обратился к моей матери Григорий, предварительно скинув с себя свою тонкую куртку.

— Вперёд и на право. — скомандовала мама. А затем добавила: — Только воду в раковине не включай, в ванной руки помой.

Григорий пошёл по намеченному маршруту, но его нога зацепилась за ту же коробку, что и моя.

— Кто вообще ставит коробки в проходе? — задал риторический вопрос Григорий и с силой пнул коробку, тем самым высыпав её содержимое на пол.

Я быстро подбежал к маме и шёпотом спросил:

— Мам, а это кто?

— Как кто? Я же сказала, это Григо. — Ик. — Рий.

В этот момент Григорий включил воду и запел какую-то песню:

— Прощай, родная... Родная, прощай...

Хотя из-за воды, трескавшейся об ванную, был слышен небольшой шум, голос Григория всё равно звучал достаточно громко и можно было расслышать каждое слово.

— Мам, а почему он не разулся? — с удивлением в голосе поинтересовался я.

— Ну не разулся, так не разулся, с кем не бывает. — Пожала плечами мама и наконец сняла последнюю туфлю, которая, к слову, далась ей тяжелее всего.

Сказать, что я был в шоке от происходящего — ничего не сказать. В ступор впало всё моё тело одновременно с мозгами и вопросами.

— Чего стоишь, рот разинув? — спросила мама. — Принимай презент.

Мама протянула мне чупа чупс и шёпотом, почти у самого уха сказала:

— Это от Григория.

— Спасибо, — лишь вымолвил я и взял в руки подарок.

Почти с самого утра в моём желудке не было и росинки, не считая той гречки, которую мы съели ранним утром, ещё до нашего переезда сюда.

— Погнали, родная... Родная, погнали... — завывал Григорий.

— Мам, а мы будем ку...

— Я рубашку тоже простирну, хорошо, Алин? — спросил басом Григорий, тем самым перебив меня.

— Хорошо, — сказала мама и пошла по направлению к Григорию.

— Мам, а как...

— Позже поговорим. — Отмахнулась мама.

Мой живот уже даже не болел от недостатка еды. Внутри лишь было какое-то пустое ощущение, притупляющее боль.

Так как все в итоге были чем-то заняты, я побрёл на кухню, чтобы съесть чупа чупс, этикетка которого пестрила буквами: "Со вкусом киви". Мой взгляд привлекли валяющиеся на полу вещи.

Так, крупа, ёлочные игрушки, о, зарядник. И кто только его сюда положил? На полу валялись ещё какие-то вещи, но мне уже было на них всё равно. Я поднял зарядник и быстро отыскал на кухне розетку, благо она была прямо над столом. Вот и всё. На экране телефона что-то замелькало, и появился приветственный экран с логотипом компании.

Григорий, который, видимо, уже застирал рубашку, вышел из ванной.

— Родн... — Прервался Григорий. Он остановился, разглядывая ёлочные игрушки, а потом авторитетным тоном заявил: — Так это ж советские, как пить дать триста рублей за каждую, может, больше.

Я оглянулся — и обомлел. Григорий стоял полуголый и тщательно рассматривал ёлочные игрушки.

— О, подарок мой, — без капли смущения произнёс Григорий, глядя на чупа чупс.

— С-спасибо... — лишь вымолвил я.

Григорий массивными шагами подошёл ко мне, попутно чуть не наступив на те самые игрушки, и, положив руку мне на плечо, сказал:

— Ни в чём себе не отказывай, браток.

— С-спасибо, — ещё тише чем прежде опять произнёс я.

Было непонятно, шутит он или нет. У него был непроницаемый вид. А в его глазах не было даже проблеска на игривую шутку или неудачный анекдот. Прямо-таки человек-загадка.

Следом из ванной вышла мама.

— Гриш, пойдём? — спросила она, небольшим кивком головы указав на единственную другую комнату.

Телефон наконец-то показал приветственный экран, а Григорий, всё-таки наступив на ёлочную игрушку, поплёлся за мамой. Хотя он даже и не заметил, что на что-то встал. Или просто сделал вид.

Я провожал взглядом мужчину, которого ранее принял за убийцу. Неужели Григорий — мой новый папа? Раньше никакие мужчины не заходили к нам и уж тем более не вели себя, будто они находятся у себя дома. Может, я бы и хотел, чтобы Григорий оказался моим новым отцом. Он... нормальный.

Словно прочитав мои мысли и осознав, что я размышляю о нём, Григорий повернул ко мне голову и сказал:

— У моего сына вроде такой же телефон. — И пошёл дальше.

***

Наверное, у меня скоро появится братик. Главное, чтобы сыну Григория было столько же лет, как и мне или чуть-чуть больше, не хочу быть нянькой. Будем вместе играть в игры на телефоне и всех побеждать, потому что нас будет двое...

Мою фантазию прервала мама, которая, по всей видимости, очень спешила, так как тоже наступила на какую-то из ёлочных игрушек, всё ещё разбросанных по полу. Я нарочно не убирал их с дороги, так как хотел, чтобы мама тоже раздавила хотя бы одну, а лучше несколько. Вот бы классно-то было! А я маму бы поругал за это, а то только мне всегда достаётся... Будто один всегда виноват! Несправедливо как-то это.

Мама остановилась прямо в проходе, тем самым заменив собою дверь.

— Мама, а ты насту... — с довольной ухмылкой сказал я.

— Не выходи из кухни, пока тебя не позовут, — перебила мама. — И дверь не открывай. Понял меня?

— Хорошо, — немного озадаченно произнёс я, а затем добавил: — Ты, кстати, вста...

— И долго ты будешь смотреть на игрушки? — холодным и немного грубым тоном произнесла мать, посмотрев под ноги. — Вот, погляди, уже раздавил. Будешь новые сам покупать!

— Мам, но это сначала Григорий на них встал, а потом ты, — оправдывался я.

— Так это я ещё, оказывается, виновата! Растишь его, растишь, а потом ещё и виноватой становишься.

Я ненароком опустил взгляд.

— Прости, мам, я сейчас всё уберу, только не ругайся, пожалуйста, — тихо сказал я и направился к злосчастным ёлочным игрушкам.

— И как тут не ругаться с тобой? Ты же на зло это делаешь, да? — продолжила мама, а затем, понизив голос, сказала: — Мы могли эти игрушки Григорию продать, раз они какие-то там особенные. Он же сам что-то про них говорил, сболтнул лишнего, наверное. Цц. — с досады цокнула мама. — Вот если бы все они ещё целые были. — В воздухе на какое-то мгновение повисла небольшая пауза. — Ладно, ты, как только он уходить соберётся, подойдёшь к нему и скажешь, чтобы, мол, платил за игрушки, а мы, так уж и быть, продадим ему этот раритет не за триста рублей, а за двести девяносто.

— Алин, ты там скоро? — крикнул Григорий из комнаты. — Я уже готов.

— Уже иду. — громко сказала мама, а потом уже шёпотом продолжила: — И пусть за раздавленные тоже заплатит, скажешь, что он на них наступил, когда здесь шастал... в общем, придумаешь что-нибудь. — сказала мама с ноткой сомнения в голосе. — Врать у тебя хорошо получается.

— Алин, ну ты долго ещё? — крикнул Григорий с явным нетерпением в голосе.

— Иду я, иду. — крикнула мама в ответ.

Мама наигранно вздохнула и опять впилась меня взглядом.

— Чтобы за дверь не ногой. Понял? — спросила мама.

— П-понял, — неуверенно ответил я.

Мама с небольшим грохотом закрыла дверь и удалилась в комнату.

— Ну наконец-то. — послышался из-за двери голос Григория.

Спустя какое-то время послышался нарастающий звук.

— Мм-м...

Я уже почти убрал все ёлочные игрушки обратно в коробку. Красные шары, переливающиеся сосульки и огненная звезда — всё было таким ярким, волшебным, новогодним. Я рассматривал каждую игрушку, вертел её в руках, смотрел на собственное отражение и по-детски хихикал.

— Д-да, ещё — ещё! — Слышалось из комнаты. Звук становился громче, а главное чётче.

Мишура, немного переплетённая между собой, покрывала низ коробки. Среди всех этих пёстрых сугробов притаились бумажки, нацепленные на ниточку и раскрашенные неумелой рукой.

— Возьми меня! Ах-х...

Красивые снежинки на крышке коробки образовывали плетёный узор. Шершавая поверхность картона немного рябила пальцы.

— Аааа. — Доносились громогласные крики матери.

Громче и громче. Словно кто-то надрывается. Меня окутало странное ощущение непонимания, страха перед неизвестностью. Но дверь я так и не открыл, просто застыл с ёлочной игрушкой в руках.