ГЛАВА 4

— Госпожа, госпожа! Проснитесь!

Голова раскалывалась так, будто вот-вот треснет. Хотя нет, болело не только в голове.

Я оттолкнула человека, трясшего меня за плечо и что-то кричавшего прямо в ухо, затем прикрыла лицо ладонями.

Тело словно переломали.

Если уж падать, то хотя бы на кровать — но нет, пришлось грохнуться на пол. Так и проспала, прижавшись головой к двери, поэтому неудивительно, что всё ныло.

Когда пульсирующая боль немного утихла, я убрала руки и открыла глаза.

Горничная, встретившаяся со мной взглядом, вздрогнула и отступила на полшага.

— Госпожа, почему вы здесь спите?

— В кувшине не было воды, — мой собственный голос звучал жалко даже для меня.

Я прокашлялась, пытаясь привести его в порядок. Бесполезно.

— Но зачем же вам самой идти? Вы бы позвали меня! — Горничная отчитывала меня, будто провинившегося ребёнка.

Её голос отдавался в висках, и голова снова заныла.

Я махнула рукой, словно отмахиваясь от надоедливой мошки, и пробормотала:

— Замолчи и помоги подняться.

— Э-э?.. Да, конечно.

Благодаря её поддержке я добралась до комнаты. Опустившись на кровать, я повернулась к окну.

Шторы были плотно задернуты, и свет не проникал внутрь.

Горничная, проследив за моим взглядом, быстро раздвинула их. На улице ещё стоял предрассветный мрак.

— Который час?

— Шесть утра, госпожа.

— Значит, пора начинать готовиться. — Я провела пальцами под глазами.

Сегодня я должна была стать самой прекрасной, самой ослепительной.

Стать Шарлоттой.

На подготовку уходило немало времени.

Я всегда вставала на рассвете, чтобы успеть облачиться в роскошь с головы до ног. Поэтому визит горничной в столь ранний час не был неожиданностью.

Голос не возвращался, и я поднялась, дотянувшись до кувшина.

Он, как и следовало ожидать, был пуст.

— Госпожа, я… — горничная, закончив со шторами, приблизилась.

Я молча смотрела на неё, затем подняла кувшин выше.

Она замерла в замешательстве.

Я, не меняя выражения лица, наклонила сосуд — так, словно собиралась вылить воду ей на голову.

Горничная окаменела. Но никто не промок.

— Я же сказала - воды нет.

— …Действительно.

— И это всё, что ты можешь сказать?

Те, кто не знал меня, считали, что герцог Рюнне держал меня взаперти, словно хрустальную куклу, заменяющую умершую дочь. Боялся выставить напоказ даже волосок. Но реальность не имела ничего общего с романтическими домыслами.

Меня растили для этого дня.

Красивая кукла, которую можно сломать и выбросить. Верный пёс, покорный воле семьи.

Таково было моё место в доме Рюнне.

И слуги знали это.

На словах они называли меня «барышней», но их поступки выдавали пренебрежение.

Даже сегодня, в день моего отъезда во дворец. Я помнила эту горничную — ту, что в первый раз, когда я упала, отскочила подальше, чтобы кровь не испачкала её платье.

Помнила её взгляд — без тени беспокойства или растерянности.

— Простите…

— …

— Это моя вина, госпожа.

Моё молчание затянулось, и она снова залепетала извинения.

Видимо, её смутило, что тихоня вдруг заговорила. Страх проглядывал в каждом её движении.

— То есть ты признаёшь свою ошибку?

— Да, госпожа. Всё это моя вина.

— Раз сама призналась - сама и выбери себе наказание.

— …Что?

— Ты же сказала, что виновата. Значит, должна быть наказана.

Горничная округлила глаза - она не верила своим ушам.

— Неужели ты думала, что признание — это всё, что от тебя требуется?

— Н-нет, конечно нет!

— Тогда решай. Какое наказание ты заслуживаешь?

Ответа не последовало. Хотя она не говорила ни слова, было видно, как лихорадочно работают её мысли.

Если выберет слишком мягкое наказание — я разозлюсь и сделаю хуже. Если слишком строгое — боится, что его действительно применят.

Очевидно, золотой середины она не находила, и пауза затягивалась.

А чем дольше молчала, тем сильнее дрожала. Бесконечно тянуть было нельзя — она это понимала.

Я наблюдала за ней, не меняясь в лице.

Под моим взглядом она побледнела ещё больше. Наконец я сунула кувшин ей в руки.

Она растерянно уставилась на меня.

— Принеси воды.

— …Простите?

— Ошибки нужно исправлять. — Я и не собиралась её наказывать.

Для слуг дворяне были почти что небожителями. Если император — бог, то герцоги — его приближённые.

Даже будучи приёмышем, я оставалась Рюнне. Халатность слуг заслуживала наказания. Но с первого дня в этом доме ко мне относились именно так, и я сама считала это нормой.

Пренебрежение исходило не только от этой горничной. Все в особняке Рюнне вели себя так же. Если бы я решила наконец спросить с них за годы унижений, мне хватило бы одного намёка на власть. Даже пустого титула.

Но я ничего не сделала. Это была моя вина. След, оставленный мной — той, что ничего не понимала.

Было ли справедливо наказывать их за мелкие пакости, на которые я сама закрывала глаза?

Что бы я ни сделала, это было бы просто подавлением силой имени, от которого я хотела уйти.

Смешно — пытаться вырваться из тени семьи, используя её же власть.

Я смотрела, как горничная метается в нерешительности.

Главное для меня было впереди. Я уходила, чтобы начать новую жизнь.

— Живо. — Моё нетерпение заставило её двигаться быстрее.

Прижав кувшин к груди, она выскользнула из комнаты. Как только дверь закрылась, я снова опустилась на кровать.

Догадывалась ли она?

О тех муках, что пронеслись в её голове за этот миг? О страхе, превратившем секунду в вечность?

Её переживаний мне хватило.

Она никогда не узнает.

Просто решит, что я странно себя веду перед отъездом.

Рассвет постепенно рассеивал тьму. Я сидела, наблюдая за слабым светом в окне, пока горничная не вернулась с полным кувшином.

Тогда я начала готовиться.

В шестой раз.

Я облачалась в этот наряд в шестой раз.

В прошлые пять раз сидела, напряжённо следя за каждым движением слуг. Но теперь всё иначе.

Мой взгляд ничего не менял.

Я просто клевала носом, просыпаясь лишь затем, чтобы попросить воды. С каждым пробуждением в зеркале отражался всё более прекрасный образ.

Но он не трогал меня.

Время шло, солнце поднималось выше. Я уже почти задремала, как курица на насесте, когда горничная осторожно разбудила меня.

В комнату, где суетились лишь служанки, вошёл гость.

Я знала, кто это.

Даже если бы не знала — ледяная атмосфера выдала бы его. Зевнув, я посмотрела в зеркало.

Там стояла герцогиня Рюнне.

— И это вместо удобной кровати ты спала у двери?

В зеркале отражался её холодный взгляд. Как всегда, в нём читалось презрение.

— Сколько ни упрямься, сегодня ты отправишься во дворец.

Она повторяла слова Ремиджио.

И я знала: пока я не сбегу из этого особняка, мой путь лежит во дворец. Так было решено с момента моего усыновления.

Разве не для этого меня взяли?

Я пристально смотрела на герцогиню в зеркале, затем задала вопрос, ответ на который уже знала:

— Разве я не могу не ехать?

— Ты что, испугалась?

— Нет.

Все думали, что я боюсь императора. Точнее, боюсь, что умру безрассудной смертью от руки безумца.

Смерть.

Само это слово не имело для меня значения.

— Я не боюсь умереть.

— Тогда чего же ты боишься?

— Разве я выгляжу испуганной?

Мой вопрос повис в воздухе, оставшись без ответа.

Перевод: Капибара